Письмо

Решение возникло внезапно, как все самые безумные и гениальные идеи Виктории. За ужином, слушая, как бабушка вспоминает, как в молодости мечтала увидеть «эти самые ватиканские соборы по телевизору», она отложила вилку. — У меня, на следующей неделе, переговоры в Милане, — сказала она, глядя не на бабушку, а на Алису. — И деловые встречи в Риме. Потребуется ассистент. — Пауза. — Анна Ивановна, вам врачи не запрещают перелеты? Бабушка онемела. Алиса застыла с куском хлеба у рта. —Я… я не знаю… — пробормотала бабушка. —Спрошу у вашего кардиолога. Если разрешит — летите с нами. Смена обстановки пойдет на пользу. Алиса будет помогать мне, а вы — отдыхать. Это было не предложение. Это был стратегический план, оформленный как милость. Через два дня, получив одобрение врача («только без нагрузок!»), они стояли в бизнес-зале Шереметьево. Перелет для бабушки был чем-то сродни полету на луну. Она, с опаской, трогала кожаное кресло, не решалась нажать кнопки, а когда самолет взлетел, крепко вцепилась в подлокотники, закрыв глаза. Виктория сидела с ней рядом, монотонно объясняя, что это нормально, что так и должно быть. Алиса наблюдала за этой сценой с другого ряда, чувствуя смесь ужаса и нежности. Через час полета, когда бабушка наконец задремала, Алиса встала и пошла в туалет. Через минуту, туда же вошла Виктория. Дверь закрылась на щелчок. В тесном пространстве пахло химией и свежестью. Они не сказали ни слова. Виктория прижала Алису к раковине и поцеловала. Жестко, с голодом, который копился за днями притворства. Поцелуй был влажным, глубоким, с привкусом кофе и запрета. Ее руки залезли под блузку Алисы, большие пальцы провели по ребрам. Алиса ответила, вцепившись в ее пиджак, чувствуя, как кружится голова от высоты и этого внезапного натиска. Это длилось меньше минуты. Потом шаги в коридоре заставили их оторваться. Виктория вытерла губы тыльной стороной ладони, поправила волосы, кивнула на дверь. «Выходи первой». Алиса выскользнула, пытаясь не выглядеть запыхавшейся. Италия встретила их ослепительным солнцем и теплым, плотным воздухом, пахнущим кофе, выхлопами и древностью. Для Виктории это была деловая рутина — она сразу погрузилась в переговоры по телефону, отдавая указания водителю на беглом итальянском. Для бабушки это было чудом. Она молчала, прижавшись лбом к стеклу автомобиля, и смотрела на мелькавшие за окном рыжие стены, мопеды, развешенное белье на балконах. «Господи, прямо как в кино…» Дом, который сняла Виктория, был не отелем, а апартаментами в старинном палаццо, в двух шагах от площади Святого Петра. Толстые стены, прохладные затемненные комнаты с высокими потолками, терраса на крыше, с видом на купол собора. Бабушка, войдя, перекрестилась. —Мы рядом с самим… Ватиканом? —Да, — сказала Виктория, ставя чемодан. — Удобно. Утром можно пешком. Она распределила комнаты: бабушке — на первом этаже, с окном во внутренний дворик. Себе и Алисе — смежные на втором. «Чтобы не тревожить вас нашими рабочими разговорами поздно ночью, Анна Ивановна». Экскурсия была спланирована с военной точностью. Виктория наняла русскоязычного гида — милую женщину лет пятидесяти, которая в первый же день повела бабушку по самым «намоленным» местам: в собор Святого Петра, к мощам, к знаменитой Pietà. Бабушка шла, разинув рот, крестясь на каждую статую, шепча молитвы. Она купила дешевую иконку на лотке, у входа, и держала ее так крепко, что костяшки побелели. Виктория и Алиса формально «работали». Сидели в кафе, с ноутбуками, напротив фонтана Треви, делали вид, что обсуждают графики. На самом деле, Виктория, втихаря, водила ногой по щиколотке Алисы под столом, а та краснела и путалась в цифрах. Иногда, Виктория, под предлогом «показать важный архитектурный объект», уводила Алису в какую-нибудь узкую, безлюдную улочку, прижимала к теплой стене и целовала так, как будто хотела вдохнуть в себя весь этот итальянский воздух, смешанный с ее запахом. Однажды вечером, пока бабушка отдыхала, они поднялись на террасу. Рим тонул в золотой дымке заката. Виктория стояла, облокотившись на парапет, Алиса прижалась к ней сбоку. —Она счастлива здесь, — тихо сказала Алиса. — Я не видела ее такой… спокойной. —Климат, — буркнула Виктория, но ее рука легла Алисе на талию. — И отсутствие необходимости думать о таблетках и счетах за коммуналку. —Спасибо. —Не за что. Это тоже инвестиция. Алиса посмотрела на нее. —В что? —В твое спокойствие. Оно сейчас — мой самый ценный актив. — Виктория обернулась к ней, и в ее глазах, в последних лучах солнца, было что-то неуловимо мягкое. — А теперь иди, закажи ужин. Твоя бабушка, кажется, решила, что паста карбонара — это прямо райская манна. Надо поддержать иллюзию. Они спустились вниз, в прохладную гостиную, где бабушка уже сидела, разглядывая купленную иконку. Увидев их, она улыбнулась — робко, но искренне. —Красота-то какая, внучка… И начальница ваша… добрая. Хотя и строгая. Но добрая. Виктория, проходя мимо, чтобы открыть вино, на секунду задержала взгляд на старухе. И в этот момент, в этом чужом доме, в самом сердце чужой, древней империи, она, впервые, не почувствовала себя чужой в собственной странной семье. Она почувствовала… ответственность. И что-то, очень отдаленно, похожее на покой. ........... Мысль зрела несколько дней, как плохой зуб. Виктория наблюдала за бабушкой, которая в Риме расцвела, как сухое растение после дождя. Она видела, как та, с благоговением, слушает гида в соборах, как шепчет молитвы, как ее лицо светлеет в этих стенах. И думала о том, что сказала Алиса в далеком Петербурге: «Я спрашивала, есть ли способ… обвенчаться. Ну, не официально. Но… как-то. Для себя.» Это было глупо. Сентиментально. Практически бессмысленно. И тем не менее, однажды утром, когда Алиса и бабушка ушли, с гидом, в музеи Ватикана, Виктория осталась одна. Она выпила двойной эспрессо, надела темные очки и вышла на улицу. Не в сторону бизнес-кварталов. В сторону собора Святого Петра. Она не пошла внутрь с толпами туристов. Она обошла его и нашла неприметную дверь с табличкой на нескольких языках: «Служба приходского консультирования. По предварительной записи». Записи не было. Виктория толкнула дверь. Внутри была маленькая, прохладная комната со стульями и столом. За столом сидел молодой человек в рясе, что-то печатавший на ноутбуке. Он поднял голову. У него были добрые, усталые глаза. —Buongiorno. Posso aiutarla? (Добрый день. Могу я вам помочь?) —Говорите по-русски? — спросила Виктория на русском, без предисловий. Священник удивился,но кивнул. —Немного. Учился в семинарии в Санкт-Петербурге. Чем могу быть полезен? Виктория села на стул напротив,скинула очки. Она не знала, с чего начать. Как объяснить всю абсурдность ситуации? —У меня… вопрос гипотетический, — начала она, глядя, куда-то мимо него, на распятие на стене. —Часто гипотетические вопросы — самые искренние, — мягко заметил священник. —Допустим, есть две женщины. Они… вместе. Не как подруги. Они любят друг друга. Хотят… скрепить это как-то. Не по закону, это невозможно. А… так. Словами. Ритуалом. Есть ли у вашей церкви… что-то подобное? Священник помолчал, сложив руки на столе. —Канонически, Церковь не может благословлять такие союзы. Это противоречит учению. —Я знаю, — резко сказала Виктория. — Я не про благословение. Я про… признание. Перед Богом. Не перед вами. Перед собой. Чтобы было не просто… сожительство. А что-то большее. — Зачем? — спросил священник, и в его голосе не было осуждения. Было любопытство. — Если это не будет иметь силы в глазах Церкви и государства? —Потому, что слова имеют силу для тех, кто их произносит, — выпалила Виктория. Ей было неловко, почти стыдно, за эту пафосность. — Потому что, иногда, нужно назвать вещи своими именами, даже если эти имена нигде не записаны. Чтобы перестать врать себе. Она замолчала, чувствуя, как жарко стало в прохладной комнате. Священник смотрел на нее задумчиво. —Вы говорите о верности. О обещании. О союзе двух душ перед лицом… не столько Бога, сколько их собственной совести. —Да. Наверное. —Тогда зачем вам Церковь? — Он улыбнулся. — Если все происходит внутри вас? Вы можете дать друг другу это обещание где угодно. На этой самой площади, под этим небом. Бог вездесущ. Он услышит, если обращение искренне. Даже если форма… неканонична. Виктория смотрела на него, пытаясь понять, не издевается ли он. —Вы… не осуждаете? —Я — священник. Мой долг — следовать учению и наставлять на путь. Но мой долг также — видеть человека. Я вижу, что для вас это важно. И, если это помогает вам быть лучше, любить искреннее, нести ответственность… кто я такой, чтобы осуждать форму? Бог судит по сердцу. Не по формулировкам в требниках. Он встал, подошел к небольшой полке, взял оттуда тоненькую брошюру. —Вот. Это молитвы о мире в семье, о взаимопонимании. Неважно, какая это семья. Если в ней есть любовь и уважение — это уже много. Возьмите. И… — он запнулся, — найдите свое место. Свое время. Свои слова. Они будут ценнее любых наших обрядов. Виктория взяла брошюру. Бумага была шершавой. —Спасибо. —Prego. И… удачи. Она вышла на ослепительную римскую площадь. В руке сжимала брошюру. В голове гудело. «Найдите свое место. Свое время. Свои слова.» Когда она вернулась в апартаменты, Алиса и бабушка уже были там. Бабушка показывала купленные открытки. Алиса, встревоженно, посмотрела на Викторию. —Где ты была? Долго. —Дела, — коротко бросила Виктория, сунув брошюру в карман пиджака. — Все нормально. Вечером, когда бабушка заснула, они поднялись на террасу. Рим сиял внизу тысячами огней. Виктория стояла, облокотившись на парапет, и смотрела вдаль. —Я была сегодня у священника, — сказала она, не оборачиваясь. Алиса замерла. —Зачем? —Спросить. О том, о чем ты говорила с монашкой. О… венчании. Или чем-то похожем. Наступила тишина. Потом Алиса осторожно подошла, встала рядом. —И что он сказал? —Что мы идиотки, — усмехнулась Виктория. — Но что, если мы хотим быть идиотками, то должны делать это по-своему. Не по его правилам. А по своим. Она повернулась к Алисе, достала из кармана помятую брошюру. —Он дал это. Молитвы о семье. Говорит, неважно, какая она. Главное — что в ней. Алиса взяла брошюру,перелистала страницы с незнакомыми латинскими и итальянскими словами. —И что мы будем с этим делать? —Не знаю, — честно сказала Виктория. — Может, просто сожжем на этой террасе. Как символ. А может… — она запнулась, — может, когда-нибудь, когда все это кончится, когда не надо будет прятаться… мы придумаем свои слова. И скажем их. Здесь. Или где-то еще. Она посмотрела на Алису, и в ее глазах не было привычной уверенности. Была неуверенность, почти робость. —Это слишком сентиментально для тебя, да? — спросила она. Алиса покачала головой.На ее глазах выступили слезы. —Нет. Это… идеально. —Глупо, — поправила Виктория, но ее голос дрогнул. Она обняла Алису, прижала к себе, уперев подбородок в макушку. — Совершенно, по-идиотски, глупо. Но, кажется, это то, чего я хочу. Хочу быть с тобой идиоткой. Со всеми этими молитвами, глупыми ритуалами и секретами. Все это — наше. И этого больше, чем я когда-либо думала, что смогу иметь. Они стояли так, обнявшись, под римским небом, а внизу кипела жизнь древнего города, которому было плевать на их маленькие, хрупкие, неканоничные обеты. Но для них, в этот момент, этих обетов, еще не произнесенных, было достаточно. Было все. .......... Ночь в Риме была душной и тревожной. Виктория лежала в своей комнате и не могла уснуть. За стеной тихо посапывала Алиса. Мысль о ней, о той близости, что была днем на террасе, о всех невысказанных словах — все это жгло изнутри. Ей захотелось не романтики, а простого, грубого подтверждения: они здесь, они вместе, это реально. Она встала, босиком прошла по холодной терракотовой плитке в коридор. Дверь в комнату Алисы была приоткрыта. Виктория заглянула внутрь. В свете уличного фонаря, падавшего сквозь жалюзи, Алиса спала, повернувшись к стене, одетая в простую футболку. Виктория тихо вошла, подошла к кровати. Нагнулась, чтобы поцеловать ее в плечо, в шею, разбудить этим, увести к себе… И тут, за ее спиной, раздался сухой, сдавленный кашель. Виктория замерла, будто ее ударили током. Медленно выпрямилась и обернулась. В дверном проеме, закутанная в свой старенький халат, стояла бабушка. Лицо ее в полумраке было бледным, как полотно. Глаза, широко открытые, смотрели на Викторию не со страхом, а с леденящим, тихим ужасом. Как на воплощение самого кошмара. — Что вы… что вы тут делаете? — прошептала она, и ее голос дрожал не от старости, а от чего-то иного. —Я… — голос Виктории, обычно такой уверенный, сломался. Она отступила на шаг от кровати. — Проверила, не раскрылась ли она. Сквозняк. — Не ври, — прошептала бабушка, и в ее шепоте была стальная твердость. — Я не слепая. Я вижу, как вы смотрите на нее. Как вы… трогаете ее руку за столом. Думала, я не замечаю? Думала, я такая дряхлая, что ничего не понимаю? Она сделала шаг вперед, и Виктория, к собственному ужасу, отступила еще. —Анна Ивановна, давайте поговорим спокойно. Не будем будить Алису. —А чего ее будить? — голос бабушки стал громче, визгливее. — Чтобы она видела, как ее… благодетельница… крадется к ней ночью? Как извращенка? Слово «извращенка» прозвучало в тишине комнаты, как выстрел. Алиса на кровати беспокойно вздохнула, но не проснулась. — Выйдем, — резко сказала Виктория, указывая на дверь. Она боялась не скандала. Она боялась, что бабушка сейчас рухнет, здесь, от сердечного приступа. Они вышли в гостиную. Виктория включила маленькую лампу. Свет выхватил лицо бабушки, искаженное отвращением и болью. —Так вот оно что, — она трясла головой. — Вот за что ты все это делаешь? Квартиры, лечение, Италия… Это все плата? За мою внучку? Чтобы пользоваться ею? —Нет! — вырвалось у Виктории, и впервые за многие годы она почувствовала, что теряет контроль. — Это не так! —А как? — Бабушка вдруг ударила себя кулаком в грудь. — Говори! Что между вами? Скажи мне, грешница! Фанатичный огонь в ее глазах был страшнее любой злобы. Это была уверенность в своей правоте, подкрепленная всей ее верой, всем ее миром, который сейчас рушился. Виктория сжала кулаки. Страх сменился яростью. Холодной, знакомой яростью, которая всегда была ее щитом. —Да, — сказала она тихо, четко. — Между нами есть кое-что. Мы любим друг друга. Не так, как ты думаешь. Не как «извращенки». Как две взрослые женщины, которые нашли друг в друге то, чего не хватало. Бабушка замерла, словно не поняла слов. Потом ее лицо исказилось. Она вдруг резко шагнула вперед и с неожиданной силой ударила Викторию по щеке. Звонко, по-старушечьи, не больно, но унизительно до слез. — Молчи! — закричала она, уже почти истерично. — Не оскверняй это слово! Любовь — это муж и жена! Дети! А не это… не это мерзкое… Она не договорила. Ее лицо посерело, она схватилась за сердце и начала тяжело, с хрипом, дышать. Глаза округлились от паники. Все мысли о ярости вылетели из головы Виктории. Чистый, животный страх за жизнь этого человека, который только что ударил ее, накрыл с головой. —Лекарства! Где твои лекарства? Бабушка не могла говорить,она лишь тыкала пальцем в сторону своей комнаты. Виктория бросилась туда, нашла на тумбочке пузырек, накапала на язык, принесла воды. Потом схватила телефон и на ломаном итальянском, смешанном с английским, вызвала скорую. Пока они ждали, она сидела на полу рядом с бабушкой, которая откинулась на спинку кресла, бледная, но дышащая уже ровнее. Виктория не прикасалась к ней. Врач, молодой итальянский парень, приехал быстро. Осмотрел, померял давление, что-то быстро и успокаивающе говорил по-итальянски. Потом, обращаясь к Виктории на сносном английском, сказал: —Сильный стресс. Давление зашкаливало. Необходим абсолютный покой. Никаких волнений, вы понимаете? Никаких. —Я понимаю, — глухо сказала Виктория. Когда врач уехал, в гостиной повисла гробовая тишина. Бабушка сидела, уставившись в пол. —Ты видела? — прошептала она наконец. — Видела, до чего ты меня довела? Грехом своим. —Ты сама себя довела, — холодно сказала Виктория. Ее щека горела. — Своими предрассудками. —Это не предрассудки! — бабушка снова зашептала, но уже без сил, почти плача. — Это закон Божий! «Не ложись с мужчиной как с женщиной – это мерзость». Левит! Я читала! Это мерзость! Она начала цитировать отрывки из Ветхого Завета, голос ее дрожал, слезы катились по морщинистым щекам. Это было жутко. Не спорить с ней было невозможно. Это была не дискуссия, это был экзорцизм. Виктория слушала, и что-то в ней, окончательно, надломилось. Не терпение. Жалость. Даже к этой женщине, которая так ее ненавидела. —А «не суди, да не судим будешь»? — тихо спросила она. — А «возлюби ближнего своего»? Твой Бог, Анна Ивановна, какой он? Тот, который осуждает, или тот, который любит? — Бог ненавидит грех! — выкрикнула бабушка. —А я ненавижу лицемерие, — сказала Виктория и встала. Она подошла к ней, нагнулась так близко, что та отпрянула. — Ты ударила меня. Позвала меня извращенкой. А сама живешь в моем доме. Ешь мою еду. Пользуешься моими деньгами. Разве это не грех? Удобный такой, выгодный грех? Бабушка смотрела на нее, и в ее глазах мелькнуло что-то, помимо ненависти. Стыд. Жуткий, обжигающий стыд. —Я… я не просила… —Но взяла. И теперь осуждаешь меня за то, что я дала тебе не только это. Я дала тебе спокойствие, лечение, эту поездку. А дала я это потому, что люблю твою внучку. И из-за этой любви готова терпеть даже тебя. Даже твои плевки и пощечины. Потому, что она тебя любит. А я… я люблю ее. Она выпрямилась. В горле стоял ком. —И вот мой грех, Анна Ивановна. Не в том, что я сплю с женщиной. А в том, что я полюбила твою внучку больше, чем ты, со всей своей святой верой, любишь ее. Потому что, я люблю ее такой, какая она есть. Даже такой… грешной, по-твоему. Она повернулась, чтобы уйти. —Подожди, — тихо сказала бабушка. Виктория остановилась,не оборачиваясь. —Она… она не знает, что я видела? —Нет. —И… не говори ей. Пожалуйста. Не говори, что я… что я так… —Что ты ударила меня? Или что ты плакала? Не скажу. — Виктория обернулась. — Но это не навсегда, Анна Ивановна. Рано или поздно ей придется выбирать. И мне страшно представить, что она выберет, если узнает, как ее бабушка называет ту, кого она любит. Она ушла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Руки дрожали. От ярости, от страха, от беспомощности. За стеной слышались тихие, надрывные всхлипывания. А в соседней комнате мирно спала Алиса, не подозревая, что в эту ночь, в гостиной, разыгралась маленькая, уродливая война за ее душу. И что обе женщины, которые ее любили, уже были ранены в этой войне. Одна — пощечиной и словами. Другая — гораздо глубже. Осознанием, что любви, возможно, никогда не будет достаточно, чтобы растопить лед вековых предрассудков.