Ошибка прошлого

Каждый совершал ошибки со своим лучшим другом, о которых потом стыдно вспоминать. Нелепые признания, сказанные на пьяную голову, глупые пари, заканчивающиеся травмами, мелкие предательства, что грызут душу годами. У Кости и Саши была ошибка другого порядка, не просто момент, а целая эпоха. Десятилетие, которое оно предпочли бы вычеркнуть из своей памяти. И они действительно старались не касаться этих тем, даже не давали себе и шанса вспоминать хоть мгновение. Забыть все то липкое, дурманящее и разваливающиеся временем и обстоятельствами. Девяностые.

***

В тот вечер, в ноябре 1995-го, в квартире Уралова пахло олифой и пылью. Он сидел на кухне, склонившись над разобранным паяльником, но руки не слушались - пальцы, привыкшие к точной работе, дрожали от усталости и чего-то еще, чего он не хотел показывать никому. За окном медленно темнело, окрашивая серые пятиэтажки в сизый унылый цвет. Многие заводы города встали на "неопределенный" простой и это не внушало чувства стабильности в городе. В воздухе так и висело слово "банкротство", но его не произносили работяги вслух, как не произносят имя виновника всего происходящего - все итак его знают. В половине восьмого раздался стук. Не в дверь — в оконное стекло со стороны улицы. Три четких удара и два глухих — старая условность между ним и Шурой, чтобы тот мог пробраться в квартиру без лишних перешептываний бабок с одной лестничной клетки, ибо Уралов не внушал им доверия от слова совсем. Костя тихо вздохнул и подошел к окну, отдергивая старенький шпингалет, и оконная рама тихо скрипнула, впуская в квартиру ледяной поток воздуха. На улице стоял Александр, собственной персоны. Без шарфа, в потрепанной куртке. Лицо его было еще более бледным от холода, но вот глаза — те самые, мутно-серые и будто нереальные - смотрели с какой-то виной и надеждой одновременно. — Приемный пункт макулатуры работает? — спросил он, и уголки его губ дрогнули в намеке на улыбку. — Закрылся еще как неделю назад. — в том же тоне ответил Костя, протягивая руки, чтобы его друг подтянулся и залез. — Залезай давай, дурак, а то в конец замерзнешь. Думской протиснулся в проем, неуклюже сбросил на пол небольшой и потрепанный кожгалантерейный саквояж. От него пахло старым вагоном поезда и дешевой кожей. — Прости-прости, что без предупреждения. У меня, ну, в Питере, дышать уже нечем. Нагреб проблем, теперь ухожу на дно, пока не стихнет буря. — Здесь, знаешь ли, проблем не меньше, — пробурчал Екатеринбург, но уже поспешно скрылся на кухне, чтобы поставить чайник с водой кипятиться. — Есть варенье! Вишневое, с косточками правда... Бабка из соседнего подъезда всучила, мол ей некуда девать это добро...

***

Они сидели за кухонным столом, пили чай из граненных стаканов. Варенье было густым и слегка кислым. Саша ел аккуратно, выбирая косточки и складывая их на краешек чайного блюдца. Его движения, обычно такие отточенные, теперь были словно в замедлении, будто он находился под тонной воды. А Костя же молча наблюдал за своим другом, подмечая про себя, что внешний вид Петербурга становится все хуже и хуже: сильно впалые щеки, костлявые пальцы и болезненно худые запястья... Завязать бы ему с этой гиблой привычкой, но Уралов не вмешивался. Все же дело личное, его никто не заставлял начинать яростно употреблять всякую дрянь. Надо срочно разбавить эту напряженную тишину! — Как дела на "культурном" фронте? — спросил он наконец. — Фронт пал, барыжить произведениями искусства стало сложнее, так как на рынке сбыта неразбериха такая, что мне пришлось влезть в еще большую чернуху. Вот и втопил к тебе, подальше. На время, ты ж не против все равно. — Шура говорил ровно и буднично, но его пальцы теребили край скатерти, чтобы скрыть сильную дрожь. Он всю дорогу терпел, чтобы не закинуться чем-нибудь по пути. И это давало о себе знать. — А у тебя как дела обстоят? — Да также, откровенно херово, Шур. Снова, вон, рисую. Уралов кивнул в сторону комнаты, где у окна стоял мольберт с неоконченным пейзажем — зимний лес за окном избушки, первый снег на пушистых лапках елей. — Дашь рассмотреть поближе? — Потом, сначала согрейся и хоть немного поешь, а то на тебя подуешь — улетишь отсюда. Наступила пауза, но в ней не было неловкости оттого, что попытка в диалог провалилась с позором. Эта пауза просто была тяжелой для них, она обычно возникает между людьми, которые знают друг о друге слишком много, чтобы говорить о пустом, и слишком мало, чтобы говорить о действительно важном. И. чтобы разбавить эту атмосферу, Думской потянулся к своему саквояжу, чтобы достать оттуда кое-что. Достать то, что наконец-то перебьет его едва сдерживаемый тремор и поможет стать менее напряженным. Он также мысленно сделал ставку на то, что и его драгоценный друг не откажется от подобного метода расслабления. Все равно попытки Екатеринбурга бросить курить повальные пока что, а значит легкий косячок ему точно не навредит, тем более... Он уже пробовал траву, когда приезжал к Шуре, дабы убедиться, что тот вообще жив. Пожарившись немного внутри, Питер наконец-то достал маленький холщевый мешочек, затянутый каким-то оборванным и грязным шнурком, видимо от собственных кед. Но это не суть важно. Думской развязал его с ожидаемой для Кости нежностью, будто он держал в руках ценную реликвию, трофей. — Помнишь, в девяносто первом, у меня, в том заброшенном и полуразрушенном складе? Мы тогда что-то перебрали с алкоголем и потащились за... — Помню, — перебил его Костя. Он помнил. Теплую июльскую ночь, запах хвои и речной воды, и тот самый запах травы, от которой сначала заходишься ужасным кашлем, до тошноты, а потом заливаешься громким смехом. Тот самый запах, когда даже звезды в небе будто ближе к тебе и их можно коснуться рукой. Тогда это казалось им целым приключением, неосознанным побегом от тяжелого разговора по пьяни, которого они, впрочем, так и не избежали. Зато теперь их связь восстановилась. И, с какой-то стороны, это радовало Уралова, но с другой... Может им стоило выбрать иной момент? Момент, когда и страна будет спокойной? Но что бередить недавнее прошлое, если это произошло, то так и надо. Судьба предрешила более жестоким методом. А Шура уже высыпал содержимое мешочка на газетный лист. Засушенная зелень была неоднородной: где-то темнее, где-то светлее, с маленькими веточками и семенами. Он начал методично, с почти хирургической точностью очищать ее от лишнего мусора. Его длинные пальцы двигались уже увереннее, ведь долгожданное чувство не за горами. Дай наркоману намек на скорый прием дозы — и вы увидите как он с поразительной скоростью меняется на целеустремленного и активного человека. — С того же места. Только вот... качество хуже, оно и не удивительно. — Может все же не надо, Саш? — Надо. Иначе зачем я вообще тащился до сюда? Чтобы гонять с тобой чаи, да искусством твоим наслаждаться? — в его голосе впервые за долгое время промелькнула та самая знакомая и до боли на сердце родная дерзость, от которой у Кости всегда сжималось что-то внутри. Ценил он эту черту характера в друге. — Просто на один вечер, чтобы отдохнуть вместе. Не ломайся как целка. Я знаю, ты и сам мысленно не против. Константин смотрел, как те же пальцы, что когда-то виртуозно выводили сложнейшие пассажи на фортепиано, теперь скручивают небрежную и толстую самокрутку. Ритуал был почти медитативным. Саша прикурил от газовой конфорки и сделал первую глубокую затяжку, почти мгновенно срываясь на сильный кашель и протягивая раскуренный косяк Косте. — Кх-кхе-кх-кх... На. Старая школа. И тут Уралов подвис на мгновение в сомнениях. Вновь пойти на поводу у друга или все же оставаться в трезвом уме, чтобы проследить за ним? Но рука оказалась быстрее, подрагивающие от волнения пальцы обхватили самокрутку и поднесли ее к губам. Глубокий вдох и такой же резкий, сухой кашель. Горло обожгло, а глаза предательски заслезились. Первая глубокая затяжка — едкий дым, знакомый горьковатый вкус. Вторая — легкое головокружение, будто мир слегка накренился. Третья — тихий, теплый вал, накрывающий сознание. Все, что до этого было болезненным и серым смягчилось немного, отошло слегка на задний план. Это постепенно становилось неважно, но вот теплый свет лампочки под абажуром, игра теней на стене и шумный, медленный вздох Думского стали более важны. — Лучше? — спросил Саша. Его голос звучал будто из другого конца теплой и полутемной квартиры, хотя он находился буквально напротив. — ...Лучше, - ответил хрипло Екатеринбург. И это была чистая правда. Мир не стал прекраснее, он просто стал проще и легче для восприятия. Барьеры между "надо", "должен" и "стыдно" растворились, оставив после себя лишь смутное и приятное "есть". Есть этот кухонный стол, есть чай с вишневым вареньем, есть он — Саша, лучший и, пожалуй, единственный друг, чье присутствие всегда было для Константина чем-то вроде тихой гавани. За первой пошла вторая, а за второй и третья. Теперь и их разговор пошел иначе, не о проблемах, а о пустяках и приятных воспоминаниях из далекого прошлого. О том, как в более юном возрасте Саша пытался научить Уралова французским стихам, а тот вместо этого водил его по заброшенным рудникам и показывал, как добываются ценные ископаемые для страны. О первой поездке в Москву и о том, как Костя все боялся опозориться в глазах Московского. Они смеялись над этим громко и так по детски чисто. Дурман в крови делал воспоминания ярче, а настоящее — мягче. — А помнишь, как ты меня от тех простолюдинов у реки отбивал? — выпалил вдруг Питер, глядя куда-то поверх головы Константина. — Мне было, наверное, лет двенадцать по человеческим меркам. Ты тогда такой грозный встал, весь в грязи и ссадинах, и сказал: "Он под моей защитой!!" А у самого еще голос такой писклявый был, ха-ха-ха!! — Врешь! — фыркнул Костя, но почувствовал, как по его щекам разливается теплый румянец. — Я просто мимо проходил... — Врешь сейчас ты! Ты тогда прекрасно знал, куда я пойду. Потому что я, дурак, на спор заявил, что один в незнакомой мне местности до реки дойду. Они переглянулись. И в этом взгляде, в этой общей и теплой ностальгии что-то щелкнуло. Александр потянулся через стол, чтобы поправить прядь двухцветных волос, выбившуюся у Кости на лоб. Жест был неожиданным для них обоих. — Волосы у тебя всегда такие... особенные, — пробормотал он. — Как будто в тебе и правда две стороны света живут. Уралов замер. Прикосновение было лёгким, как дуновение, но оно прожигало кожу. Он поднял свою руку и осторожно накрыл ею руку Саши, все еще прижимающуюся к его виску. Ладонь Питера была холодной и такой… тонкокостной. — Замёрзли пальцы, — хрипло сказал Костя. — Вечно мёрзнут, сам знаешь же. Они так и сидели, глядя друг на друга через стол. Тишина была уже не тяжёлой, а звенящей и наполненной невысказанным. Травка сделала свое дело — убрала страх, оставив только любопытство и ту самую, давнюю, всегда тлеющую где-то в глубине привязанность, которую они оба так тщательно хоронили под слоями иронии и личных проблем в прошлом. Александр первым встал, но не для того, чтобы уйти. Он обошел стол и встал рядом со своим другом. Теперь он был выше, но не доминировал — просто был рядом. Костя почувствовал его запах вблизи: дым, одеколон, вишнёвое варенье и что-то неуловимо свое, родное, «сашино». — Я соскучился, — тихо сказал Думской. Слова вырвались сами по себе, обнажая горькую правду, и было совершенно плевать, что это звучит так сентиментально. — По тебе. По этому. По тому, как мы можем просто проводить время вместе… Уралов ничего не ответил. Он просто обнял его за талию, притянул к себе и уткнулся лицом в живот, чтобы скрыть свои эмоции, что сейчас были так открыты. Шура вздрогнул, но ответил на объятия, опустив руки на широкие плечи Кости, пальцы вцепились в ткань фланелевой рубахи. — Господи, Костя... — он прошептал, и голос его окончательно сорвался. Потом все произошло само собой, будто по накатанной. Екатеринбург просто поднял голову и дернул Сашу на себя еще больше, чтобы как можно быстрее поймать чужие губы своими и оставить на них явно несерьезный и совсем невменяемый поцелуй. Он был таким неуверенным, что должен был закончиться здесь и сейчас, но ответ нашелся также резко и быстро. И это стало их первым шагом в огромной ошибке, о которой они будут бояться вспоминать. Не отрываясь друг от друга, спотыкаясь по пути, они добрались до дивана в гостиной, задев случайно по пути мольберт с недописанным пейзажем. Холст с зимним лесом мягко шлёпнулся на пол, но им было не до того. Одежда снималась медленно, с паузами, с тихим смешком над неподатливой пуговицей. В каждом их действии читалась постыдная слабость — невыносимая и щемящая нежность, которую они позволяли себе впервые за все триста лет знакомства. Шура первым нарушил эту последнюю границу. Его пальцы, все еще ледяные бесцеремонно и бесстыдно двинулись вверх по обнаженному торсу. Костя вздрогнул от прикосновения к оголенной коже, но не остановил его. Он лишь закрыл глаза, сконцентрировавшись на ощущениях: шершавые подушечки пальцев скользят по ребрам, ладонь прижимается к груди, чувствуя бешеный стук сердца под ней. — Хорошо сохранил форму…, — прошептал Питер, и его голос прозвучал удивленно, будто он изучал не тело лучшего друга, а совершенно незнакомого ему человека. — Тебе бы тоже не помешало заняться собой, я уже боюсь раздавить тебя, — беззлобно пошутил в ответ Уралов. И контраст действительно был поразительным. Там, где у него самого была плотная и горячая кожа с хорошим рельефом мышц, под его пальцами оказалась хрупкая, почти гладкая плоскость грудной клетки, тонкие и торчащие ребра, пульсирующая впадина солнечного сплетения. Он боялся нажать сильнее, чтобы не сломать ненароком. Их дыхание смешалось, стало частым и прерывистым. Расслабление уступало место новому, более плотному и тревожному напряжению, которое концентрировалось внизу живота, тупой и настойчивой тяжестью. Когда Костя, наконец, решился скользнуть ладонью ниже пояса Александра, он почувствовал под тканью брюк твёрдый, отчётливый стояк. От столь желанного прикосновения Думской тихо и кратко всхлипнул, а его бедра сами собой дернулись навстречу прикосновению, чтобы продлить поглаживание. — Как мило, — пробормотал Костя, не думая, о том, как это может прозвучать. Он впервые видел Шуру глазами… Московского. И теперь мог в полной мере осознать, что тот чувствует, когда Саша издает такие звуки и податливо отдается страстному порыву. Их движения стали менее сдержанными. Ремни расстегивались с глухим щелчком, молнии — с протяжным шуршанием. Когда Уралов стянул с Александра брюки и нижнее белье, освобождая его эрекцию, в комнате на мгновение повисла тишина. Член Саши был нежно-розоватый, слегка искривленный вверх, с аккуратной и влажной от капли предэякулята алой головкой. А вот член Кости был другим — толще, тяжелее, с выраженными венами под кожей, светло-коричневого оттенка. В расширенном сознании Думского сработала какая-то абсурдная, развязанная ассоциация. Он фыркнул, и в его голосе прозвучала та самая, глупая, подростковая шутка, которую он никогда не позволил бы себе в трезвом уме: — Ну конечно. У тебя даже член с уральским размахом. Просто монумент трудяге. Уралов в конец затормозил. Стыд, неловкость и дикая, нелепая смешинка на мгновение схлестнулись в нем в один комок. Он даже не смог найти слов в ответ. Вместо этого он просто снова наклонился и грубо прижался к губам Шуры, заглушая и этот смешок, и все возможные слова. Поцелуй был не нежным — он был молчаливым приказом заткнуться. Ибо было бы еще более неловко и стыдно, что у него упадет от такой похабной шутки. Александр послушно затих и вцепился в плечи Константина, прижимаясь к такому горячему телу еще ближе, чтобы создать необходимое трение. И это дало плоды. Их члены соприкоснулись, зажатые между двумя телами. Оба одновременно выдохнули от нового ощущения. Жар, слабая пульсация головки и ненасытное желание добиться разрядки вынудили их действовать уже на автомате, неосознанно синхронно. Руки сначала обхватили каждый свой член, но потом, спутавшись, переплелись, взяв в общий, неуклюжий захват. Движения поначалу были несинхронными, мешали друг другу, но они довольно быстро пришли к общему темпу и ритму — не быстрый, а глубокий, тягучий, от которого по спинам бежали мурашки. В пылу, потеряв всякую осторожность, Костя скользнул влажными губами ниже и прижался к тонкой коже шеи Александра, не целуя, а скорее впиваясь. Он чувствовал под губами солоноватый привкус пота, биение сонной артерии и яркий запах шмали, что быстро впитывался во все, на что только попадал. Он задержался там дольше, чем планировал, оставляя яркий алый след, а затем еще один и еще… теряя чувство меры и контроля над собой. Хотя контроля еще с третей затяжки не было. Саша же стонал от предательского наслаждения слишком громко — и в ответ его собственные зубы впились в мускулистое предплечье Кости, оставляя такие же яркие следы в ответ. На утро им явно будет тяжело смотреть друг на друга, но сейчас… Они отдавались неясному для них чувству и выпускали скопившееся напряжение, отыгрываясь друг на друге за все. Их движения ускорялись. Сопение, стоны, всхлипы и откровенный скулеж, прерывистые вздохи, влажный звук трения кожи о кожу в сжатых кулаках заполнили тишину. Костя, с его обычно железным самообладанием, застонал — низко, сдавленно, уткнувшись носом в изящный изгиб шеи. Его тело напряглось, спина выгнулась, и горячая, густая сперма брызнула Саше на живот и на сцепленные пальцы. Александр, почувствовав это, дернулся, его собственное дыхание стало судорожным. Через несколько отрывистых, глубоких толчков он кончил следом, тихо, с надорванным всхлипом и еле разборчивым «Костя», также перепачкав в собственном семени свою грудь и пальцы. Тишина наступила резко, нарушаемая только тяжёлым, хриплым дыханием. Они лежали, не двигаясь, прилипшие друг к другу потной кожей, перепачканной смешавшейся спермой. И тут Александр, всё ещё в плену своей отвязности и странной детской непосредственности, высвободил свою липкую ладонь. При тусклом свете он разглядел на своих пальцах блестящие, белые капли и полосы. Без тени отвращения и задней мысли, как будто это было самым естественным действием в мире, он поднес пальцы ко рту и медленно, слизал семя, проведя кончиком языком по всей длине пальцев. Костя, наблюдавший за этим краем глаза, ахнул, будто его ошпарили. — Ты что… творишь?!! Думский лениво обернулся к нему. Его глаза в полумраке были абсолютно бесстыдными. — Что? Жалко? — он облизал губы, все еще наблюдая за реакцией друга. — На вкус... как море. Солоновато. Это было слишком. Слишком интимно, слишком шокирующе, слишком далеко за гранью любого понимания. Уралов, охваченный вихрем противоречий — острого возбуждения, дикого стыда и какой-то первобытной признательности, — просто резко поднялся и стремительно направился в ванную, собирая по пути свои вещи. — Всегда знал, что детишки Имперского Двора просто конченные извращены!!! Сейчас принесу полотенце, не смей двигаться, бессовестный! — только и смог громко выпалить Екатеринбург, скрываясь за дверью. А Саше осталось лишь обессилено рассмеяться и небрежно протереть глаза запястьями. Сон… накатывал. Уралов вернулся довольно быстро, уже одетый, будто ничего не было сейчас, в его руках было влажное полотенце, а взгляд выдавал просто неописуемую палитру эмоций. Эта близость его отрезвила. А вот вид уже уснувшего Саши сбил с толку снова. Тот сладко дремал, успев свернувшись в позу эмбриона, будто прикрывая свое тело от чужих глаз. И Костя не был бы его другом, если бы нарушил этот хрупкий сон. Поэтому он просто бесшумно подошел ближе и как можно аккуратнее укрыл обнаженного Александра лежащим на кресле покрывалом. Эта ночь, этот грязный, прекрасный, неправильный момент навсегда вшился в ткань их истории.