В дамки

...В прочем, сказать "поцеловал" значило бы очень, очень приуменьшить. Бледный набросился, как голодный. Он держал Витю за лицо обоими руками и прижимался к нему настолько тесно, насколько это было возможно, и ему всё равно хотелось... нет, ему нужно было больше. Бледновский напор подействовал на Витю как таран — он попросту не успел ощутить того холодного укола разума, который зачастую останавливает человека в последний момент, который негромко, но твёрдо звучит у тебя в голове, говоря: "нет". Витя чувствовал лишь прохладные грубоватые ладони Бледного, удерживающие его, чувствовал льнущие к нему грудь и напряжённый живот, пылкие губы и скользкий, проворный, неожиданно длинный язык, изучающий каждый миллиметр его собственного рта, дотошно и жадно. И Витя ответил тем же. Алкоголь и выброс адреналина, спровоцированный накопленным за последние несколько дней стрессом, сделали своё дело. Вите натурально снесло башню. Он вцепился Бледному в волосы и приник к нему ещё ближе, хотя ближе, уже, казалось, было некуда. Он стонал прямо в поцелуй, моментами отстранялся, бубнил что-то совершенно невнятное, что тут же снова утопало в Бледном, который продолжал хвататься за Витю, как утопающий за спасательный круг, и каждый раз, когда тот от него "отсоединялся", он притягивал его к себе и удерживал ещё крепче, ещё отчаянней. Поцелуй был со вкусом спирта, табака, соли, редиски и жареного мяса с томатным соусом. Кому-то иному такое сочетание, быть может, поубавило бы настроения, но Витя и Бледный и в этом находили особый шарм — именно эта приземлённая физиологичность точно давала понять, что всё происходит по-настоящему. Что всё это — взаправду, а не пьяный сон, после которого трусы будут нуждаться в стирке. —Порви...— Прошептал Бледный, нехотя отрываясь от Витиных губ. —Порви на мне майку. Как в тот раз... это было пиздец как сексуально. Хочу ощутить это снова.— После этой фразы Витя, сам того от себя не ожидая, протрезвел. Не в буквальном смысле, конечно. Винишко Грузина в голове-то всё ещё играло, но вот та доля осознанности, которая в нём сохранялась даже под градусом, и которую Бледный снёс "тараном"... она резко вернулась. Бледный Вите нравился. Даже очень. Возбуждение бушевало будь здоров, настойчиво требуя выхода. Но в этот момент Витя отчётливо ощутил: Стоп. Ни шагу дальше. Он пока не готов. Вот только чтобы выразить эту мысль в адекватном тоне, Вите временного просветления уже не хватило. Он дёрнул головой, буквально стряхивая руки Бледного и, совершенно не фильтруя базар, выпалил: —Губу не раскатывай. Ты же не думаешь, что раз ты крутой мужик со стволом, то я тебе по первому же хотению отдамся?— Бледный смешно выпучил глаза и ненадолго подвис, переваривая Витин выпад. Интонация у него была ужасно смазанная и вообще нечитаемая, было непонятно: он заигрывающе подъёбывает или всерьёз ругается? А может вообще испугался? Последняя мысль отозвалась в Бледном особенно звонко. Он о чём-то задумался, потом (было ясно по вспыхнувшему взгляду) что-то придумал и что-то решил. Кивнув самому себе, он сказал: —Нет... Я так не думаю.— После чего резко поднялся и быстро вышел из комнаты. Витя не успел даже воздуха набрать, чтобы задержать его. Он тупо смотрел в темнеющий проём и уже почти смирился с тем, что Бледный, видимо, на сегодня ушёл с концами, как вдруг он вернулся. С пистолетом. Прежде чем Витя смог хоть что-то сказать, Бледный уселся на своё нагретое место и протянул ему наган. —Теперь ты крутой мужик со стволом. Витя скорее на автопилоте, чем осознанно, взял у Бледного пистолет. Посмотрел на него странно, со смесью испуга, брезгливости и любопытства — так обычно смотрят на змей или особо злоебучей формы насекомых — пригляделся поближе, убедился, что барабан пуст (всё-таки Бледный не в край сумасшедший), и после этого заметно расслабился, пусть даже всё ещё не понимал, для чего ему вообще это дали и чего теперь от него хотят. —И что дальше? —Если для тебя так важно, у кого из нас ствол... Если ты думаешь, что с его помощью я мог бы... или собирался тебя... принудить... то считай это своеобразным ритуалом передачи власти. Хозяин-барин.— Бледный пожал плечами, и этот жест мог бы выйти непринуждённым, если бы он всё это время не сверлил Витю серьёзным, внимательным взглядом. У Вити внутри от слов Бледного что-то отлегло. Однако идти до конца он сегодня всё равно не собирался. Даже если тело требовало обратного. —И всё-таки...— Витя повертел наган в руках. —А что делать-то?— —Что хочешь.— Коротко ответил Бледный и под конец фразы его голос провалился куда-то вниз — сказанное, очевидно, завело его ещё пуще прежнего. Витя подумал о том, чего он хочет. Вообще, минералочки бы прохладной. И, быть может, яблочко сочное перед сном сгрызть, а то душно и как-то хреновато, на самом деле. Ещё он хотел отставки Лебезяева и новую машину — ту, что была раньше, пришлось продать, чтобы купить лекарств тяжелобольному отцу. А насчёт того, что происходило в этой комнате... Витя поднял глаза и посмотрел на Бледного, сидевшего перед ним в тихом, почти покорном ожидании. И тут его переклинило. Он стремительно рванулся вперёд, уселся Бледному на колени и сунул дуло пистолета прямо в его рот. Это чуть не обернулось для Бледного потерей передних зубов, но к счастью, реакция человека, регулярно бывающего в перестрелках, не подвела. Зато разом подвело всё остальное: по телу прошлась горячая волна парализующей слабости, и Бледный рухнул на спину, беспомощно распластавшись под Витей, который тут же последовал за Бледновским падением и, склонившись над ним, толкнул пистолет глубже, до самого конца дула. Затем вытащил почти полностью, но тут же вновь сунул обратно. И снова, снова, снова... Поначалу Бледный был в таком отлёте от происходящего, что вообще не шевелился и не издавал никаких звуков. Ему потребовалось некоторое время, чтобы в полной мере осознать, что с ним делают. Имеют в рот его же собственным оружием. Не по-понятиям... наверное. Чисто технически... это всё ещё считается вафлёрством? Хуй его знает. Да даже если считается — а какая, собственно, разница? Всё равно все понятия насчёт гомосексуальных связей Бледный давным-давно послал ко всем херам (про себя, разумеется). Тогда почему сейчас он чувствует себя так... униженно? И что куда более важно: почему ему это нравится? Бледный попытался что-то сказать. Кажется, он хотел позвать Витю по имени, но по вполне понятным причинам у него не вышло. Тем более, что в ответ на попытку заговорить Витя только разошёлся. Он задвигал стволом быстрее и вдавил Бледного бёдрами в кровать. Бледный сдавленно простонал, впрочем, это, если честно, больше походило на скулёж. Витя не знал, почему ему так сорвало резьбу. Дело было во всём и ни в чём конкретном одновременно. Ему будто бы хотелось отомстить за всю ту нервотрёпку, которую Бледный стабильно обеспечивал ему с того самого дня, когда они впервые встретились. И в особенности за его мудатское вождение. Но в тот же момент Витя упивался тем, с каким раболепием и убогим наслаждением Бледный принимал его варварскую выходку. Ему нравилось делать Бледному приятно. Он чувствовал, как тот ёрзает под ним и то и дело толкается вверх, чувствовал, насколько твёрдым и горячим был Бледный сейчас ниже пояса, и как с пульсацией, напоминающей скорее болезненную — настолько он был напряжён и взвинчен — он истекает смазкой, позорно промокая свои спортивные штаны. А ведь они серые. Пятно будет видно. Бледному было хорошо. Господи, и до чего же хорошо! Он давился рвотным рефлексом, когда Витя проталкивал пистолет особенно глубоко, он сжимал одеяло до побеления костяшек, он стонал, почти всхлипывал, и всё же так нежно, так трепетно сжимал губами злосчастное дуло, уже блестевшее от слюны. А ещё он смотрел Вите в глаза. Не отрываясь. Это было невозможное зрелище. Бредовое, сюрреалистичное, попросту абсурдное. И до безумия, до чистейшего безумия сладкое. Настолько сладкое, что теперь уже Вите стало больно от распиравшего его возбуждения, бившегося в нём и яростно стремящегося наружу. Его собственные шорты уже выглядели немногим лучше Бледновых штанов. Вдруг Бледный дёрнулся. Резко и неожиданно. Одним быстрым движением приподнялся на локтях и вцепился — до боли — в Витины бёдра. Сначала Витя даже испугался: подумал, что что-то где-то как-то он переборщил, что-то, наверное, задел или, чёрт его знает, с дула капнуло чем-то там... что, может быть, там есть... Бледному в рот, тот проглотил и ему стало плохо. Но когда с его губ сорвалось громкое — в полный голос — мычание, Витя выдохнул. Всё стало ясно. Бледный был на подступе к оргазму. Он прижал Витю к себе вплотную и задвигался под ним ещё отчаянней, чем прежде. Ритм их трения совпадал движением дула у Бледного во рту. Витя обронил сдавленный стон — Бледный был... весьма усерден. Его глаза то закрывались, то распахивались так широко, как, казалось, в принципе было невозможно. Волосы взмокли от пота и прилипли к лицу, которое... мать твою! В самом деле было красным! Бледный покраснел! Он сделал второй рывок и смог снова полноценно сесть. Витю опасно качнуло, но Бледный его удержал. Он снова что-то пробормотал, и на этот раз Витя смог различить — даже так, через забитый рот и сбитое дыхание — совершенно отчётливо: "Витенька, Витенька...." И Бледный кончил. Он моментально распрямился, его всего пробило крупной, едва ли не агонизирующей дрожью. Он стиснул зубы на дуле — очевидно, что в этот момент ему было совсем не до опасности повредить эмаль. С губ Бледного сорвался хриплый... не то чтобы стон. Выкрик. Он был глухим, но в тишине комнаты показался Вите таким громким, что тот всерьёз запереживал, как бы их не услышали во дворе. ...Во дворе. Витя совершенно позабыл, что на даче сейчас есть кто-то ещё. Да даже про саму дачу, на самом деле. Про весь мир за пределами этой кровати и коленок Бледного. Сколько времени они тут... провели? Бледный же братве сказал, что в туалет пошёл, а... Ой, блять.

***

Обслюнявленный пистолет сиротливо лежал на краю тумбочки рядом с Витиными очками. Сам же Витя, растрёпанный скуксившийся, полусидел на кровати, то и дело попинывая скомкаевшееся и наполовину свалившееся одеяло ногами и неловко посматривал на Бледного, который нарезал круги и курил прямо в комнате. Витя очень хотел обсудить произошедшее, но в то же время очень не хотел быть инициатором этого разговора, поэтому он ждал, пока Бледный что-нибудь скажет. Две выкуренные сигареты спустя это-таки произошло. —Знаешь, по-моему это какая-то хуйня получилась.— Произнёс Бледный и каким-то виноватым движением хлопнул себя по штанам, как если бы попытался затереть образовавшееся на них мокрое пятно, но он явно этого делать не собирался — ведь и ежу понятно, что здесь это не поможет и портки надо в стирку швырять. Так зачем вообще он это сделал? Чем являлся этот жест? Похабной шуткой? Чисто рефлекторной попыткой прикрыться, которую предпринимаешь, даже если она заведомо бесполезна? Витя тряхнул головой и внутренне пожурил себя: с тобой, мол, о чувствах разговаривают, а ты человеку между ног уставился. Фу. Фу таким быть. —Я не имею ввиду, что я об этом жалею, или что то, что есть между нами — это хуйня, нет. Я конкретно про произошедшее прямо сейчас... —А что между нами?— Неожиданно даже для самого себя перебил Бледного Витя. Бледный призадумался, и на какое-то время в комнате снова воцарилась тишина. —Ну, если я всё правильно понял, то как минимум взаимная симпатия.— Усмехнулся Бледный, и от ехидного выражения его лица в этот момент у Вити загорелись уши. Да уж. Вот хуй его знает, че там со штанами, а вот это точно намеренная похабная шутка. —А как максимум,— Продолжил Бледный. —...А что ты хотел бы, чтоб было?— —Отвечать вопросом на вопрос это очень невежливо, знаешь ли.— Буркнул Витя. —Трахать мужика в рот пистолетом тоже не особо вежливо, Витёк.— Невозмутимо парировал Бледный. Витя от возмущения чуть воздухом не подавился. —Так ты же сам мне его дал!— Его негодующий возглас прозвучал гнусаво и почти истерически. Бледный заржал. —Не вижу ничего смешного. —Окуляры надень. —Перестань паясничать! —А то что? Снова порвёшь мою майку? Ты же, вроде как, отказался... Витя издал какой-то совершенно непередаваемый раздражённый звук и запустил в Бледного шлёпанцем. Получив по лбу, тот наконец успокоился. —Тихо, тихо.— Он поднял руки в капитулирующем жесте. —Я гражданский. Да, отвечать вопросом на вопрос невежливо, и тем не менее, я хочу знать, чего хочешь ты.— Увидев, что Бледный перестал клоунадничать, Витя тоже угомонился. Тут же ему вдруг стало до невыносимого стыдно — что это вообще на него нашло?! Откуда возникло это внезапное желание наезжать и швыряться обувью? Действительно, прав был Бледный, "как дети малые..." —Я бы хотел, чтобы это было чем-то... большим. Чем-то серьёзным.— Тихо произнёс Витя, опустив глаза в пол. —Значит давай попробуем.— Просто ответил Бледный и, подойдя ближе, накрыл Витину ладонь своей. Только сейчас Витя осознал, какие же у Бледного, всё-таки, здоровенные лапищи. Это почти жутко.

...Или не почти?

—Вот так легко?— Недоверчиво уточнил Витя. —Вот так легко.— Голос Бледного звучал мягко, но уверенно. —Нам и так придётся непросто, Витя. Так что давай хотя бы этот... этап будет простым.— —Справедливо.— Кивнул Витя и наконец-то поднял взгляд, который тут же — он знал, что это произойдёт — встретился с Бледновым. —Ты мне нравишься, Витя.— Полушёпотом сказал Бледный и улыбнулся такой улыбкой, которой Витя на нём никогда прежде не видел. —И ты мне нравишься, Кирилл.— Витя попытался совладать с подступившими к самому горлу эмоциями и улыбнуться в ответ, но выглядело это, видимо, не очень, поскольку Бледный опять засмеялся. Он взял с тумбочки свой наган, повертел его в руках с каким-то причудливым любопытством, затем быстренько обтёр о штанину, коротко чмокнул Витю в щёку и двинул на выход. У самого проёма (дверь, кстати говоря, всё это время оставалась распахнутой) он остановился, оглянулся через плечо и, подмигнув, игриво бросил: —Ты, кстати, первый, кто сделал со мной нечто подобное. Мне понравилось. Спокойной ночи, милый мой Бухгалтер. Витя не успел пожелать Бледному того же — он тут же скрылся и прикрыл за собой дверь.

***

В пять утра Пророк поднял всех за грибами. Надеявшийся отоспаться Витя чуть не расплакался. Умываясь холодной — для бодрости — водой он кое-как утешился мыслями о том, что ему вот хреново, а заснул он так-то первый и выпил меньше всех, из чего следует, что остальным намного хреновее. Нет лучшего мотиватора с утра пораньше, чем злорадство над чужим похмельем. На завтрак были поданы остывшие остатки шашлыка и фрукты. Пророк, который, оказывается, встал вообще в четыре и уже успел подкрепиться, весело утопал в сарай за всем тем, что необходимо в походе за грибами, оставив братву и Витька есть в удручающем молчании. Морды у всех были такие кислые, что Грузин перестал выделяться. Витя задержал взгляд на Бледном. О скрытности он не беспокоился — за столом сидели не люди, а сонные мухи, кряхтящие что-то нечленораздельное и клюющие носом, и даже если бы за окном прямо сейчас начался новый путч, они бы ничего не заметили. Бледный выглядел, прямо сказать, хуёво. Всё его лицо было отёкшее и какое-то помятое, словно его сначала слепили из пластилина, а потом приложили пару раз о стену. Растрёпанные волосы торчали в разные стороны и лезли в глаза, под которыми расплылись огромные тёмные круги, у правого края губ поблёскивал след слюны — видимо, дрых Бледный с открытым ртом. Ел он одной только левой рукой — правая была намертво приклеена к груди, удерживая наброшенный на плечи плед, который, в прочем, Бледного не особо спасал от утренней прохлады и послепробудного озноба — было видно, как он дрожит. У Вити в сердце ёкнула смесь жалости и снисходительного, ласкового умиления. Бледный был таким домашним, таким уютным в своей утренней неряшливости. Очень захотелось подойти к нему и обнять, согреть... Витя вдруг подумал, что ублюдское раннее пробуждение полностью оправдано — увидеть Бледного таким сразу после того, что случилось ночью, это, пожалуй, именно то, что надо. Хотя что-то, всё-таки, было не так... Что-то Витю тревожило без видимой на то причины. Как будто он что-то упустил. Бледный потянулся за своей кружкой и, будучи неуклюжим в силу вынужденной однорукости, свалил её нахер, разлив содержимое. Все тут же начали орать и материться. Ну, зато проснулись.

***

—Ну вот куда ты идешь, Кирилл, куда?! Вот же, вот подосиновики! Да тьфу на тебя! Попроси дурака богу молиться!— Причитал Пророк, срезая драгоценные грибочки, так кощунственно пропущенные Бледным. Это происходило уже в пятый, или, может быть, шестой раз и, как Бледный любезно пояснил Вите, такая ситуация повторялась вообще в каждый поход по грибы, потому что Бледный, откровенно говоря, в рот ебал сгибаться в три погибели ради того, чтобы что-то рассматривать в густой траве и свалявшейся мазне из листьев и земли, а с высоты его роста заметить что-то, кроме ярко выделяющихся сыроежек или лисичек было попросту нереально. Поэтому в грибных экспедициях он выполнял преимущественно функцию грузчика, неся — по две на одну руку — сразу четыре корзины. Витя подметил, что это весьма находчиво и удобно, тем более, что на практике это значительно ускоряло процесс. А происходило это вот так: братва даёт врассыпную и каждый обчищает "свой" участок, после чего весь улов сгружается Бледному. Повторять до тех пор, пока не наберётся хотя бы две полных корзины. В наименее пригожие дни обходились одной, но сегодня Пророк настаивал — после таких ливней-то! Точно много повылазило! Надо собрать быстрее, пока это не сделали другие, более шустрые дачники. Под действием чистого воздуха и лесной свежести утреннее недомогание уже давно отпустило, причём не только Витю, а вообще всех. Балерина и Морозко втянулись в процесс с азартом, которого, учитывая их состояние тремя часами ранее, ожидать было сложно, Грузин тоже выглядел воодушевлённым и периодически что-то оживлённо (Витя всё ещё не мог привыкнуть к тому, что это в принципе возможно) обсуждал с Пророком, а у Бледного так вообще с самого первого шага в лесопосадку пиздак не закрывался. В прочем, последнее, скорее всего, являлось следствием того, что Бледный ввиду всех обстоятельств чувствовал себя во всём этом мероприятии не особо причастным и скучал. А когда Бледный скучает, он превращается в радио. —Кирюха, хорош пиздеть. Даже грибы тебя слушать заебались и попрятались все.— Говорила Балерина, сбивая с макушки Бледного смешную старую панамку, выданную Пророком с целью защиты от комаров и прочей гадости, которая могла бы посягнуть на неприкрытую голову. Бледный в ответ делал то же самое с её кепкой, после чего между ними завязывалась шутливая борьба, которая кончалась всегда одним и тем же — откуда-то спереди возникал Пророк, чисто воспитательским тоном отчитывал драчунов за то, что в процессе их боданий часть грибов выпала из корзинок, давал обоим символического поджопника и снова пропадал в чаще, оставляя опиздюлившихся, но ни о чём не сожалеющих Балерину с Бледным собирать растерянное. Витя смеялся, Балерина бросала в него только что поднятым с земли сморчком или боровичком с выкриком в духе: "Хватит ржать! Помогай давай", и Витя смеялся ещё сильнее. Но, разумеется, помогал.

***

Вернулись с грибной охоты примерно к десяти. Пророк тут же уединился со всем добытым на кухне — чистил, отсеивал червивое, хорошее засаливал, что-то откладывал для сушки. Все остальные, разумеется, бегом помыли руки, переоделись и отправились в свои комнаты, досыпать часы, которые у них отняли утром. Разве что Грузин решил не утруждаться и устроился прямо в зале, величаво развалившись в кресле-качалке. Потягиваясь в постели, которая после долгой утомительной ходьбы казалась особенно мягкой и уютной, Витя поймал себя на том, что ожидает визита Бледного. Это казалось логичным — Пророк засел в своей грибной империи и в ближайшие пол дня точно оттуда не вылезет, братва спит. Идеальный момент, чтобы побыть наедине. Однако Бледный не пришёл. Витя не то чтобы прямо сильно расстроился, но небольшой осадочек остался — такое вязкое, горьковатое послевкусие упущенной возможности. Ай, ладно. Отпуск же только начинается, верно?

***

—Если всё пройдёт гладко, мы избавимся от Клименкова к середине осени. Ну, к концу ноября — максимум.— Подытожил Плотина. —А ты чего дыню-то не ешь? Я ж тебе специально привёз. Торпеда, как ты любишь. Там на рынке за неё чуть ли не драка была.— Есенин усмехнулся хрипло и совершенно невесело. Но было в этом смешке всё-же и что-то тёплое. —Дыню я обязательно съем, Мишаня. Только не сейчас. Настроение поганое, аппетита нет.— Плотина печально вздохнул. —Ну чё ты, Тёма, а? —Да ничё я, блять.— Буркнул Есенин. —Проштрафился из-за еблана этого патлатого, мало того, что на бабки влетел, так ещё и сижу теперь, как хуй-валуй, без дела. Сижу и диван пропёрживаю. И всё. Тьфу ты.— Он по привычке смачно сплюнул на пол. А когда осознал, что квартира и пол, вообще-то, его, трёхэтажно выматерился сверху и нехотя затёр харчок тапком. Пару секунд сидели в неуютной тишине. Потом Есенин взорвался. —Знаешь чё?! —Чё?— Аккуратно поинтересовался Плотина, хотя знал, что его участие сейчас, в общем-то, необязательно: в таком состоянии Есенин всегда был своим единственным собеседником и, если надо, оппонентом. —Хуй через плечо! Не горячо, прохладно!— Он ударил по столу. —Ебана его матерь божья... говно это всё, Миша. Полное говно. Первостатейная парашная запеканка. При всём уважении к Лиде, план — хуйня из-под коня. И вообще вся эта тема с телеком, раз уж на то пошло. Ну присвоили хуепуталы Кардинальские себе это очкастое членистоногое, да и ебать его через колено трижды! Будто нет других рычагов влияния в городе! Ну чё за пропиздохуень-то начинается, а?! Ну мы тут блять чё нахуй?! Мы, блябуду, воры в законе, или петушары цветные с "голубого огонька"?! Нахуй оно всралось-то?! Не, Миш, я серьёзно. Если хочешь знать моё мнение — я рот ебал. Без прелюдий и молотком пизданул сверху. Полная ебанина это всё. Причём опасная до охуения. Прям серьёзно опасная. Ну ты же сам понимаешь, да? Плотина понимал. После тех самых слов Вдовы о грядущей бойне он, откровенно говоря, был сам не свой. Грешным делом даже подумывал о побеге. Так подумывал, аккуратненько — тихонечко, с сигареткой перед сном, пялясь в потолок. Наутро отпускало. Да и к тому же, он не мог оставить Есенина. Есенин не побежит. Будет орать, ругаться, протестовать, но останется тонуть с кораблём, если... когда всё начнётся. Поэтому вариантов не было. Только оставаться и... ждать. —Да, конечно.— Он понуро кивнул. —Я тоже не в восторге. Но, быть может...Ай, блять, я не знаю.— Плотина махнул рукой. —Давай не об этом, а?— —Да не могу я, Миша. Не могу я, блять, не об этом. Ну сука, ну это же пиздец. Ну как мне смотреть молча, как такая ебаллистика назревает? Мне на душе погано, у меня сердце чешется. Плотина сдавленно прыснул. —Ну ничего себе ты выдал... "сердце чешется"... надо будет запомнить.

***

Витя продрых аж до самого вечера. Смарило, так смарило, ничего не скажешь. Бледного в доме не было. На участке тоже. Обнаружившаяся в зале Балерина любезно пояснила, что её брата и Грузина ни с того ни с сего вызвонили в город по какому-то ну вот прям совсем неотложному вопросу, и они отчалили около часа назад (Бледный покрыл матом всех и вся, Грузин очень выразительно нахмурился и трижды глубоко вздохнул). Около часа, да? Это они, получается, ещё даже в город не приехали. Витя поник — стало очевидно, что до следующего утра с Бледным он никак не пересечётся. —Ну чего ты нос повесил, Витёк?— Балерина игриво толкнула его в плечо. —Ссышь? Думаешь, пока Кирюха в отъезде, мы тебя тут съедим?— Она засмеялась над собственной шуткой, а Витя вымученно улыбнулся, не зная, куда себя деть. —А пошли погуляем, а? А то без дела сидишь, да и мне так-то заняться нечем. А так хоть дело доброе сделаю — окрестности тебе покажу. Витя подавил нервный смешок. Это было так неожиданно, что он совершенно не знал, как ему стоит реагировать. Однако одно было ясно точно — варианта "отказаться" у него нет. Да и не то чтобы хотелось, в самом деле — заняться-то правда было откровенно нечем. Пророк и Морозко были заняты каждый своим. Первый — на кухне, второй — в гараже. Да и не настолько Витя был с ними близок, откровенно уж говоря, чтобы можно было непринуждённо поболтать. А с Балериной, вот, какой-никакой контакт наладился... вроде бы. И вообще, прогулки на свежем воздухе — это полезно. —Пошли. Только сигареты захвачу.