TH(1)NKS

Я огляделся. Моя сестра сидела голая и испуганная. Она весь день была только с отчимом. — Ника. Что произошло? Почему ты была... вот так? — аккуратно спросил я. Не хотел напугать... Я не монстр. Девочка хныкала. Она не отвечала некоторое время. Я медленно поднялся на ноги, чтобы принести воды. — Это... Неважно. Кажется, я лишь молча кивнул, потом поднял сестру на ноги и отвел в свою комнату. Усадил на кровать, достал чипсы и дал воды — хотел, чтобы она успокоилась. Полицию вызывать нельзя — у меня везде кокаин припрятан. Маттео смотрел телевизор. Я медленно перегородил экран мелькающего изображения на старом устройстве. На новый денег то нет, пропить легче. Рядом валялись стеклянные бутылки — водки или пива... Неважно. — Че ты делаешь? Уйди, Тэхен. Не беси меня... — угрожающе сказал отчим. Он выглядел сильнее и больше меня. Я кивнул и ушел. Подошёл на кухню и начал готовить бутерброды — себе и отчиму. Взял нож на случай, если Ника тоже захочет есть. Положил всё на тарелки и вернулся в зал. Юноша сел на диван рядом с Маттео. — Бутерброд. Будешь? Отчим потянулся к нему. Я резко встал и влепил бутербродом ему по лицу. Искривлённая морда показала недоумение. — Это чё было щас? Я, кажется, не ответил. Он отодвинулся, и я смотрел на него, наверное, минут шесть, не моргая. Глаза болели. Потом я сел рядом, забрал свой бутерброд и начал есть. На телевизоре показывали бред. Я доел и пошёл к Нике. --- Я вышел из кабинета. Воздух в коридоре был спёртым и пыльным, пахло старыми книгами и отчаянием. Опять эти дурацкие нотации, — промелькнуло у меня в голове, но даже мысль звучала плоской, без эмоций, как заезженная пластинка. Я шёл, глядя на трещины в плитке пола, каждая из которых была мне знакомее лиц одноклассников. Туалет на втором этаже был моим временным убежищем, местом, где можно было на минуту спрятаться от всех этих взглядов, которые смотрят сквозь тебя. Я толкнул дверь, вошёл в знакомую прохладу, обитую кафелем. Подошёл к раковине, включил воду, просто чтобы смотреть, как она течёт. Зеркало отражало бледное лицо с тёмными, пустыми глазами. Я вспомнил, как вчера Кохо, один из «друзей», перебил меня на полуслове рассказом о новой татуировке. Все тут же оживились, заулыбались. Я тогда просто замолчал. И понял, что мою тишину никто даже не заметил. Вода была ледяной. Я умылся, пытаясь смыть с себя это липкое, невидимое равнодушие. Внезапно снизу донёсся звук. Не крик, не грохот — а чёткий, сухой, отрывистый хлопок. Потом ещё один. И ещё. Треск, знакомый по фильмам, но в реальности звучащий неправдоподобно плоско и страшно. Стрельба. Мысль пришла с опозданием, будто через вату. Я замер, рука всё ещё на кране. Шум нарастал: теперь это были крики, топот, дребезжание разбитого стекла. Адреналин, острый и горький, наконец пробился сквозь апатию. В панике я выскочил из туалета. Коридор опустел за секунды, все бежали в классы. Откуда-то слева, из актового зала, послышался женский вопль, заглушённый очередью. Я бросился бежать не думая, инстинктивно — в сторону противоположного крыла, к лестнице для персонала. В ушах стучала кровь, смешиваясь с какофонией ужаса с первого этажа. Я почти достиг двери в подсобку, где хранили уборочный инвентарь. Дверь, как я помнил, редко закрывали на ключ, и сейчас она была приоткрыта. Это казалось лучшим вариантом — кабинеты уже наверняка забаррикадированы. Что-то тяжёлое и тупое со свистом ударило меня сбоку, по виску. Не боль — сначала лишь оглушительный звон и мир, опрокидывающийся набок. Я не увидел, кто или что это было. Ноги подкосились. Пол встретил меня жёстко и неожиданно. Тёплая струйка поползла по щеке. Ползти. Надо ползти. Руки цеплялись за скользкий линолеум, тело волочилось, как чужое. Я вполз в приоткрытую дверь подсобки, в кромешную тьму, пахнущую тряпками и хлоркой. Последним усилием воли забился под старую школьную парту, прижатую к стене. Темнота сжалась, затем разлилась, поглотив звуКогда сознание вернулось, оно принесло с собой не боль, а странный фильтр. Мир был затянут фиолетовой пеленой, густой и мерцающей, будто синяк на глазу. Я медленно моргнул — плёнка еле дрожала, но не рассеивалась. Под партой было тесно и пыльно. Я прислушался. Тишина. Не абсолютная — где-то далеко слышался приглушённый плач, но прежней стрельбы и беготни не было. Фиолетовый мир пульсировал в такт стуку в висках. Почему всё такое фиолетовое? Я выкатился из-под стола, встал на колени. Голова кружилась. Фиолетовая пелена делала знакомую подсобку чужим, сюрреалистичным местом. Тень от швабры казалась глубокой пропастью. Я вспомнил лицо Ники сегодня утром — испуганное, когда Маттео прошёл мимо её комнаты. Вспомнил глухой стук в стену из спальни матери прошлой ночью. Этот фиолетовый мир был не страшнее того, в котором я жил. Может, даже спокойнее. Хотя я сначала не понял, что мир остался прежний, просто с каким-то странным отблеском. Наверное, из-за удара я перестал различать цвета. Я поднялся, прислонился к стене. Дверь была всё так же приоткрыта. Через щёлочку лился тот же фиолетовый полумрак коридора. Страх притупился, его сменила ледяная, кристальная ясность. Здесь нельзя оставаться. Я толкнул дверь, вышел. Коридор был пуст, усыпан осколками и какими-то тёмными пятнами, которые в моём видении были просто чёрными дырами на фиолетовом поле. Я пошёл, почти не прячась, к аварийному выходу в конце крыла. Шаги гулко отдавались в тишине. Я прошёл мимо распахнутого класса. Фиолетовое марево не скрыло картины полностью, лишь исказило её, сделало похожей на плохую акварель. Я не стал всматриваться. Мои мысли были уже за стенами этой школы, этого района, этой жизни. Продажа, школа, дом — всё это вдруг отпрянуло, стало ненужными декорациями. Осталось только тело, которое надо вывести отсюда. Дверь аварийного выхода поддалась с громким скрипом. Ослепительный дневной свет, даже пропущенный через фиолетовый фильтр, заставил меня зажмуриться. Я выбежал во двор, на свежий воздух, пахнущий не хлоркой и страхом, а просто городом. Сирены выли совсем близко. Однако я не увидел ни полицейских, ни скорую помощь. Я шёл долго, будто стоял на месте, и наконец мимо пронеслись люди в форме, кто-то крикнул мне что-то, но звук донёсся искажённым, как из-под воды. Я не остановился и проигнорировал полицию. Резко побежал по асфальту, потом по гравийной дорожке, потом просто по пыльной земле, оставляя за собой школу, фиолетовую пелену в глазах и того старого себя, который остался там, под партой, в темноте. Я просто бежал. Вперёд. Не оглядываясь. Ноги несли меня сами, выбирая знакомые маршруты. Я не видел террористов и не видел учеников. Я спокойно выбил окно в каком-то заброшенном помещении стулом и вышел через него. Направился в бедные районы. Эти улочки были другим миром — грязным, вонючим, настоящим. Асфальт здесь кончался, превращаясь в колеи, залитые чем-то бурым и зловонным. Воздух гудел от мух и впитывал в себя все запахи: гниющую еду, мочу, пыль. Я шёл мимо покосившихся домишек, и из-за рваных тряпок вместо штор на меня смотрела пустота. Из открытого окна доносились крики и детский плач. Где-то рычала на цепи худая, как скелет, собака. Я не ускорялся. Здесь я не был своим. Но и не был чужим. Я бродил так, наверное, часа полтора. Пока крики из школы в моей голове не растворились в полной тишине, а в ушах остался только этот противный высокий звон. Свет начал сереть, солнце садилось за горы хлама, отбрасывая длинные, корявые тени. Я свернул в узкую щель между домами, заваленную битым кирпичом и ржавыми балками, и увидел здание. Трёхэтажную коробку с пустыми окнами. Когда-то оно что-то из себя представляло. Сейчас — просто бетонный скелет, облепленный кричащими граффити. Дверь висела на одной петле. Я медленно зашёл внутрь, чтобы спрятаться ото всех. Огляделся. Увидел человека. Он сидел на полу, прислонившись к стене, прямо в столбе тусклого света из дыры в потолке. Рядом с ним на грязном полу валялись использованный шприц, обрывок резинового жгута и пустая бутыСам он был ещё в сознании, но взгляд его был мутным, плывущим куда-то далеко. Парень был молодой, лет двадцати, но выглядел старше из-за впалых щёк и серой кожи. На нём была дорогая, но грязная и порванная на локте куртка. Шприц, похоже, был использован именно им. Услышав мои шаги, он вздрогнул. Медленно поднял голову. Его глаза были огромными, тёмными и какими-то... нездешними. Он смотрел на меня не как на незваного гостя, а как на интересную букашку, которую только что обнаружил. — О, — сказал он, и его голос звучал удивлённо, но без тревоги. — Привет. Ты тоже пришёл смотреть, как пылинки танцуют? Он указал пальцем на луч света, где в самом деле кружились мириады пылинок. — Они сегодня особенно грустные, — продолжил он, всё так же глядя на меня. — Грустные и красивые. Как слёзы. Ты не находишь? — Пылинки? У вас всё в порядке? — начал я, но не успел договорить. Он вдруг чмокнул меня в губы. Зачем? Я отпрянул. Может, мне показалось? Нет, шприц явно использовал этот неадекват. Я попятился назад. Парень молчал. Потом медленно прижался ко мне. Он глубоко дышал. От него пахло так, будто он давно не был в душе, но я не отодвинулся. Я испугался. Он медленно отошёл. — Ты интереснее, чем пылинки. Ты красивый, как пылинка. И наверное, хрупкий, — он показал пальцем на мой висок. — Потому что у тебя течёт кровь.лка из-под воды.ки, свет, страх. И наступила тишина.