Письмо

Обратный перелет был похож на транспортировку взрывоопасного груза. Бабушка сидела у окна, молча глядя на облака, и ни разу не обернулась в сторону прохода, где были они. Виктория делала вид, что погружена в работу на планшете, но ее пальцы так сильно сжимали стилус, что он трещал. Алиса металось между ними, как мячик в пинг-понге: то пыталась что-то рассказать бабушке, то заглядывала в экран Виктории с немым вопросом. Ответов не было. Только ледяная стена. Дома, в лофте, этот лед не растаял, а лишь затвердел. Бабушка сразу ушла в свою комнату. Виктория — в кабинет. Алиса осталась стоять посреди гостиной, чувствуя себя незваной гостьей в собственном, но теперь совершенно чуждом пространстве. На третий день этого молчаливого ада она не выдержала. Улучив момент, она позвонила Марине. —Ты говорила с моей бабушкой. В Риме. Что ты ей сказала? Что случилось? — вопросы сыпались один за другим. На том конце пауза. —Я говорила с ней о любви и терпимости, Алиса. Как и обещала. Но я не всесильна. Видимо, случилось что-то еще. —Что? Что могло случиться? —Не знаю. Но она выглядит… разбитой. Она приходит в церковь каждый день, с тех пор, как вернулись. Сидит на лавочке, просто смотрит на иконы. Молчит. Алиса почувствовала ледяную тяжесть в груди. —Я приеду. —Приезжай. --- В церкви пахло ладаном и безнадежностью. Алиса нашла Марину не у алтаря, а в той же боковушке с нотами. Та выглядела уставшей. —Она только что ушла. Сказала, что зайдет завтра. —Что я должна делать? — голос Алисы сорвался на шепот. Марина смотрела на нее,и в ее глазах было что-то сложное, не только сострадание. —Ты готова на все, чтобы это исправить? —На все, что угодно. —Даже если это будет стоить тебе… личного комфорта? — Марина сделала шаг вперед. Близко. Слишком близко. — Иногда, чтобы спасти одно, нужно рискнуть другим. Даже самым сокровенным. Ее рука поднялась, коснулась Алисиной щеки. Пальцы были прохладными. —Твоя бабушка держится за свою веру, как утопающий за соломинку. Чтобы вытащить ее, нужно либо сломать соломинку, что убьет ее, либо… стать частью этой веры. Показать, что даже в том, что она считает грехом, может быть… искупление. Жертва. Алиса не понимала. Но ее тело замерло, когда губы Марины прикоснулись к ее шее. Не нежно. Исследующе. Как будто проверяя реакцию. Поцелуй был долгим, влажным, оставляющим жгучую метку. Потом второй, чуть ниже. Засосы. Яркие, заметные. Марина отстранилась, ее дыхание было чуть учащенным. — Видишь? — прошептала она. — Твое тело молчит. Оно не откликается на меня. Потому что оно принадлежит другой. — Она провела рукой ниже, между ног Алисы, через ткань джинсов, быстрым, оценивающим движением. — Сухо. Нет желания. Алиса стояла, парализованная стыдом и непониманием. —Зачем ты это делаешь? —Чтобы ты поняла, — Марина убрала руку. — Что никакая жертва, даже самая унизительная, не сработает, если в ней нет истины. Ты не можешь притвориться перед ней. Не можешь «исправиться» ради нее. Ты можешь только… любить. И надеяться, что этой любви хватит на всех. Даже если придется ждать. Очень долго ждать. Она вытерла губы тыльной стороной ладони. —Иди. И береги то, что у тебя есть. Это хрупко. И это все, что у тебя, по-настоящему, есть. Обещаю, я буду рядом с ней. Как друг. Как слушатель. Но большего я сделать не могу. Никто не может. --- Алиса шла домой, как в тумане. Шея горела под шарфом. В голове гудели слова Марины. «Любить. И ждать». Как ждать, когда два, самых дорогих, человека в ее жизни смотрят сквозь нее? Она открыла дверь в лофт. В прихожей, надевая тапочки, стояла бабушка. Увидев Алису, она хотела отвернуться, но ее взгляд упал на неудачно сползший шарф. На багровые, свежие следы на коже. Бабушка замерла. Лицо ее исказилось. Не гневом. Чем-то худшим. Глубоким, беспросветным страданием. —Это… это она? — прошептала она, тыча пальцем в сторону шеи Алисы. — Опять? Прямо в церкви? Господи… — Баб, нет, это не… —Не ври мне! — голос бабушки сорвался на крик, хриплый, надрывный. — Я вижу! Ты вся в ее метках! Она тебя… она тебя помечает, как скотину! Чтобы все знали, чья ты! И ты позволяешь! Ты… ты потеряла стыд совсем! Она плакала. Не тихо, а громко, всхлипывая, вытирая лицо кулаком, как маленькая девочка. —Я молилась… Я просила Бога… чтобы он образумил тебя… чтобы эта… женщина… отступилась. А ты… ты идешь к ней прямо из храма! Ты плюешь на все, во что я верю! Алиса пыталась подойти, обнять ее, но бабушка отшатнулась, как от прокаженной. —Не подходи! Не трогай меня своими… греховными руками! В этот момент из кабинета вышла Виктория. Услышав крик. Она замерла в дверях, оценивая ситуацию. Ее взгляд скользнул по рыдающей бабушке, потом перевелся на Алису. На ее растерянное, виноватое лицо. И на ее шею. На те самые засосы, которые уже не скрывал шарф. Виктория поняла все мгновенно. Не кто и не как. Но поняла, что эти следы — не ее. Что-то внутри нее сжалось в тугой, болезненный узел. Ревность? Да. Но не только. Ярость. На себя. На эту монашку. На всю эту невыносимую ситуацию, в которой они все теперь барахтались, как в смоле. Но лицо ее осталось каменным. Она сделала шаг вперед. —Анна Ивановна, успокойтесь. Вы сами себе навредите. —А ты замолчи! — закричала на нее бабушка, оборачиваясь. — Это все из-за тебя! Из-за тебя моя девочка… моя чистая девочка… стала… стала… Она не нашла слов. Ее дыхание снова стало срываться. Виктория, не колеблясь, подошла, взяла ее под локоть, грубо, по-деловому. —Вам нужно лечь. Сейчас же. Алиса, принеси ей воды и корвалол. Она увела бабушку в ее комнату, почти силой уложила, заставила выпить капли. Алиса стояла на пороге, бессильная, с глазами полными слез, чувствуя, как мир, который она так хотела сохранить целым, трещит по швам прямо у нее на глазах. А на шее горели метки, которые оставила не та, кого она любила, а та, кто пыталась помочь. И которые теперь стали еще одним гвоздем в крышку гроба ее отношений с бабушкой. И, возможно, с Викторией, чей взгляд, когда она вышла из комнаты, был холоднее питерского льда. Он скользнул по ее шее и ушел в кабинет, хлопнув дверью. Без слов.