MEOW

      Город ангелов известен на весь мир своей индустрией развлечений, шедеврами Голливуда, солнечной погодой и чудовищными, мать его, пробками. Сотни часов человеческой жизни тратятся впустую в этом бесконечном потоке машин, который плетётся так медленно, что это едва ли можно назвать движением. Даже самые быстрые и дорогие авто на планете тащатся по шоссе со скоростью двадцать миль в час.       Полнейший абсурд.       — Вот дерьмо, — недовольно фыркнул Себастиан, плавно выжимая педаль тормоза. Уже пятый по счёту стоп-сигнал вспыхивает перед его капотом. Остатки терпения сгорают так же быстро, как топливо в бензобаке.       Ноа ненавидел опаздывать. Для него это было чем-то вроде личного поражения. Мало того что встреча, на которую он направлялся, сама по себе не обещала ничего приятного, — так ещё и трафик, словно назло, работал против него, делая всё возможное, чтобы ещё по пути вымотать его до последнего нерва.       — Поэтому я и не хочу переезжать в наш хвалёный Лос-Анджелес, — усмехнулся Николас, лёжа на мягком удобном диване за тысячи миль отсюда.       — Мда, я и сам не в восторге от этого города, — с раздражением выдохнул Ноа, уставившись на таймер обратного отсчёта. — Во сколько, кстати, твой рейс?       — М-м, кажется, в два, — лениво ответил ему Ник. Время он назвал по памяти, так как сейчас его куда больше волновал выбор фильма на вечер, который уже подкрался к Восточному побережью.       — Проверь, мне надо знать, успею ли я тебя забрать, — попросил Себастиан, нетерпеливо перестукивая пальцами по ободу руля.       — Окей, дай мне минуту.       Пока Ник был отвлечён поиском электронного билета на почте, Ноа заметил, как на экране айфона частично показались знакомые чёрные ушки и макушка Джерри. Пушистый непоседа начал активно выпрашивать внимания, мяукать и ластиться, топая лапками по грудной клетке своего хозяина.       — Хей, посмотри, кто здесь, — Ник мгновенно оживился и переключился на питомца. Уже через секунду на Ноа смотрел не лучший друг, а его хвостатое величество Джерри.       Себастиана никогда не смущало, что Ник говорит и нянчится со своими питомцами как с детьми. Иногда он даже с радостью этому подыгрывал, но сейчас был совсем не в том настроении.       — …Это Ноа. Ты ведь помнишь Ноа, да? — лепетал Ник тоненьким голоском, пока кот с интересом обнюхивал водителя по ту сторону экрана.       — Ну что там с билетом?       — Подожди, надо дать ему лакомство, а то не отстанет, — небрежно бросив айфон где-то между пледом и подушками, Ник довольно быстро переместился с гостиной на кухню и вернулся обратно с банкой кошачьего корма.       На характерный звук прибежала и пятнистая Лидия, о чём Ноа догадался, услышав почти хоровое мяуканье двух питомцев.       — Они так смешно встают на задние лапки, смотри!       Однотонный потолок, который Ноа наблюдал с экрана всё это время, резко сменился хаотичным движением прежде, чем Ник зафиксировал телефон статично так, чтобы наглядно показать то, о чём он говорит. И пока Ник таял от умиления, дразня любимцев закуской, в реальности у Ноа наконец загорелся зелёный свет. Чёрная «Тесла» понеслась вперёд по сто первому шоссе в ненавистный офис «Самериан».       — Очень мило. Посмотри время прилёта, пожалуйста, — Себастиан настырно пытался гнуть свою линию, однако, к его несчастью, связь Николаса с внешним миром была уже безнадёжно потеряна. Даже если рядом с домом грохнется метеорит, он и ухом не поведёт.       — Один снек для Дже-е-ерри! Один для прекрасной Лидии, да? Вот так. Хотите ещё?       Ник нарочно гремел здоровенной банкой сухого корма, разжигая аппетит двух хвостатых, а о том, что кое-кто ждёт от него информацию, позабыл, как о вчерашнем дне.       «Ну что за ребячество, ей-богу!» — проворчал про себя Себастиан. Он, может, и не стал бы так зацикливаться на этой мелочи, не будь уже взвинченным из-за трафика и встречи, поэтому получить ответ теперь — дело принципа.       — Ну же, Ник, не тупи!       — Ой, ну что ты заладил? Перешлю я тебе этот чёртов билет! — Мало того что прозвучало это на отъебись, фигура в бледно-розовой пижаме даже не повернулась в его сторону. Рабочее комбо, чтобы быстро и качественно вывести Ноа из себя.       — В чём сложность сделать это сейчас?! С кошками поиграть всегда успеешь!       — Эй! — возмутившись, Ник наконец переключил внимание на лучшего любовника друга. — Я три недели их не увижу! Ради тебя, между прочим!       — Ох, ничего себе какие жертвы! — язвительно воскликнул Себастиан, пересекая очередной перекрёсток. До офиса оставалось меньше десяти кварталов.       — Ну, может, они того и не стоят, раз ты так себя ведёшь, м?       Ник умел не только мастерски перебирать гитарные струны, но и превосходно дёргать нервы Ноа, как ниточки. Иногда это получалось само собой, а иногда — намеренно, как сейчас.       — Просто посмотри ебаное время, и я отстану! — строгим тоном Ноа прозрачно дал понять, что это последнее предупреждение и больше дурачеств он не потерпит.       — Агх, какой же ты зануда! — закатив глаза, он нехотя взял айфон в руку, а затем добавил с показным упрёком: — Всё потому, что у тебя своих животных нет.       — Мне тебя хватает, — коротко бросил Себастиан, мельком глянув в правое зеркало, прежде чем перестроиться в соседнюю полосу.       — Я серьёзно, Ноа. Жизнь в одиночестве не идёт тебе на пользу.       — Мне нужен кот, которому буду нужен я, а не вкусное лакомство в моей руке, — равнодушно произнёс он, зная, что это всё равно не приведёт ни к чему дельному.       Он порядком устал оттого, что Ник постоянно твердит ему одно и то же, даже не понимая, что сам является его личным источником эндорфинов, которого порой хватает с избытком. В его реалиях свои правила. В них нет места для собак или кошек. Иногда нет места даже для самого себя, как бы удручающе это ни звучало.       — Самолёт прилетит в 17:40, — монотонно озвучил Николас. — Терминал номер пять. Всё, ты доволен?       Нет. Он совсем не был доволен этой новостью.       — Чёрт, я ещё буду в Силвер-Лейк, — раздражённо выдохнул Ноа. Он так надеялся успеть, а теперь, даже если удастся вырваться пораньше, с учётом пробок в час пик на дорогу уйдёт целая вечность. Срочно нужен другой план. — Так, ладно, Дэвис вроде свободен завтра… Я наберу ему…       — Да я могу и такси взять, — предложил Николас, забыв о том, что у Себастиана свой пунктик на его безопасности.       — Исключено.       — Но так же проще, — Ник развёл руками, искренне не понимая, зачем каждый раз так заморачиваться.       — Я сказал, Дэвис тебя заберёт! — категоричный тон лишил Николаса права на дальнейшие споры.       Ноа никогда не переживал за себя в этом городе, а вот за Николаса — постоянно. Не то чтобы тот был слишком доверчивым, просто всегда смотрел на мир с долей наивности, которая в Себастиане напрочь отсутствовала. Он не мог допустить даже мысли о том, что кто-то в этом огромном мегаполисе попытается навредить самому дорогому человеку в его жизни, а его попросту не будет рядом.

***

      На часах было почти десять вечера, когда Себастиан переступил порог собственного дома. Вопреки ожиданиям, его встретила привычная тишина в застывшем полумраке гостиной. Было похоже, что дом пуст, но присутствие Николаса в нём Ноа почувствовал сразу же. Его выдавал вовсе не свет или шум. Этот тонкий аромат Ноа знал наизусть. Всегда слышал его громче, чем, возможно, он был на самом деле.       Этот аромат был особенным. Вызывал жадность. Сколько ни вдыхай — всё равно не насытишься. Такой манящий, яркий и в то же время мягкий, обнимающий ровно так же, как и голос его владельца, он кружил Ноа голову уже не один год.       Обычно Ник летел к нему сломя голову или как минимум зависал на диване перед телеком, но в этот раз дорога вымотала парня до такой степени, что он буквально свалился с ног, не дождавшись прихода Ноа, который задержался куда сильнее, чем они оба рассчитывали.       Бросив ключи на тарелку, он повесил куртку на крючок и неспешно прошёл на кухню, где обнаружил стакан недопитого сока и заботливо оставленную коробку пиццы со стикером «съешь меня». Ноа неоднозначно усмехнулся, но вибрация в кармане не дала ему разогнаться в своих фантазиях. Он достал телефон.       Сначала имя адресата вызвало короткое замешательство — почему он получает от Ника СМС вместо жарких поцелуев и объятий, раз тот не спит, — а затем содержание заставило всерьёз напрячься.       «Помнишь, как вчера ты сказал, что тебе нужен кот, которому нужен ты?»       Глаза Ноа почти закатились. В его планы сейчас действительно не входили животные в доме, а зная, до чего порой доходит энтузиазм Николаса, очень бы не хотелось получить этот сюрприз по факту. Ноа напечатал в ответ всего одно слово, опасаясь дальнейшего развития событий.

«Помню…»

      Следующее сообщение пришло почти моментально.       «А что, если я скажу, что нашёл такого для тебя?»

«Тогда я отвечу, что хотел бы на него взглянуть».

      «Зайди в свою комнату…»       Возможно, категоричный настрой не позволил ему прочесть в сообщении нечто большее, а может, им управляла обыкновенная усталость, из-за которой всё воспринималось так буквально. Однако доля скептицизма всё же промелькнула, когда Ноа начал подниматься по лестнице.       Дверь была приоткрыта. Он легко толкнул её вперёд, даже близко не подозревая, что ждёт его за ней на самом деле, и тут же застыл в неподвижности.       Да ты, блять, издеваешься?       Ошалевший взгляд медленно отследил контур силуэта в тусклом свете, выхватывая каждую деталь. Это был Ник. Его Ник сидел на кровати, подогнув под себя ноги, обтянутые белыми чулками с кружевами. Платье горничной мягко обнимало его фигуру, а пышная юбка откровенно дразнила тем, что едва прикрывала задницу. Ник робко сжимал пальцами края оборок, словно пытаясь удержать волнение, но даже издалека было заметно, что всё его тело напряглось. Из копны вьющихся, смоляно-чёрных волос выглядывали пушистые кошачьи ушки, придавая образу трогательную игривость. Тонкую шею украшал ошейник, от которого аккуратно спускалась цепочка-поводок.       Для Ника переодевания никогда не были чем-то особенным, если речь шла о простых дурачествах, но в таком контексте — впервые. Ему давно хотелось воплотить эту больную мечту в реальность, однако он боялся реакции Ноа.       И зря.       Себастиан мог лишь гадать, чем заслужил такой подарок — откровенный, дерзкий и одновременно пугающе хрупкий. Он никогда не просил о подобном, но где-то глубоко в подсознании точно желал попробовать. Узнай он раньше о том, что Ник тоже… Впрочем, это уже не имело значения. Осознание того, что всё это блядски безупречное совершенство предназначено только ему и никому больше, медленно, неотвратимо плавило рассудок. Он вспомнил, как дышать, лишь когда Ник слегка прогнулся вперёд, стеснительно сжимая плечи.       Его губы — приоткрытые, влажные. Он облизывал их медленно, будто сам не до конца осознавал, что делает, и от этого жеста становилось только хуже. В них хотелось вонзиться — нагло, жадно, стереть эту неуверенность поцелуем и терзать до сладкой боли, впитывая вкус.       Ник сделал вдох, прежде чем осмелиться поднять взгляд и утонуть в обжигающей черноте его глаз. Румянец тут же вспыхнул на щеках. Теперь они оба втянуты в его ожившую фантазию, слишком явную, чтобы от неё можно было отмахнуться. Длинные ресницы дрожат, прикрывая бесстыжесть, томящуюся внутри него, ту самую, что просится наружу и пугает собственной откровенностью.       Ноа неспешно пересекает комнату и останавливается у кровати. Его тень ложится на Николаса тяжёлым, давящим присутствием. Ник тут же опускает голову, словно сдаваясь, не справившись с дерзостью своих амбиций. Взгляд Ноа всегда просвечивает его насквозь — раздевает без прикосновений, испытывает, вынуждая чувствовать себя слишком уязвимым.       Татуированная рука тянется к поводку, медленно накручивая цепочку на кулак. С каждым оборотом дыхание Ника сбивается, замирает, превращаясь в рваные, осторожные вдохи. К нему ещё даже не прикоснулись, а кожа уже искрит мурашками, будто заранее знает, что будет дальше.       — М-м, вот так сразу на кровать залез, без разрешения, — игриво ухмыляется Ноа, оглаживая взглядом от упругих бёдер до тонких щиколоток.       Призывно дёргает поводок, заставляя большие, доверчивые глаза наконец обратить на него внимание. В приглушённом свете они будто горят изнутри — как лесные пожары во тьме, живые, неконтролируемые. Завораживающее зрелище. Эти глаза даже не подозревают, что он давно и добровольно отдал им свою душу и теперь будет гореть в их плену — медленно, сладко, до конца своих дней.       — Да ты, смотрю, совсем неприручённый.       — … — Ник лишь невинно хлопает густыми ресницами, прекрасно зная, что пульс Ноа учащается в разы, когда он так делает.       Длинные пальцы путаются в волнистых прядях, скользят к уху, и Ник сразу льнёт щекой к ладони, выпрашивая больше ласки. Он, как всегда, ведётся на эту обманчивую нежность: облизывает дрожащие губы, прикрывая глаза, опьяневшие от трепета.       Внимание Ноа смещается ниже — к тому, как отчаянно Николас сминает атласную ткань между расставленных бёдер. То, что скрывает эта блядская юбочка, интригует до безумия. Он проводит пальцем по влажным губам, надавливает и проникает в горячий рот, который сначала принимает его покорно и без сопротивления, а затем внезапно, несдержанно вонзает зубы.       — Ах ты ещё и кусаешься, — ласково шипит Себастиан, не ожидавший такой наглости в ответ на свою доброту. — Кажется, придётся заняться твоим воспитанием.       Немой вздох застревает в глотке Ника, когда Ноа до упора открывает его маленький, но дерзкий рот и держит, не давая сомкнуть даже миллиметра обратно. Слюна быстро скапливается, начинает стекать ручьём по подбородку, капая на передник платья. В зелёных глазах плещется раскаяние, но этого мало.       — Подними, — тон резко холодеет, становясь почти приказным.       Ник быстро соображает, что от него хотят, но медлит. Тяжело побороть стеснительность, особенно когда уже загнан в неловкое положение. Но кто в этом виноват?       — Ну же, куда подевалась твоя смелость? — говорит мягче, больше с насмешкой, а после отпускает челюсть, щедро размазывая слюну по его губам.       Дыхание у обоих замирает, когда Ник нерешительно приподнимает пышные, полупрозрачные оборки. Он страдальчески хмурит брови, терзает губы, задыхаясь от накрывшего его стыда. Но, чёрт, как же он прекрасен в своей уязвимости. Знает, что до одури заводит, но всё равно любит изображать недотрогу — с по-блядски расставленными коленями и призывно стоящим членом, уже мокрым, как всегда. Текущим так, словно его ни разу в жизни не касались. С идеально очерченными венами под тонкой кожей. Безупречный. Как и сам Ник.       — Надеюсь, не спускал без меня? — наклонившись, выдыхает прямо в губы.       — Нгх, н-нет, — Ник мотает головой и краснеет от такой пошлой откровенности, чем приводит Ноа в ещё больший восторг. Кажется, он целую вечность не слышал этот бархатистый голос и не может дождаться момента, когда тот будет стонать его имя, забыв собственное.       — Молодец, — он снова гладит его по щеке, заставляя мурчать и тереться о тёплую ладонь, как самого настоящего питомца. Но ласка длится недолго.       Хватка Ноа становится жёстче, ошейник тянет Ника вперёд. Тот прогибается в пояснице, переступает руками к самому краю кровати — но даже этого Себастиану недостаточно. Не церемонясь, он давит на затылок, приказывая опуститься грудью на постель. Голова Ника оказывается между широко расставленных ног, задница задрана вверх — как у кошки, лениво выгибающейся после полуденного сна. Длины шлюшьей юбки едва хватает, чтобы прикрыть половину, но главное она всё же выдаёт.       От одного лишь вида поплывшие мозги Себастиана прошибает током, заставляя член стремительно твердеть.       — М-м, да у тебя ещё и хвост есть… — в глазах вспыхивают шальные, почти больные искры, когда пальцы обхватывают пушистый аксессуар. Он медленно скользит ими по основанию — туда, где под мехом скрывается аккуратная розовая дырка, вздрагивающая и сжимающаяся от малейшего прикосновения.       В голове мгновенно вспыхивают кадры того, как Ник готовил себя к этому: как старательно растягивал себя пальцами, как скулил, принимая игрушку, как краснел и задыхался, даже когда никто не смотрел. Чёрт. До обидного, до злости сводит яйца от мысли, что он пропустил это зрелище.       — Какого она размера? — он оттягивает хвост и, не скрывая удовольствия, наблюдает, как задница Ника сжимается, не желая выпускать плотно сидящую внутри игрушку.       — А-ах… — Ник жалобно тянет, когда давление приходится прямо на тугое кольцо мышц. — С-средняя…       Похоть давит, мутит голову. Он слишком соскучился. Слишком долго не трогал это тело. Нужно иметь грёбаные стальные нервы, чтобы не сорваться сейчас и не растерзать его на куски, как тупое животное.       — Хм… и что же мне с тобой делать? — задумавшись, Ноа нарочно отшагивает назад, отказывая в близости.       Ник следит за каждым его движением — жадно, голодно. Ноа обходит кровать, останавливается напротив и слегка наклоняется вперёд, хлопая себя по коленям — лениво, небрежно, как подзывают того, кто и так уже ему принадлежит.       Ник подчиняется сразу. Поднимается на четвереньки и ползёт. С каждым движением игрушка внутри смещается, трётся, давит; он почти стелется, когда пробка задевает самое чувствительное место, заставляя тело вздрагивать. Стон срывается с опухших от укусов губ — грязный, неконтролируемый. Ноа заводится ещё сильнее, а Ник впервые жалеет, что вообще затеял это. Может, зря. Может, он не выдержит. Кончить хочется до боли.       — Может, ты знаешь? — спрашивает так, будто это что-то решит. Нет.       — Мяу… — выдыхает Ник, глядя снизу вверх.       — Мяу? — повторяя за ним, усмехается Себастиан.       Ник утыкается щекой в его пах, трётся о полутвёрдый член, смотрит снизу зелёными глазищами — так, будто ни в чём не виноват. Хотя это целиком и полностью его грёбаная вина. Ноа давит ладонью на затылок, сильнее прижимая это милое лицо к члену. Пальцы зарываются в волосы, удерживают, не позволяя отстраниться. Ободок с кошачьими ушами съехал набок и теперь так естественно сливается с растрёпанными прядями, что на миг кажется — они и правда часть его головы. Ноа ловит себя на мысли, что это до неприличия очаровательно.       Ник смотрит снизу вверх — слишком открыто, слишком покорно. В этом взгляде читается вопрос: можно? Для Ноа дать ему желаемое — проще простого. И всё же он тянет момент. Испытывать Ника, держать на грани, наблюдать, как тот ждёт и тает в этом ожидании — удовольствие ничуть не меньшее.       — Повернись.       Одно слово — и все сладкие надежды летят к чёрту. Ник обиженно поджимает губы, но даже не думает спорить. Разворачивается послушно, садится, поджимая под себя хвост, и складывает руки на коленях, — тихий, покорный, знающий своё место.       В одно движение Себастиан стягивает с себя футболку и небрежно швыряет её на пол. Матрас прогибается под его весом, когда он опускается на колени позади Ника и, наслаждаясь каждым его изгибом, прижимается вплотную. Молния платья мучительно медленно ползёт вниз. Поцелуй опаляет шею, пока пальцы ведут ленивую, дразнящую линию вдоль позвоночника. Зарывается носом между ухом и ошейником. Вдыхает медленно. Тёплый запах дурманит, сводит с ума.       По коже пробегают мурашки, когда руки Ноа скользят под одежду. Оголив одно плечо, он тут же покрывает его поцелуями — щедро, влажно, соскучившись по этой коже до смерти. Горячие ладони медленно исследуют тело — от груди к шее, иногда сжимая сильнее, выдавая нетерпение и жадность. Ник дышит тяжело, откидывает голову назад и почти ложится на крепкий торс Себастиана, позволяя себе опереться на него полностью.       Руки Ноа скользят на талию и ниже — по пережатым кружевами бёдрам. Впивается в них властно, грубо, нихрена не нежно. Ник тут же выгибается и тихо хнычет, виляя бёдрами от боли, принимая её, нуждаясь в ней. Завтра там проступят отметины, но кому на это не плевать?       Ноа ставит Ника на четвереньки. Одной рукой оглаживает до неприличия набухший член, а второй поочерёдно сжимает смуглые ягодицы, а затем, наклонившись, без предупреждения кусает обнажённую кожу — и сразу же зализывает укус, медленно, почти издевательски. Теперь квиты. Ник давится стоном, впитывая всё, что ему дают. Глаза закрыты, брови сдвинуты в привычной, умоляющей складке. На крепко стоящий член уже хочется сильнее, чем жить. Он бесконтрольно виляет бёдрами, напрашиваясь на шлёпок, в котором ему никогда не откажут.       — Ну и похотливая же у тебя задница, — довольно ухмыляется Ноа, рассекая ладонью воздух.       Кожа розовеет, но этого мало — слишком мало, чтобы Ник начал плаксиво хныкать по-настоящему, выпрашивая большего. Это тело привыкло доходить до предела. Ноа всегда доводит его до отчаянного исступления. Он обожает, когда его покладистый, тихий мальчик теряет контроль — когда несёт бессвязный бред, задыхается в стонах, когда слюна льётся рекой от члена в его узкой глотке, а тело становится мокрым, скользким и обжигающе горячим. Это заводит до одури.       Указательным и средним пальцами он снова перехватывает хвост у основания. Издевательски медленно вынимает пробку, растягивая милую розовую дырку вокруг диаметра, а затем до упора вгоняет её обратно, не позволяя выскользнуть. Снова. И снова. Ник стонет в простыни, пока всё тело не начинает ходить сладкой, унизительной дрожью.       Расплавленная смазка стекает по бёдрам, пачкает тонкий капрон и свежие простыни. Ник плаксиво хнычет, резко ощущая пустоту, и почти мгновенно сжимается. Сколько ни еби — всегда слишком тугой.       — Ты хорошо постарался, — хвалит его Ноа, — но недостаточно, чтобы принять мой член.       В следующий миг Ник уже перевёрнут на спину. Его ноги легко задирают к груди, и взгляд окончательно теряет фокус от накрывающего, бьющего под дых возбуждения. Он может лишь мычать что-то несвязное, беспомощное. Перед глазами — только широкие плечи, нависающие сверху, заслоняющие почти весь свет… а затем исчезающие.       Член дёргается, когда его накрывают губы Ноа. Тот слизывает преэякулят с набухшей головки и ведёт языком вниз по выступающим венам. Он заранее держит крепко — и не зря. Как только Ник чувствует тёплое дыхание там, где меньше всего его ждал, тело натягивается, как струна.       — О, н-нет… Ноа… — в глазах плещется паника, готовая выйти из берегов. — П-прошу…       Плевать Ноа хотел на слёзы — не потому, что он их не слышит, а потому что знает: это не отказ. Ник сам тянется навстречу, сам дрожит от ожидания, сам раз за разом поддаётся ему вместо того, чтобы уйти. Слишком хорошо выученный язык их тел, чтобы спутать его с настоящим «нет».       И всё, что сейчас прошибает голову Ноа, — это его вина. Его желание. Плевать, сколько слоёв стыда сойдёт сегодня с его беззащитного мальчика — это было его разрешение.       Когда тёплое дыхание касается чувствительной кожи, Ник вздрагивает — резко, почти испуганно, но не отстраняется. Наоборот: замирает, словно собираясь с духом, и только потом тихо выдыхает. Это его способ сказать «да». Даже если губы шепчут обратное.       — Н-не делай… — голос ломается, но пальцы сами сжимаются в простынях. — Чёрт…       Влажная дырка трепещет, едва язык её коснулся. По распалённым щекам начинают течь слёзы. Он не может спорить с тем, как это приятно, но всё равно стесняется.       Ноа усмехается — не зло, а знающе, что Нику это понравится. Он не торопится, проверяет реакцию, даёт секунду, ещё одну. Ник не отстраняется. Значит, можно.       — Всё ещё хочешь, чтобы я прекратил? — голос звучит будто изнутри. Низко, почти лениво. — Мне остановиться?       Ник мотает головой, не открывая глаз. Дыхание сбито к херам.       — Нет…       Этого достаточно.       Контакт медленный, выверенный, доводящий до дрожи именно тем, что в нём нет спешки. Ник стонет — уже не сдерживаясь, выгибается навстречу, теряя остатки притворной скромности. То, что ещё минуту назад казалось смущением, растворяется в желании. Он сам подаётся вперёд, сам ищет большего.       — Вот так, — тихо успокаивает его тревогу Ноа. — Расслабься.       Язык скользит вверх-вниз по промежности, кружит по припухшему сфинктеру, жадно вылизывая, прежде чем протиснуться внутрь. Там горячо и мягко, но всё ещё узко. Он добавляет пальцы, наслаждаясь тем, как сладко Ник стонет и выгибается от них.       Длинным, медленным движением он следует языком к члену, который испачкал белоснежный подъюбник. Слизывает каплю солоноватой жидкости с головки и насаживается ртом. Глубоко. Грязно. Так хорошо, как он умеет, преследуя одну-единственную цель — доставить Нику двойное удовольствие.       — Н-Ноа… — имя срывается с губ уже без просьбы, только с потребностью.       Ноа отстраняется лишь на мгновение — ровно настолько, чтобы усилить ожидание и убедиться, что всё идёт как надо.       — Слишком?       — Нет… — выдыхает Ник, не скрывая того, как сильно этого хотел. — Пожалуйста.       Ноа возвращается, подстраиваясь под каждый вздох. Он направляет собственные пальцы Ника внутрь, чтобы тот держал себя раскрытым, пока его длинный язык будет так глубоко, как только возможно. Удовольствие от этого вибрирует по всему нутру, сливаясь с тихими стонами и рваными всхлипами.       — Н-Ноа, — пухлые губы хватают воздух, — я… ты нужен мне внутри… пожалуйста…       Эти слова действуют мгновенно.       Ноа отвлекается всего на секунды. Быстро скинув с себя штаны, берёт резинку и смазку, о которой Ник позаботился заранее. Выдавливает гель себе на пальцы. Не спеша проникает, следя за реакцией Ника — жмётся немного, получая все три пальца разом, но быстро уступает.       — Чёрт… — в глазах отчаянная нужда, которую уже невозможно скрыть.       Он накачивает себя пару раз, размазывая остатки геля по длине, а после приставляет член ко входу. Дразняще шлёпает им по влажной от своей слюны и смазки дырке. Он обожает этот пошлый, хлюпающий звук. Впервые за весь вечер Ноа не сдерживает тихий стон — от того, насколько жадно Ник его затягивает. Так горячо и крепко обнимает, что в глазах искрит.       — Бля… — выдыхает он сквозь зубы. — Не сжимай так! Я кончу.       Ник виновато пытается расслабиться, подчиниться, сделать всё правильно. Он слишком долго этого ждал. Слишком сильно хотел. Это желание сжигает всякий контроль.       Ноа заходит всё глубже, удерживая его за бёдра, будто это последнее, что мешает сорваться окончательно. Оголённые плечи, растрёпанные волосы, похабно приоткрытый в бессознательном ожидании рот — всё это толкает двигаться резче, грубее, впиваться в кожу до синяков и впитывать каждую эмоцию.       Толчки ускоряются, становятся напористыми, почти агрессивными — и всё же он внезапно останавливается. Отстраняется резко, обрывая момент почти на пике. Тишина бьёт больнее любого прикосновения.       Он приземляется рядом, тяжело дыша, с потемневшим взглядом — в котором ясно читается: это ещё не конец. Одна случайная, извращённая мысль Ноа меняет ход игры.       — Вставай.       — Что?.. Почему?.. — Ник смотрит растерянно, не соображая, глаза бегают в непонимании.       — Живо, — командует он.       Одним резким движением Ноа ставит его на ноги и тянет за собой — без лишних слов, без объяснений. Ник едва успевает понять, что происходит. Колени подгибаются, шаги путаются, дыхание сбивается. Он тихо хнычет, но не сопротивляется — наоборот, цепляется за это ведущее усилие, будто без него просто рассыплется.       Всего пара шагов — и под ладонями снова холодная, надёжная поверхность. Ник почти падает на неё, подставляя зад — слишком быстро, слишком охотно. В этом жесте нет сомнений — только острая, болезненная нужда быть оттраханным. Он чувствует, как член Ноа упирается ко входу, но дальше не двигается.       — Давай сам.       — Сукин сын, — бессознательно выдыхает сквозь зубы и, подчиняясь, опускается на всю длину. Чертовски медленно, прямо напрашиваясь, чтобы его натянули силой. Он знает — ещё секунда, и терпение лопнет.       Так и происходит.       Руки Ноа ложатся на талию. Крепко сжимают, а затем резко тащат на себя, не оставляя ни времени, ни пространства для мысли. Мир сжимается до одной молекулы. Слишком глубоко. Ник вскрикивает, теряя опору, цепляясь за край столешницы, за собственное дыхание, за голос, который ещё держит его в реальности. В голове туман, в глазах слёзы.       Ноа помогает ему удержаться. Обхватывает тонкую шею, развязно кусает и облизывает, пока запах заполняет лёгкие и расползается по кровеносным сосудам быстрее, чем любой допинг.       — Я хочу кое-что попробовать, — тихо говорит он. — Скажи, если не сможешь. Ник не успевает ответить словами.       В следующий момент его поднимают — легко, почти небрежно, как будто его вес ничего не значит. Сердце подскакивает к горлу — не от страха, а от резкого, оглушающего ощущения. Он открывает глаза — и видит себя в отражении. Растерянного. Раскрасневшегося. Стыдно открытого.       — Посмотри, как твоя бесстыжая дырка сжимает мой член, — шепчет Ноа ему в ухо.       Дыхание застревает где-то в груди. Это зрелище унизительно до боли — и притягательно до дрожи. Ник ненавидит себя за то, что не может отвернуться.       Только больной может восхищаться этим.       — Кажется, ей нравится то, что мы делаем, — горячее дыхание продолжает ласкать ухо.       Щёки Ника пылают вишнёвым румянцем, а сердце заходится в бешеном ритме, что, кажется, его слышно даже за пределами дома. Он не в силах ни отрицать, ни оправдываться — тело отвечает раньше разума. Пальцы ног невольно сжимаются, а стоны раскатываются эхом, отражаясь от стен, и возвращаются к нему же, делая происходящее ещё реальнее, ещё неотвратимее.       Он будет жалеть. Обязательно будет.       Но не сейчас.       — Н-Ноа, — истошно стонет, теряя фокус, — я… близко…       Ноа не отвечает. Он сам уже на пределе. Это чувствуется в каждом его резком действии, в каждом коротком выдохе. Пот стекает ручьём, а мышцы забились к херам. Задница Ника развратно хлюпает каждый раз, когда Ноа снимает его с члена и насаживает обратно, так что из глаз чуть ли не искры сыплются.       Пальцы вжимаются в бёдра так сильно, что в какой-то момент тонкий капрон, не выдержав натиска, рвётся, мгновенно расползаясь по упругому бедру. Он жаждал этого с самого начала. Жаждал устроить беспорядок, превратить всё в потаскушный, выебанный вид. И у него получилось. Но даже на грани он не отпускает контроль и ведёт Ника до самого конца. Ни за что не пропустит его оргазм.       В какой-то миг перед глазами всё плывёт, тело вздрагивает, и Ник бессильно опускает голову, ловя ртом воздух. Вязкие белые нити летят на зеркало и медленно стекают по гладкой поверхности.       Для Ноа это накатывает не взрывом, а волной — тяжёлой, выстраданной. Слишком много было сдержано до этого момента: контроль, расчёт, намеренное замедление. Всё это собирается в теле в тугой узел, и, когда он наконец позволяет себе отпустить, его прошивает насквозь.       Он толкается последний раз и выдыхает хрипло, почти со смешком — тем самым коротким, непроизвольным звуком, который Ник знает лучше любых слов. Влажный лоб опускается на обнажённое плечо — не из слабости, а из доверия. Внутри — жар и облегчение одновременно.       Когда всё стихает, ноги Ника вновь касаются пола. Ноа обнимает его сзади. Сердце колотится где-то под рёбрами, дыхание горячее, сбивчивое. В ушах шумит кровь. Адреналин медленно отступает, оставляя после себя вязкую, почти болезненную нежность.       Чёрт.       Ноа поднимает взгляд — и встречается с отражением.       Ник в зеркале выглядит ошеломлённым. Раскрасневшиеся щёки, влажные глаза, губы приоткрыты. Плечи напряжены, пальцы судорожно вцепились в край столешницы. Это зрелище бьёт Ноа сильнее, чем всё, что было до. Юбка задралась, рукав спал до самого локтя, обнажив тату на вздымающейся груди. Вся ткань помялась. И еще этот ебаный ошейник. Костюм в целом выглядел… нелепо трогательно сейчас: слишком красивый, слишком старательно подобранный для того состояния, в котором Ник оказался.       — Ты понимаешь, — говорит он негромко, — что выглядишь как катастрофа?       Ник поднимает глаза. Сначала — на него. Потом снова, против воли, в зеркало. Он хмыкает — тихо, неловко. Стыд никуда не делся, но теперь он не режет так остро, а тянется тёплой, ноющей полосой где-то внутри. Чулки, юбка, открытая шея — всё кричит о том, что он позволил себя увидеть. Целиком.       Ноа кладёт ладонь ему на щёку, большим пальцем стирая дорожку слёз, будто извиняясь за то, что они вообще появились, а затем отступает на полшага — даёт пространство, но не уходит. Это важно. Он видит, как Ник постепенно возвращается в себя: плечи опускаются, дыхание выравнивается, пальцы разжимаются.       — Я… — Ник сглатывает. — Это должен был быть просто костюм.       — Да? — Ноа приподнимает бровь. — И куда ты собирался в нём пойти?       Ник фыркает, отводя взгляд к зеркалу, будто там можно найти подсказку.       — Ни…куда, — он пожимает плечами. — Ну, может, дойти до кровати и почувствовать себя глупо. Максимум.       Ноа хмыкает и лениво скользит взглядом вниз, не скрывая удовольствия.       — Чулки, кстати, — добавляет он с притворной небрежностью, — были нечестным приёмом.       Ник краснеет ещё сильнее.       — Ты говорил… что тебе такое нравится.       И это правда. Когда-то давно, вскользь, в компании, без деталей и без имён. Единственный раз, когда Ноа позволил себе сказать лишнее — и Ник это запомнил. Слишком хорошо. Настолько, что мысль жила в нём годами, пока наконец не оформилась в этот дурацкий, смелый шаг.       — Я говорил, — соглашается Ноа, наклоняя голову. — Но тогда речь шла… Это, знаешь ли, разные вещи. Я не был готов.       — В следующий раз, — тихо говорит Ник с кривой, почти застенчивой улыбкой, — я надену что-нибудь попроще.       Ноа делает шаг ближе. Наклоняется к уху, голос низкий, тёплый:       — Не вздумай.       Ник коротко смеётся, выдыхая напряжение, и опирается плечом о его грудь. Они остаются так ещё несколько секунд — в этом запотевшем от жара тел пространстве. Воздух густой, пахнет сексом, немного парфюмом, кожей, чем-то слишком личным, чтобы найти подходящее слово.