Ангелы здесь больше не живут

Кими Антонелли летел в Лондон за кайфом. Это был единственный тезис, который он, семнадцатилетний гений с лицом уставшего ангела, держал в голове, пока самолет кромсал облака. Проект по квантовой механике для конференции в Империал Колледж? Сборник для формальностей, папка с распечатками — просто пропуск в другой мир. Джордж Рассел, его старший товарищ, наставник и по совместительству единственный человек в Англии, который знал, где достать приличную пиццу, обещал. Обещал кайфа. «Кайф» в устах Рассела, как позже выяснится, был понятием растяжимым, как старая резинка от трусов. Он мог означать «посмотрим повторы формулы с чипсами», «попробуем снять стресс перед твоим выступлением, разбив номер в отеле в настольный теннис» или, в крайнем случае, «выпьем по банке безвкусного английского пива и будем жаловаться на погоду». Но Кими уже нарисовал в своем перегретом от ожиданий мозгу другую картину. Картину с грохочущим басом, мигающими стробоскопами, липким от чего-то сладкого полом и Джорджем, нелепо пытающимся танцевать где-то у барной стойки. Он затащит его в клуб. Любыми силами. Это будет его личная миссия, его «Операция „Веселье“». Джордж встретил его в Хитроу с видом человека, которому поручили присмотреть за хомяком, с умеренной радостью и легкой тревогой. Отель пах старым ковром, дезинфекцией и тоской. Кими, нервничая перед завтрашним подвигом у доски, упаковал свои мысли в три слоя: верхний — уравнения, средний — тревожный лепет внутреннего критика («а что, если спросят про приближение Борна?»), и самый нижний, самый прочный — липкое, сладкое ожидание кайфа. Кайф был его антистрессом, его наградой, его Святым Граалем в джинсах и толстовке. Конференция была тем, чем и должны быть все конференции: собранием людей, которые либо хотят быть здесь, либо вынуждены. Воздух был густ от амбиций, пота и запаха дешевого кофе. Кими отбарабанил свой доклад, ловя в глазах слушателей стеклянный блеск вежливого непонимания. И тогда, уже почти под конец, когда он ловил дыхание, его взгляд упал на парня. Парень сидел в третьем ряду, рядом с важного вида мужчиной в идеально сидящем костюме, явно отец. И пока тот отец кивал с глубокомысленным видом, его отпрыск выглядел так, будто медленно умирал от внутреннего кровотечения скуки. Он изучал структуру потолка, свои ногти, узор на галстуке отца, все, что угодно, только не слайды какого-то вундеркинда. Его поза кричала: «Я здесь по принуждению. Меня привели на поводке семейных ожиданий». Их глаза встретились. Взгляд парня, чуть старше, может, на год, был цвета холодного кофе и выражал такую вселенскую, тотальную усталость от происходящего, что Кими едва не фыркнул. И тогда случилось чудо. Уголки тех самых глаз приподнялись. Тонкие губы, сжатые в ниточку от терпения, дрогнули и расползлись в улыбке. Не вежливой, не светской, а настоящей, живой, почти озорной. Улыбке сообщника. Улыбке, которая говорила: «Боже, этот чувак в девяностых слайдах про частицы тоже ничего не смыслит, да?» И по Кими разлился странный кайф. Совсем не тот, которого он ждал от Джорджа и воображаемых клубов. Это было не адреналиновое цунами, а что-то теплое, щекотливое, начинающееся где-то в районе солнечного сплетения и расходящееся к кончикам пальцев. Как глоток хорошего виски, но без алкоголя. Как узнавание. Полный пиздец, подумал Кими, сбитый с толку. Это что, химия? На конференции по квантовой механике? Ирония судьбы была бы слишком жирной. После своего выступления, получив похлопывания по плечу и пару дежурных вопросов, Кими сбежал из зала. Он нашел Джорджа, который серьезно изучал план эвакуации у буфета. – Ну что? — спросил Джордж, оценивая блеск в глазах протеже. – Прикончил их? – Уделал в хлам, — без ложной скромности заявил Кими, хватая бумажный стаканчик с водой. — А теперь, друг мой, мы идем за кайфом. Ты обещал. – Пицца «Пепперони» уже в пути в номер, — торжественно произнес Джордж. — И… — он понизил голос, оглядываясь, — у меня есть «Монстр». Кими посмотрел на него с жалостью, смешанной с нежностью. Этот человек в трикотажном свитере, думающий, что энергетик - это верх запретных удовольствий. – Джордж. Джорджи. Милый мой. Мы не в общежитии. Мы в Лондоне. Сердце мира, где темнеет в четыре, а люди пьют теплое пиво. Мы найдем настоящий кайф. С музыкой. С людьми. Где можно… потеряться. — Потерять тебя — это как раз то, чего я боюсь больше всего, — честно сказал Джордж. — Твой отец меня прибьет. А мать добьет. – Мы не потеряемся. Мы… ассимилируемся. Пойдем, просто посмотрим на один клуб. Один. Я видел про него в инсте. Он в десяти минутах. Уговоры были долгими. Кими использовал все аргументы: от «я только что перевернул с ног на голову представление академического сообщества о нелокальности» до «я умру от анемии развлечений, и на моей могиле напишут «Здесь лежит парень, который видел только слайды «Пауэрпоинт» и пиццу «Пепперони». В конце концов, Джордж сдался с условием: «Один час. Ни капли алкоголя. И если я скажу «пошли» — мы идем, и никаких «еще пять минуточек». Вечер начался с провала. Первый «клуб» оказался пабом с покер-вечером для пенсионеров. Второй — заведением с таким строгим фейс-контролем, что Кими почувствовал себя небритым похотливым стариком. Они бродили по сырым улицам, и кайф таял, как лед в теплом пиве. Кими уже готов был смириться с участью жевать тесто с салями в номере, когда они свернули в переулок, оглашаемый приглушенным, но живым битом. Дверь была неприметной, без вывески, только красная лампочка над глазком. Возле нее курили две девушки, смеясь. И тут же, прислонившись к стене, с тем самым выражением «скучаю-до-смерти», был он. Тот самый парень с конференции. Теперь он был без пиджака, в черной футболке, и его темные волосы падали на лоб менее официально. Джордж уже открыл рот,чтобы сказать что-то вроде «видишь, даже местные стоят и тухнут тут», но Кими не слушал. Странный кайф вернулся, ударив в виски. Парень поднял глаза. Увидел Кими. И снова та самая улыбка, только теперь более расслабленная, более широкая. – Беженец с поля научной брани? — прокричал он через шум из-за двери. – Тяжелый случай, — крикнул в ответ Кими, подходя ближе, оставляя Джорджа в замешательстве позади. — Кими. Антонелли. – Оливер. Берман, — парень кивнул, отрываясь от стены. — Тоже ищу вводную дозу. Отец думает, что я ужинаю с партнерами его фирмы. А я… я здесь. В поисках просветления под 140 ударов в минуту. Джордж, наконец догнав, встал между ними, принимая свою самую серьезную «взрослую» позу. – Все в порядке? — спросил он, бросая на Оливера оценивающий взгляд. – Все отлично, сэр, — Оливер улыбнулся ему, и в этой улыбке была такая обезоруживающая, немного виноватая мягкость, что даже Джордж смягчился. — Мы с Кими сегодня страдали на одной скамье. В смысле, в одном зале. Общее горе сближает. – Джордж Рассел, — отрекомендовался Джордж, пожимая руку. — Я за него в ответе. Так что если вы планируете… – Ничего такого, — быстро сказал Оливер. — Просто музыка. И, возможно, избавление от чувства, что мы только что потратили лучшие часы жизни на что-то бессмысленно важное. Дверь открылась, выпустила клуб наружу клуб теплый, плотный воздух, пахнущий парфюмом, пивом и свободой. Звуковая волна обняла их. Джордж вздохнул. Его миссия «пицца и покой» рухнула. Но, глядя на Кими, чье лицо наконец-то светилось тем самым, настоящим, невыдуманным ожиданием, он махнул рукой. – Час, — проревел он им в уши. — Ровно! Но его уже не слышали. Кими и Оливер, два заложника скуки, два искателя странного кайфа, уже исчезали в темноте, ведомые общим ритмом и той улыбкой, что нашла себя в толпе одинаковых лиц. Клуб был единым, дышащим организмом. Стены пульсировали в такт басу, который не слышали ушами, а ощущали диафрагмой, костями, жидкостью в позвоночнике. Стробоскопы выхватывали из тьмы обрывки тел: открытый рот в крике, мелькнувшее бедро, блеск цепочки на шее, закатанные глаза. Кими пару раз пытался кричать что-то Оливеру на ухо, но слова терялись, превращаясь в теплое дуновение на мочке, вызывающее мурашки. Они были просто двумя точками в этой анатомии всеобщего забытья. Потом Оливер показал пальцем в сторону, откуда, как предполагалось, были туалеты, и растворился в толпе. Кими остался один посреди человеческого шторма. И тут его накрыло странное чувство ответственности. Джордж. Где Джордж? Человек в свитере, его якорь, его гарант возвращения в нормальный мир. Он исчез. Исчезновение Джорджа Рассела в таком месте было равносильно исчезновению библиотекаря на оргии викингов. Его нужно было найти, чтобы убедиться, что он еще дышит и не пытается читать лекцию о вреде алкоголя бармену. Кими начал пробираться к краям танцпола, к более темным, статичным зонам, где люди стояли кучками, держали стаканы и делали вид, что разговаривают. Он заглянул в бар – нет. Заглянул в какой-то полутемный альков со старыми диванами, там какие-то парочки сливались воедино так, что было непонятно, где заканчивается один человек и начинается другой. Джорджа там не было. И тогда он свернул в узкий, еще более темный коридор, ведущий, судя по всему, к запасному выходу и, возможно, к чему-то еще. Здесь звук был приглушенным, давящим, как подушка. И там, в конце, у двери с аварийной зеленой табличкой, он его и увидел. Джордж Рассел стоял, прислонившись к стене. Но он не просто стоял. Он был… пристроен. Под мышкой, нет, точнее, под плечом другого парня. Парень был чуть ниже его, с аккуратной стрижкой и лицом, на котором в данный момент читалась смесь легкого смущения, глубочайшей растерянности и стоического, почти мазохистского принятия ситуации. Он выглядел так, будто нечаянно подобрал на улице большую, мокрую, дружелюбную собаку, которая теперь решила, что он ее новый хозяин, и уснуть может только обняв его. В свете мигающей зеленой лампочки, это было зрелище сюрреалистическое. Джордж что-то говорил, медленно, серьезно, глядя куда-то в пространство над головой парня. Его лицо было сосредоточено. Он явно излагал какую-то очень важную мысль. Возможно, о недостатках нового технического регламента в жизненных обстоятельствах. Оскар кивал, изредка пытаясь аккуратно вывернуть свое плечо из-под тяжести друга, но Джордж, потерявший всякое понимание пространственных границ под воздействием двух, всего двух, банок какого-то крафтового эля, которые ему всучил тот же парень, только плотнее прижимался. Кими замер. Его мозг, еще не до конца отключивший режим «ответственный подросток», начал формировать план: подойти, тактично отцепить своего наставника, извиниться перед незнакомцем… Но кайф, тот самый, за которым он сюда пришел, шептал: «Оставь его. Он в своей зоне комфорта». Решение было принято за него. Чья-то твердая, горячая рука схватила его за запястье сзади. Не грубо, но властно. Кими обернулся, и его тут же потащило обратно, в эпицентр звукового вихря. Это был Оливер. Его глаза в мерцающем свете стробов блестели иначе – не холодным интеллектом с конференции, а чем-то диким, раскрепощенным. От него пахло джином с тоником и чистым, неразбавленным весельем. – Нашел своего телохранителя? — прокричал он, притягивая Кими ближе, так что их лица почти соприкоснулись. – Он…он занят! — закричал в ответ Кими, и его собственный смех вырвался наружу, смешавшись с грохотом музыки. – Отлично! Значит, ты мой! — заявил Оливер. Они влились в танец. Сначала это было просто дурачество – прыжки, махи руками, кривляние под ухмыбки друг другу. Оливер оказался пластичным, двигался с той небрежной грацией, которую обычно прячут под костюмами на официальных приемах. Кими, всегда немного скованный в теле, ловил его ритм, позволял музыке вышибать из себя остатки стеснения. Пространство между ними то сокращалось до сантиметров, то увеличивалось, но магнитное притяжение росло. Потом бас стал тяжелым, томным, ползучим. Стробы замедлились, превращая мир в серию черно-белых стоп-кадров. И в одном из таких кадров Оливер оказался вплотную к нему. Грудь к груди. Дыхание, согретое джином, обожгло шею Кими. В следующем кадре руки Оливера, которые до этого болтались в воздухе или легонько касались его плеч, опустились. Твердо. Целеустремленно. На его поясницу. А затем, в полной темноте между вспышками, одна ладонь съехала ниже. Над мягкую ткань джинсов его задницы. Кими вздрогнул, но не оттолкнул. Внутри все сжалось, а потом расплавилось. Это не было похоже на нечаянную случайную касашку в толпе. Это было намеренно. Пальцы Оливера вдавились в плоть, оценивающе, почти изучающе. И Кими, к своему ужасу и восторгу, почувствовал, как мгновенно, по какому-то животному сигналу, у него встает. Да так, что это стало физически неудобно, тесно и невероятно постыдно в теории, но на практике чертовски приятно. Темнота. Вспышка. На лице Оливера застыла ухмылка. Он все знал. Он чувствовал и напряжение тела Кими, и его реакцию сквозь слои денима. Его глаза сказали: «Да, я знаю. И мне плевать. И это кайф». Следующая вспышка застала его рот у самого уха Кими. – Расслабься, гений, — просипел он, и его голос был низким, хриплым от криков и алкоголя. — Никто не видит. Никого не ебет. И его ладонь надавила сильнее, прижимая Кими к себе так, что тот почувствовал ответную жесткость в районе бедра Оливера. Полный пиздец, пронеслось в голове у Кими. Мы тремся друг об друга в клубе. Мой наставник обнимает какого-то парня у запасного выхода, а я… я кайфую от того, что этот красавчик-мажор с конференции хочет меня. И он не возражал. Боже, он не возражал. Это было пошло, грязно, невероятно публично и при этом интимно до мурашек. Чувствовать эти сильные, уверенные руки на себе, на самом своем тайном, смущающем месте. Чувствовать, как его собственная эрекция, болезненно-приятная, пульсирует в такт музыке, упираясь в бедро Оливера. Это был какой-то извращенный, абсолютно запретный кайф. Кайф от того, что тебя желают здесь и сейчас, не за мозги, не за достижения, а просто так, зажав в толпе, под грохот барабанов. Оливер явно получал свое. Его движения из танцевальных превратились в откровенные, медленные, ритмичные толчки бедрами. Он не просто держал Кими, он вел его, управлял им в этом странном, сладострастном спарринге. Его дыхание участилось. Он приник лбом к виску Кими, и тот почувствовал, как горячо его кожа. Временами Оливер издавал тихий, едва слышный стон, который тонул в музыке, но от которого по спине Кими бежал электрический разряд. Это длилось вечность и мгновение одновременно. Они были островком откровенной, животной плотности в море абстрактных телодвижений. Мир сузился до точки трения джинс о джинсы, до влажных ладоней на пояснице, до прерывистого дыхания в шею. Кими закрыл глаза, сдавшись на милость этому странному, пьяному, невероятному кайфу, который нашел его сам, в лице парня по имени Оливер Берман, который скучал на конференции, а теперь, кажется, нашел себе самое интересное развлечение вечера. Он не знал, что будет дальше. Не знал, как они выйдут отсюда, что скажет Джордж, и что это вообще значит. В данный момент это не имело значения. Имело значение только это: вселенский грохот вокруг и тихая, влажная вселенная между ними двумя, где руки Оливера утверждали простую, пошлую, гениальную истину: иногда самый чистый кайф – это самый грязный танец. Оливер ухватил его за губы, как будто они были последним глотком воздуха на глубине. Губы Оливера были влажными, горячими, пахли джином и дерзкой самоуверенностью. Кими издал невольный, придушенный звук, который был моментально съеден. Язык Оливера проник в его рот. И самое пиздатое, самое поехавшее - Кими ответил. Его тело, уже разогретое, возбужденное этим публичным трением, предало его мозг с потрохами. Он вцепился в плечи Оливера, не то чтобы оттолкнуть, а чтобы держаться, потому что пол уходил из-под ног. Их стоны смешались, стали единым влажным звуком, потерянным в рёве баса. Оливер кусал. Сначала нижнюю губу Кими, легонько, потом сильнее, до того момента, когда боль стала острой и сладкой. Затем перешел на шею, оставляя отметины, которые завтра придется скрывать водолазкой и ложью о неудачном падении на тренировке. Каждая точка соприкосновения была заявкой на владение. И Кими горел. Горел от стыда, от возбуждения, от непонимания, какого хуя он это позволяет. Но позволение было уже не его решением. Его тело приняло эстафету. Потом Оливер оторвался, его глаза блестели в полутьме как у хищника, нашедшего слабое место в стаде. Он не сказал ни слова. Просто схватил Кими за руку и повел, прокладывая путь локтями и плечом сквозь пьяную, потную человеческую массу. Они свернули в еще один коридор, поднялись по узкой лестнице, и Оливер, явно знавший местность, толкнул дверь в какую-то комнату. Это было помещение для персонала: голые стены, пара стульев, стопка пустых ящиков и ирония судьбы в виде старого продавленного дивана, застеленного каким-то засаленным пледом. Комната пахла пылью, затхлостью и предыдущими, такими же поспешными грехами. Оливер толкнул его на этот диван. Пружины жалобно взвизгнули. И вот тут, в этой внезапной тишине, где музыка доносилась лишь приглушенным гулом, как голос города за окном в психушке, на Кими накатило осознание. Оно пришло не как озарение, а как холодный ушат ледяной воды, вылитый прямо в пах, но почему-то не гасящий огонь, а лишь делающий его более жгучим и болезненным. Щелчок. Мы сейчас будем трахаться. Это была не теоретическая вероятность, не смутная эротическая фантазия. Это был план действий, написанный на лице Оливера, который стоял над ним, снимая свою черную футболку одним резким движением. Его торс был бледным в полумраке, рельефным. Реальным. Слишком реальным. – Стой, — выдавил из себя Кими, поднимаясь на локтях. Голос прозвучал хрипло и неубедительно даже для него самого. — Олли… подожди. Мы не… Оливер не слушал. Он воспринял это как часть спектакля. Как игру. Самую пошлую, грязную игру, которую они начали на танцполе. Его губы снова растянулись в ухмылке. Он наклонился, уперся руками в потрескавшуюся кожу дивана по бокам от головы Кими. – Что, гений, струсил? — прошептал он. Его дыхание все еще пахло алкоголем. — Слишком быстро для твоих квантовых вычислений? – Просто… — Кими попытался отодвинуться, упереться ладонями в его грудь. Но его руки не слушались. Они не толкали. Они просто лежали на горячей коже, чувствуя бешеный стук сердца под ней. — Я не думал, что… – А думать уже поздно, — отрезал Оливер, и в его голосе прозвучала металлическая нотка, которой не было раньше. Нотка привычной власти. — Расслабься и получай удовольствие. И Кими действительно хотел его. Часть его, та самая, что отвечала на поцелуй, что выгибалась на танцполе, жаждала этого. Но другая часть, та, что была семнадцатилетним парнем, впервые в жизни оказавшимся в такой ситуации, смотрела на все это со стороны и орала в панике. Ей хотелось к Джорджу. К этому большому предсказуемому Джорджу, который сейчас, наверное, все еще обсуждает аэродинамику с несчастным парнем у запасного выхода. Джордж бы не допустил этого. Джордж бы сказал: «Охренительные планы, парни, но пора на покой». Джордж был якорем в нормальности. А здесь, на этом вонючем диване, нормальность заканчивалась. Где-то в глубине, под слоями паники и возбуждения, теплилась мысль: это алкоголь. Это он в Оливере. Может, он не такой. Может, завтра он посмотрит на него с отвращением или, что хуже, с равнодушием. И не хотелось очернять этого Оливера с конференции, того, что улыбнулся ему, как сообщник. Не хотелось превращать его в парня, который просто трахнул кого-то в подсобке клуба. Но тело Оливера, его руки, уже расстегивающие ремень, его настойчивость, все это было слишком весомым аргументом против любых мыслей. Сопротивление Кими было слабым, половинчатым. Он отворачивался, когда Оливер снова пытался его поцеловать, но подставлял шею. Он бормотал «нет», но его бедра предательски приподнимались, когда ладони Оливера стаскивали с него джинсы и трусы одним грубым движением. Оливер читал это как страстную нерешительность, как часть игры в «нехочуху», которая только распаляла его. Он смеялся, низко, хрипло, целуя его плечо, живот, внутреннюю поверхность бедра. – Видишь, ты же хочешь, — приговаривал он. И мозг в итоге заткнулся. Его вытеснила грубая, неотрефлексированная физиология. Когда Оливер, не найдя и не спросив ни про какую смазку, кроме слюны и предварительной жидкости, вошел в него, боль была острой, сухой, раздирающей. Кими вскрикнул, вцепившись пальцами в старый плед. Оливер замер на секунду, выдохнул ему в ухо: «Терпи, щас полегчает», и начал двигаться. И действительно, полегчало. Боль не ушла, но смешалась с чем-то другим. С чувством невероятной наполненности, с жаром, который расползался из самого центра его тела. С постыдным, диким удовольствием от каждого грубого толчка, от звука их тел, шлепающих вместе в такт далекой музыке. Оливер трахал его как любовника, как что-то, что нужно взять, покорить, использовать. Его руки держали Кими за бедра так крепко, что наутро останутся синяки. Он прижимал колючий плед к его лицу, заглушая его стоны, которые теперь были смесью боли, наслаждения и полной потери себя. Кими кайфовал. Его тело выгибалось в немой мольбе, его собственное желание, предательское и неконтролируемое, рвалось на свободу с каждым движением. Волны удовольствия накатывали, оттесняя боль и стыд куда-то на периферию сознания. Он кончил, не касаясь себя, с тихим, сдавленным рыком, от которого сам же и содрогнулся. Но параллельно с этим, в другой части его разума, которая все еще наблюдала за происходящим словно с потолка, было холодное, ясное осознание: это не то. Это не тот кайф, который он искал. Это что-то другое. Что-то темное, липкое, неочищенное. Это как выпить самый дешевый, паленый энергетик — эффект есть, но потом будет тошнить и стыдно за себя. Оливер кончил в него с долгим, глубоким стоном, всем телом прижимая Кими к дивану, словно пытаясь впечатать его в эту грязную ткань. Потом наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым, хриплым дыханием. Музыка снизу казалась теперь не звуком свободы, а механическим, бессмысленным гулом. Оливер откатился от него, сел на край дивана, спиной к Кими. Руки у него слегка дрожали. Кими лежал неподвижно, чувствуя, как по его внутренней стороне бедра стекает что-то теплое и липкое. Он смотрел на грязный потолок, на трещину, которая расходилась лучиками от выключенной лампочки. Он кайфовал. Физически да, черт побери. А вроде… Вроде внутри что-то сломалось, оторвалось и укатилось в темный угол этой вонючей комнаты, и он не был уверен, что сможет это найти и приклеить обратно. Кайф оказался с душком. С душком пота, спермы, джина и невысказанного «нет», которое так и застряло в горле комом. Одевались в гробовой тишине, если не считать звука застегивающихся молний и тяжёлого, еще не остывшего дыхания. Оливер двигался с той же небрежной эффективностью, с какой раздевался. Поднял с пола футболку, встряхнул, пыль закружилась в луче света из-под двери, натянул. Волосы поправил пальцами, не глядя в отражение, потому что его тут не было. Он был собран, как после пробежки. Как после решения очередного уравнения, которое оказалось проще, чем казалось. Для него всё было хоть бы хны. Ещё одна глава в книге впечатлений сына миллионера. «Вечеринка в Лондоне, клуб, взял в подсобке мозговитого итальянского паренька, кончил, пошел дальше». Возможно, даже пункт «не оказал сопротивления» добавит рассказу пикантности в будущей беседе с приятелями. Внутри у Кими всё было перепахано, как поле после артобстрела. Одна часть, самая примитивная, урчала от удовлетворения, как сытый зверь. Другая металась в панике, пытаясь оценить ущерб. А самая громкая кричала: «Ты сам этого хотел. Ты не сказал четкого «нет». Ты кончил. Ты соучастник». – Пойдем, — сказал Оливер, выдыхая дым в потолок. — Твой опекун, наверное, уже поднял всех на уши. И они пошли. Спустились по лестнице обратно в ад. Музыка теперь била по голове, как молотом по наковальне. И в самом сердце этого хаоса, у барной стойки, метался Джордж Рассел. Его лицо было бледным, даже под тусклым светом неоновых ламп. Он растерянно оглядывался, его обычно спокойные глаза бегали по толпе, выискивая знакомую стрижку, знакомую толстовку. Он был похож на огромную, потерявшую щенка собаку. А за его спиной, с выражением человека, который попал под раздачу совершенно случайно, бродил тот самый парень. Он пытался что-то сказать Джорджу на ухо, видимо, успокоить, но Джордж уже не слушал. Его внутренний радар, его чуйка выла сиреной. Что-то было не так. Что-то пошло не по плану. А план был прост: присмотреть за пацаном, не дать ему вляпаться в историю. И план, судя по всему, дал трещину размером с Гранд-Каньон. Увидев Кими, Джордж буквально пробился к ним сквозь толпу. Его лицо сначала выразило дикое облегчение, а затем сразу же сменилось на маску сдержанной, но жёсткой ярости. Он схватил Кими за плечи, отстранил от Оливера, осматривая с головы до ног. Взгляд задержался на растрёпанных волосах, на расстёгнутом на одну пуговицу выше положенного вороте рубашки, на том, как Кими избегает прямого взгляда. – Где ты был? — спросил Джордж. Его голос был тихим, но в нём звенела сталь. Это был не вопрос старшего товарища. Это был вопрос человека, несущего ответственность. – Я…мы… просто… — начал Кими, и слова застряли в горле, превратившись в бессвязное мычание. Оливер стоял в сторонке. Но его глаза, эти холодные кофейные глаза, внимательно изучали сцену. – Всё в порядке, сэр, — легко вступил он. — Просто затерялись в толпе. Это же клуб, бывает. Джордж посмотрел на него. Взгляд его был тяжёлым, оценивающим. Он не был дураком. Он видел состояние Кими, опустошённое, выжатое, с тенью какого-то внутреннего содрогания в уголках губ. Он видел и Оливера, собранного, слегка возбуждённого, с тем самым налётом пресыщенной уверенности, который Джордж ненавидел в богатых детках. – Мы съёбываемся, — твёрдо заявил Джордж, не отводя взгляда от Оливера. — Прямо сейчас. Спасибо, что… присмотрели за ним. Он кивнул парню, который стоял в стороне, всё ещё выглядея немного потерянным. – Извини, Оск, аврал. Созвонимся. Тот лишь облегчённо кивнул, его миссия по спасению Рассела тоже подходила к концу. И вот они уже двигались к выходу, Джордж почти физически прикрывая Кими собой от шума, от взглядов, от всего этого безумия. Кими шёл, как робот, чувствуя, как липкая прохлада на внутренней стороне бедра напоминает о себе с каждым шагом. Пиздец. Абсолютный пиздец. И тут Оливер догнал их уже у самых дверей. Он не выглядел взволнованным или раскаявшимся. Он выглядел… как будто ставил последнюю точку в уже завершённом деле. Он шагнул вперёд, перед Джорджем, который нахмурился, готовый встать между ними, и… чмокнул Кими в щёку. Легко, нежно, почти по-дружески. Губы были тёплыми и сухими. – Было прикольно, гений, — тихо сказал он, так, что только Кими услышал. Игривый блеск вернулся в его глаза на секунду. И он растворился в толпе, уходящей из клуба, как будто его и не было. Как будто это был просто призрак, порождённый алкоголем, усталостью и жаждой кайфа. Кими замер. Щека, где только что были его губы, горела. Это было… приятно. Глупое, иррациональное, предательское чувство тепла ударило в самое нутро. Этот поцелуй, этот крошечный акт нежности после всего того грубого, животного действа, было как капля воды в пустыне. Он говорил: «Всё в порядке. Ничего страшного. Мы просто повеселились». И тут же, следом, накатила волна острого, тошнотворного стыда. Стыда перед Джорджем, который смотрел на него теперь с немым вопросом и нарастающим пониманием в глазах. Хотелось рассказать. Вывалить всё. Про поцелуй на танцполе, про тёмную комнату, про боль, про удовольствие. Закричать: «Я не знаю, что это было! Помоги разобраться!» Но слова не шли. Потому что как рассказать? С чего начать? «Мы занялись сексом, но я не уверен, что хотел»? Звучало глупо. Слабо. Это ведь не было изнасилованием. Не было борьбы, не было отчаянного «нет», скотча и наручников. Была его собственная эрекция. Его собственный стон. Его оргазм. Он был почти согласен. Его тело сказало «да» громче, чем разум успел прошептать «стоп». Как после этого делать из Оливера монстра? Нельзя. Нечестно. Это было бы предательством по отношению к тому смутному, дикому кайфу, который он всё-таки получил. И к тому призраку нормальности, что мелькнул в том чмоке в щёку. Он промолчал. Просто опустил голову и позволил Джорджу вытолкнуть его на ночной, холодный, пропитанный запахом выхлопов и отчаяния лондонский воздух. В такси царила тишина. Водитель, уставший пакистанец, даже не пытался завести светскую беседу. Джордж сидел, смотрел в окно, его челюсть была напряжена. Он что-то понимал. Но не всё. И, возможно, это было к лучшему. Кими прислонился головой к холодному стеклу, но оно не помогало. Тело горело изнутри, будто в нём тлели угли стыда и остаточного возбуждения. Голова гудела. Он медленно, почти незаметно, пошатнулся и уронил голову на плечо Джорджа. Тот вздрогнул, но не отстранился. Через секунду его большая, тёплая ладонь легла Кими на голову, грубо, по-отцовски погладила спутанные волосы. Это был жест, лишённый всякого смысла, кроме одного: «Я здесь. Что бы ни случилось». И под это простое, молчаливое прикосновение, под мерный гул двигателя, Кими наконец позволил себе отключиться. Его веки сомкнулись, как бронированные ставни. Сознание, перегруженное, перепаханное, сбежало в тёмные, безмятежные кулуары сна. Всё будет ясно потом. Потом он разберётся в этом клубке из желания, стыда, боли и того дурацкого поцелуя в щёку. Потом он решит, что чувствует к Оливеру. Благодарность за кайф? Ненависть за использованность? Равнодушие? Потом. Сейчас же была только тёмная улица за окном,тёплое, надёжное плечо Джорджа под щекой и тяжёлый, беспробудный сон, в котором не было ни конференций, ни клубов, ни красивых мажоров с кофейными глазами и тёплыми губами. Только тишина. Временная, хрупкая, спасительная амнезия.