Письмо

Виктория не вернулась. Алиса слышала, как хлопнула дверь в спальню, а потом — полная тишина. Она сидела на полу в кабинете, у открытого ящика, и смотрела на цифровую панель на двери. 2009. Она могла уйти сейчас. Набрать код, выйти на улицу, сесть на метро, поехать к бабушке в частную клинику. Ничто не держало ее здесь, кроме странного, тянущего чувства в груди, которое было не страхом и не злостью. Что-то вроде тяжелой жалости. Она не ушла. Она поднялась, прошла на кухню, налила себе воды. Потом, не думая, пошла к двери спальни Виктории. Не постучала. Просто нажала на ручку. Дверь была не заперта. Комната была почти такой же пустой, как и весь лофт. Большая кровать, прибранная так, будто ею никто не пользовался. Виктория стояла у окна, спиной к двери, в том же костюме, что и утром. Она не обернулась. — Код сработал? — спросила она. Голос был глухим, измотанным. —Да. —Что ж, тогда что ты здесь делаешь? Алиса не знала, что ответить. Она сделала шаг внутрь. —Я прочитала то письмо. —Я поняла. —Ты не приехала на похороны. —Нет. Виктория наконец повернулась. На ее лице не было слез. Только усталость, въевшаяся в каждую черту, как пыль в старую мебель. —И что теперь? Ты будешь меня жалеть? Считать, что я монстр, потому что выбрала диссертацию вместо старой женщины, которая все равно умирала? —Нет, — тихо сказала Алиса. — Я думаю, ты просто испугалась. Испугалась этой тишины. И пустого дома. И решила построить себе другой. Такой, где ничего не напоминает о первом. Виктория смотрела на нее долго. Потом коротко, беззвучно рассмеялась. —Боже, какая чушь. Ты слишком много романов читаешь. —Возможно. Но это правда. Они стояли друг напротив друга посреди этой стерильной комнаты. Напряжение висело в воздухе, густое, почти осязаемое. — Ты права в одном, — внезапно сказала Виктория. Ее голос сломался, стал ниже, грубее. — Я испугалась. Я всегда боюсь. Боюсь привязанностей. Потому что они кончаются. Или превращаются в вот это. — Она махнула рукой в сторону кабинета, где лежали письма Ирины. — В долгие упреки и короткие прощания. Она сделала шаг к Алисе. —И я боюсь тебя. Потому что ты видишь слишком много. И потому что ты… нуждаешься. А я не умею давать то, в чем нуждаются. Я умею только брать. Контролировать. И… отпускать, когда становится слишком сложно. Она была уже совсем близко. Алиса чувствовала ее дыхание, слышала, как неровно бьется ее собственное сердце. —Монахиня права, — выдохнула Виктория. — Я идиотка. Полная, законченная идиотка. Потому что вместо того, чтобы просто… быть рядом, я устраиваю допросы, запираю в квартирах, роюсь в чужих больных местах. У меня ужасный характер, Алиса. Я злая, циничная, и мне проще купить целую больницу, чем сказать «мне страшно». Она подняла руку, коснулась пальцами виска Алисы, где билась жилка. —И если ты сейчас развернешься и уйдешь, я пойму. И даже не попытаюсь остановить. Алиса не ушла. Она подняла глаза на Викторию. —А если я останусь? —Тогда будь готова. Потому что я, наверное, снова буду делать все неправильно. Буду ревновать к монахиням и к ветру в поле. Буду срываться. Буду пытаться все контролировать. И мне понадобится кто-то, кто будет время от времени говорить мне: «Виктория, заткнись. Ты снова ведешь себя как идиотка». И тогда Виктория наклонилась и поцеловала ее. Не так, как тогда в самолете — холодно и отчужденно. Не так, как в гостиничном номере — с отчаянием. Этот поцелуй был другим. Тяжелым. Честным. Полным признания во всех своих грехах и слабостях. В нем не было страсти, которая обещает счастье. Была только жестокая, некрасивая правда двух одиноких людей, которые слишком хорошо умеют причинять боль, но все еще надеются, что есть шанс причинять ее меньше. Она оторвалась, прижала лоб ко лбу Алисы. Закрыла глаза. —Я больше не хочу быть идиоткой, — прошептала она, и в голосе впервые зазвучала не злость, а простая, человеческая усталость от самой себя. — И не хочу просрать этот шанс. Если он, черт побери, вообще есть. Алиса обняла ее. Просто обняла, положив голову ей на плечо. Виктория вздрогнула, как от прикосновения к ране, потом медленно расслабилась, обхватив ее за спину. Они стояли так посреди пустой комнаты, и за окном медленно гас вечер. Никто из них не знал, что будет дальше. Не знал, выдержат ли они друг друга, сломаются ли, разойдутся ли снова. Но в этот момент, в этой тишине, было одно ясное, простое понимание. Они оба устали бояться. И, кажется, были готовы попробовать перестать. Которые, несмотря ни на что, все еще ищут в другом не спасение, а просто тихую пристань. Или хотя бы место, где можно не притворяться