Условия цветения

К6 быстро привыкла к роли Долли. Ей это нравилось, и она не стремилась дать себе объяснения, почему это так. Лео, долговязый парень, которого Долли считала братом, тоже не сильно ей досаждал. А если бы стал… она уже думала о том, что будет тогда. К6 дробила мелкой ложечкой мороженое, на верхушку которого положили желейную вишню. Её девушка тут же столкнула вниз, но она, не докатившись, увязла в уже начавшем плавиться десерте. К6 вздохнула. Лео встревоженно поднял на неё глаза. Он явно нервничал, собираясь ей что-то сказать. На террасе было душновато. Это была их первая «семейная» встреча один на один, и девушка ума не могла приложить, для чего ему понадобилось вытаскивать её в это убогое заведение. — Ты всё ещё злишься? — он был искренне обеспокоен. Она продолжала расправу над мороженым, даже не изменив темпа движения ложки. Она понятия не имела, за что Долли следовало злиться. В крайнем случае можно было выйти в туалет и набрать оригинал, а пока… достаточно будет молчать, и парень выложит всё сам. Однако он не спешил. И она тоже. — Так что? — А сам как думаешь? — она впилась в него взглядом, словно ей и вправду было дело до того, что он думал. — Думаю, это глупо, — он сказал это и поморщился, тут же поняв, что снова затевает ссору, — просто послушай, Долли, другого варианта я не нашёл. Пытался, но не нашёл. Завтра всё начнётся. И если ты знаешь, что предложить взамен — сейчас самое время. Но если не знаешь — дуться глупо. Она выждала пару секунд, а потом пожала плечами: — Ты прав. — Да? — он сощурился с подозрением. К6, уже потеряв к Лео всякий интерес, следила за его спиной за передвижением по залу хромого официанта. Шаг. Провал. Шаг. Провал. Словно лодка на волнах. И как это у него всё не переворачивалось с подноса? К6 ждала, но ничего не упало. Он скрылся за дверью, ведущей на кухню. Девушка, потеряв объект для наблюдения, наконец заметила Лео и, опомнившись, резко села прямее, как это делала Долли. На её манер она побегала глазами, вычертив в воздухе ромб, затем вернулась к лицу «брата», наклонила голову чуть в бок к правому плечу и кивнула осторожно. Отыгрывать Долли было легко, но утомительно. Пусть привыкают к новой Долли. Лео заметно посветлел. Бедный мальчик итак был измучен переживаниями обо всём, на что его обрекала работа на Помпею, так он ещё умудрился думать о чувствах «сестры». Всё ради сестрёнки. А сестрёнка тем временем тратила себя на бандита. К6 была готова даже изобразить сочувствие. — Это не гарантированно, — он заговорил ещё тише, — но если всё будет гладко, мы вытащим пару клонов. Так, показательно, но это всё, на что удалось сторговаться. Они будут твои. К6 подняла вишню за веточку. Клоны? Её? О чём шла речь? — Спасибо, — она расплылась в самой благодарной улыбке. На противоположной стороне улицы человек в капюшоне клеил ярко-жёлтую листовку поверх нарисованного баллончиком круглого символа с шестёркой внутри. К6 видела, что было написано на перекрывшем её символику листе: «Граница деления на людей и не людей завтра может пройти по тебе». Водитель привёз Долли к высокому стеклянному зданию, перед которым лежала небольшая вымощенная площадь. Над дверью слева висела табличка, Долли прочитала её, не останавливаясь: — Институт поведенческого моделирования и социопсихоактивного проектирования. Если бы её отцу нужно было название для лаборатории, он, наверное, выбрал бы что-то подобное. У дверей не стояло никакой охраны — только высокие створки из матового стекла, медленно разъезжающиеся при приближении. Ни камер, ни сканеров. В самом конце огромного затемнённого холла стояла стойка ресепшена с вытянутыми молчаливыми сотрудниками. В полном отсутствии видимого внимания к появлению Долли чувствовался контроль, доведённый до абсолюта. Если не было охраны у дверей, значит, она была вообще везде — она не сомневалась в том, что за ней следят, и от глухого напряжения, нацеленного на неё со всех стен, кожу начинало неприятно покалывать. Интерьер — тихий, вычищенный, как и следовало бы выглядеть лаборатории. На полу — тёплое стекло с вкраплениями кристаллов. В воздухе — лёгкий аромат можжевельника и мяты, запах хвойный и холодный — стерильный. Девушки, сидящие у ресепшена, выглядели свежо и ярко, но у всех — одинаковое отсутствие эмоций в глазах. Ни любопытства, ни страха — роботизированная пустота, функция, идеальная выправка, которой сложно было ожидать от их молодости и красоты. Они не смотрели на Долли прямо, но, пока она шла к ним, всё время видели её. Двери лифта за ресепшеном открылись, вышло сразу несколько людей в белых халатах, они спорили о чём-то. Спор был теоретический, и все они были взбудоражены темой, но она скорее развлекала их, чем вынуждала бороться за свою правду. Все четверо были явно увлечены своей работой. Они прошли мимо Долли, не обратив на неё внимания, и продолжая громко разговаривать. Шумные учёные отвлекли Долли, и она не заметила, как из-за стойки ресепшена выскользнула девушка. Она уже стояла у лифта, дожидаясь Долли. Лифт открывался только с помощью пропуска, как и все следующие двери, так что отвязаться от сопровождающей Долли не могла ни под каким предлогом и просто следовала за ней. Коридоры менялись, белые и ровные, как в любой корпорации. Им встретилось всего несколько человек, и все они были на грани почти монашеского спокойствия. Они не разговаривали в коридорах. Не звонили телефоны. Никто не спешил. Все уже знали, кто когда и где должен быть. Свернув несколько раз, девушка остановилась, открывая перед Долли дверь. За ней- ещё один холл. Значительно меньше и светлее, но всё ещё пустой-только огромное зеркало во всю стену и окно в пол. Пройдя мимо него Долли краем глаза заметила — оно чуть колеблется. Оставив Долли снаружи, девушка вошла в кабинет. Широкая дверь закрывалась плавно и медленно, Долли успела увидеть в отражении зеркала длинный стол и сидящую рядом с Гвоздикой девушку. За их спинами — три окна, из которых в помещение проникает свет. Тёплый, прыгающий пятнами по столу. Долли отвернулась раньше, чем закрылась дверь. Интересно, кем является эта девушка, чтобы Гвоздика мог и её использовать? Или это был не тот случай? Вернее, не так, как с ней, а по-настоящему? Эта мысль отозвалась в Долли чем-то горьким, глухим и тяжёлым. Будто что-то мягкое и лёгкое упало на дно души и оказалось неподъёмным. Как туман, как мокрая вата, как холодный пот, как упавшая и продолжающая отскакивать от пола дребезжа металлическая миска. Замены ей находились слишком быстро, даже если альтернативой был не клон. Долли прошла к чёрному кожаному дивану. Она готова была предположить, что ожидание затянется, и прохлада внутри помещения обрадовала её. Сопровождающая Долли быстро вышла из кабинета, но девушку внутрь не позвала, а только кивнула ей и исчезла за дверью, ведущей в коридор. Значит, Гвоздика вновь остался с той девушкой наедине. Пусть так. Ей не было до этого никакого дела. Абсолютно никакого. Утопая в объятиях мягкого дивана, она демонстрировала внешне полное безразличие и спокойствие, а внутри всё противно сворачивалось, закипая. Это было бесчестно — вполне в стиле Гвоздики, чему удивляться? Нечему. Просто пусть катится в ад! Дверь снова открылась — не так широко и решительно, как когда вышла девушка с ресепшена, а тихо и неуверенно в собственных правах — знакомые для самой Долли привычки. Она вовсе не презирала её. И не жалела, нет, она не была столько широка душой и не стремилась к этому. Она просто видела её, замечала. Она просто знала, что это за место, которое она занимает. Место, название которому она должна придумать сама и решить, где оно находится — тоже сама. Потому что Гвоздика никогда не скажет, не назовёт происходящее между ними одним словом — и выйдет сухим из воды. Он же ничего не обещал, верно? Верно? Девушка была выше Долли и совсем на неё не похожа — глаза, волосы — она вся была светлая и подвижная, как солнечный зайчик. И в то же время в этой подвижности угадывалась не поверхностная неусидчивость, а внутренняя гибкость, словно всё, что окружало её, влияло на неё, и это не она отражалась в зеркале, а она подстраивалась под изображение. Одета она была просто — тонкая блузка на пуговицах, джинсы — нельзя было понять ни кто она, ни что её связывает с тем, из чьего кабинета она вышла. И всё же, судя по тому, как вели себя сотрудники, она не была одной из них. Не было в ней ни той выправки, ни той отстранённости. Значит, связывала их не работа. Девушка придержала дверь, хотя доводчики и так не дали бы ей с грохотом захлопнуться, а затем быстро подошла к Долли, кивая в сторону кабинета. Казалось, девушка хотела ей что-то сказать, но только улыбнулась, тут же одернула себя и насупилась, недовольная собой. Забавно, они были так не похожи… Какой вариант ни возьми — выходило, что Долли не могла даже хотя бы нравиться Гвоздике. Зато теперь не осталось никаких пробелов, всё заполнено. Всё заполнено её ненавистью и отвращением. Она вошла внутрь кабинета. Кабинет, просторный и светлый, был вовсе не похож на кабинет Гвоздики дома. Если Долли и там казалось, что Гвоздики почти нет в том, как обставлена комната, то здесь всё, что могло его отражать, было вычищено до стерильности. Никаких книг, ни одной цветной вещи, записной книжки. А может, просто и не было того, чей след она пыталась узнать в кабинете. Гвоздика вместо приветствия сразу спросил её, не вставая: — Тебе не понравилось название? Значит, камеры всё же были. Тонкий способ заявить ей о ведущемся надзоре. Что ж, тем быстрее и продуктивнее пройдёт разговор. Вытянутый стол стоял вдоль окон, Гвоздика сидел на дальнем конце. Долли села в кресло посередине. — Зачем я здесь? — ей было неприятно даже не от него, а от себя, хотелось быстрее выйти из кабинета. Гвоздика задержался с ответом на мгновение, словно ему требовалась пауза, чтобы настроиться на заданный тон. — Есть несколько вопросов, — он заговорил просто, без эмоций, как теоретик, — ты говоришь, что К6 удаётся притворяться тобой. Нам нужно знать, как мы сможем вычислить замену. — Зачем? — На случай, если возникнут подозрения, что тебя заменили клоном или что ты сама поменялась с одним из них местами. — И что, нет ни одной идеи, как это проверить? Не отличишь? Он ничего не сказал, просто посмотрел на неё с таким укором, что ей стало стыдно. Она услышала отцовское: «Ты плохо играешь. Не стараешься выиграть. Зачем? Для чего? Это плохая, недостойная оригинала игра. Я сделаю вид, что не заметил этого, а ты верни фигуру на прежнее место и сделай более разумный ход. Твои эмоции ни к чему». Долли бросила вдогонку к своим словам всё ещё недовольно, но уже без прежнего запала: — Лео верит, что К6 — это я, потому что он не ждал подмены. Только ты думаешь, что меня так легко заменить. Чёрная флешка в руках Гвоздики скользила вниз, но прежде чем она ударялась об стол, он останавливал её, переворачивая и заставляя снова стремиться вниз. Долли показалось, он не услышал её ответ, но когда она уже собиралась что-нибудь сказать, он произнёс: — И всё же должен существовать способ отличить оригинал от копии. — Копию от оригинала — да. Оригинал от копии — нет. Можно, например, выстрелить в оригинал и копию, и тот, кто выживет, — копия. У меня нет никаких преимуществ перед клонами. — А если это нам не подходит? Были же какие-то способы отличать вас на базе? — Отличали клонов от меня, а не меня от клонов. У них были часы и номера. На запонках. — Часы? — Обычные, но их сдавали перед вылетом с острова. — Часы и… — он потёр переносицу, словно разгоняя туман перед глазами, — и всё? — И время. Я старше на два года. — Это едва ли что-то нам даст. — Тогда остаётся только спрашивать. Про что-то, что случилось здесь и клоны не знают. — А если ты расскажешь им? Добровольно или… не добровольно. — Спрашивай то, что не додумались бы спросить они или что не рассказала бы добровольно я. — А если я спрошу, а ты просто забыла? — Спрашивай то, что мне не хотелось бы забывать. Он не отреагировал на эти её слова — только задумался чуть дольше обычного, прежде чем спросить: — Это что, например? — Если всё это так важно, зачем нужно было терять весь день вчера? — она снова провалилась в раздражение. — Карантин, — он ответил просто, без трагизма. — Но ведь все эти вопросы можно было обсудить по телефону или через посредника? — Если бы им можно было доверять. — Но ты ведь и мне не доверяешь. Так что впредь давай делать именно так. Я больше… — она не спешила произнести эти слова. Не боялась, что передумает. Она говорила их не с горяча, но горячо в них верила. — Я больше не хочу тебя видеть. Гвоздика, кажется, не был удивлён. Долли даже показалось на секунду, что мужчина скажет «взаимно», но он только вздохнул и совершенно равнодушно произнёс: — Больше и не придётся. Только сегодня и может быть ещё немного. Есть пара вещей, которые нужно сделать перед вылетом. Юлия проводит тебя. Значит, вот как звали блондинку. Долли встала. Отлично, просто замечательно. Ещё и так. Как мило с их стороны, почти семейный приём. Не попрощавшись, она вышла. Юлия тут же вскочила с кожаного дивана и, прихватив сумочку, подошла к Долли. Она провела её не тем путём, каким она пришла сюда в сопровождении девушки с ресепшена, а свернула в противоположную сторону и вывела по лестнице вверх на несколько этажей. Дверь, перед которой они остановились, открылась по бейджу Юлии. Помещение было небольшим — не подсобка, но и не полноценный кабинет. Внутри не было окон, стоял рейл с вешалками, нагруженный зачехлённой одеждой, и составленные в стопку табуретки. Прямоугольная лампа на потолке светила чересчур ярко. Долли бросила на Юлию быстрый взгляд и тут же отвела глаза обратно в пол. Она почему-то словила себя на желании сказать девушке то же, что тогда ей сказала Беретта: «Беги». И будь благодарна, если получится оказаться потом хотя бы на свалке. Впрочем, едва ли её погладят по голове, если она будет распугивать девушек Гвоздики. Долли нервно усмехнулась. — Что? — девушка смотрела на неё, щурясь от слепящей лампы. Она улыбалась. — Ты знаешь, что это за место? — Адрес? Такси вам не нужно, за вами закреплён водитель. Приедет машина. — Нет, я имею в виду, ты знаешь, что это за люди? Чем они занимаются? Экипировка, подготовленная для Долли, висела, видимо, где-то среди всей кучи вещей, и Юлия перебирала её, с трудом передвигая вешалки. Долли предложила бы ей помощь, но не предполагала, что именно та ищет — под прозрачными чехлами вся одежда была чёрной, а на бирках виднелись только номера, ничего не сообщавшие девушке. — Конечно, это часть моей работы, — девушка активно закивала, не прекращая работу. — Работы? — переспросила Долли с большим интересом, чем следовало вложить в вопрос. «Всё же не его девушка?» Она стала перебирать вешалки вслед за Юлией — машинально, просто чтобы делать хоть что-то. — Да, я консультирую по юридическим вопросам. Юлия наконец нашла то, что искала, и довольная вытянула костюм. Она покрутила его в руках, а потом протянула Долли. В комнате не было ни ширмы, ни смежного помещения — так что Долли просто отвернулась от Юлии и начала расстёгивать кофту, ожидая, что девушка поймёт и выйдет, но та не собиралась уходить. Она присела на сложенные табуретки, так что ноги не доставали до земли, и стала беззаботно покачивать туфлей. — Так ты здесь что-то вроде адвоката? — «Или его девушка адвокат? Дочь кого-то влиятельного?» Долли могла бы попросить её уйти, но решила, что важнее теперь узнать о Юлии. — Нет, не совсем, — девушка рассмеялась, — до этого ещё далеко. Я стажёр. «Вряд ли из верхушки. Тогда кто?» — Так ты здесь недавно? — Долли, стоя уже без блузки, расстегнула чехол с костюмом. Он, видимо, был униформой. Тёмный плотный материал без символики и нашивок фирмы. — Да, но можно сказать уже посвящённая. Я ещё в первый день, в том доме за городом, попала на разбитый нос. — Это как? — Долли обернулась к ней. — Аа… Ну… Они что-то смотрели с Гвоздикой, и тогда тот, другой, сказал что-то вроде: «Если ей повезло пару раз — не значит, что с ней и дальше будут носиться. Полстраны готова заплатить за ночь с оригиналом, её быстро купят». — Ты про Марка? — Это кто? — Ладно, не важно, а дальше? — она забыла, что должна была надеть костюм — он так и лежал накинутый поверх рейла. Помещение было слишком маленьким для лампы такой интенсивности. Долли с силой зажмурила глаза на секунду, а затем стала натягивать на себя униформу. — А дальше кажется он ничего и не сказал, только вышел с рубашкой в крови… — девушка замолкла, встревоженно глядя на Долли, — ой, извини, это твой знакомый, да? — Не то чтобы… Вернее, не в этом дело, — Долли прикусила язык; слабая боль заставила её отвлечься от лампы, непривычной ткани костюма и мыслей — была эта девушка его девушкой или нет — не важно. Пусть делает, что угодно, какое ей до того дело? И Марк — кто знает, что там было на самом деле? Пошло всё к чёрту. Девушка внимательно всматривалась в лицо Долли, что-то вспоминая: — Ты кажешься мне знакомой. Чем ты занимаешься здесь? Подожди, нет, точно, я тебя где-то видела. Просто на экране ты выглядишь немного иначе. Не в смысле лучше, а просто как-то… Красивый браслет. — Невеста Гвоздики подарила. — Кто? Долли стояла перед ней в костюме и поправляла рукава, хотя они этого не требовали. — Разве ты не знала? — Долли изобразила сочувствие, но испытала только злорадство, предчувствуя, какой разговор состоится у неё с Гвоздикой. — Нет… Я не… Долли вовсе не хотела заставить её оправдываться. Она перебила Юлию: — Нравится? — Долли расстегнула браслет, — забирай. Только носи его почаще. — Он, наверное, дорогой… — Не слишком. Долли сама застегнула на её запястье замок. Пусть Гвоздика не думает, что от неё можно так легко отмахнуться. Теперь этот браслет будет мелькать перед ним каждый день. И пусть попробует объяснить Юлии, почему той не стоит его носить. Долли быстро сняла костюм. Её одежда тоже, по большому счёту, не была по-настоящему её. Это всё было то, что дала ей Камила. От мысли о том, что дома её ждала подруга, Долли стало легче. Оставался ещё кто-то на её стороне. Её размышления прервала вскочившая Юлия. Она смотрела на часы: — Я опаздываю! Ты же помнишь, как выйти отсюда? Только не говори никому, что я бросила тебя так. Прости, просто мне голову оторвут, понимаешь? Долли неопределённо кивнула. Девушка, не дожидаясь более внятного ответа, поблагодарила её и вылетела из комнаты. Долли постояла в растерянности пару секунд — Юлия сбежала как-то уж слишком неожиданно. Оставаться дольше в небольшом залитом мерзким светом помещении без окон Долли тоже не хотелось. Она вышла, дверь защёлкнулась, издав характерный щелчок. В какую сторону сделать первый шаг, она помнила, а вот куда сворачивать после спуска по лестнице — нет. Она обошла пару раз коридор в обе стороны, но в памяти ничего не всплыло. Видимо, она просчиталась этажами. Тогда девушка вернулась к лестнице и снова поднялась наверх, в надежде вспомнить дорогу так. Однако лестница оказалась не той же, что была до этого — Долли поняла это потому, что вместо белого поблёскивающего коридора перед ней открылся сад. В большом округлом помещении со стеклянной крышей располагалась оранжерея. Здесь не было никого. Если не оборачиваться назад — никогда не угадаешь, что позади тебя охраняемый засекреченный институт, внутри которого контролируется траффик глиттера. Сад находился будто во дворе-колодце — по окружности этажи продолжали расти дальше. Обычный двор старых малоэтажных домов с сырыми углами. Долли прошла вглубь. Знакомый влажный зелёный воздух и крупные листья, лапы среди цветов, стекающие капли воды — Долли втянула воздух глубже. Кабинет Гвоздики и правда был лишён участия его хозяйской руки. Единственным моментом, когда он вмешался в замысел архитекторов, была стена. Стена слева от стола была из электрохромного стекла — прозрачная с одной стороны, когда это было нужно, и матовая в остальное время. С обратной стороны, из оранжереи, оно выглядело как такая же панель, какими был обита вся окружность. О том, что эту створку можно было отвести в сторону, чтобы пройти сразу внутрь, знал только он. И Брауни. Гвоздика долго не замечал Долли — она стояла неподвижно и поэтому не привлекала внимания. Однако вот она двинулась с места, и боковым зрением он увидел, что кто-то зашёл внутрь оранжереи. Сад не был засекречен — в этом не было смысла, когда всё здание находилось под тотальным контролем, однако в него редко заходили посторонние — все знали, что в центре не стоит быть заметным вне требований специализации. Поэтому никто не делал ничего, что могло бы показаться двузначным, а приходить в сад, находящийся на этаже с кабинетом Гвоздики… это было не принято, хотя он не закрывал его. Он собирался уже уйти, поднял пиджак со спинки стула и вдруг заметил её. Гвоздика не был в оранжерее с тех пор, как произошла перестрелка с Брауни — не было на это времени, а ещё… этот сад напоминал ему о погибшем. Брауни всегда поощрял его «любовь к цветочкам». Как-то, когда ему было двенадцать, Брауни «выловил его» после школы и привёз в незнакомый загородный дом. Он часто так делал — просто подъезжал на машине ко входу на территорию школы и, когда мальчик выходил, говорил ему садиться внутрь. Гвоздика помнил его по работе с Розой — тот всегда крутился рядом и, хоть и не обращал на мальчика внимания, Гвоздика знал его, потому что не запомнить внушающую фигуру мужчины было трудно. Он садился в машину без сопротивления. И Брауни забирал его на недели или месяцы, пока его не находили люди Георга или Помпеи и не забирали обратно. А потом всё повторялось. Каждый раз Брауни удавалось исчезнуть, будто его предупреждали заранее о том, что скоро за ребёнком придут. И каждый раз никто не защищал его от похищения — словно давали возможность быть украденным. До определённого времени вместе с Брауни Гвоздике нравилось больше, чем в богатых домах. Они жили всё время в разных местах — грязные турбазы за городом, санатории, набитые стариками — сплошь немощными и изуродованными облучённой молодостью, иногда они жили в заброшенных квартирах, а в тот раз Брауни привёз его в небольшой деревянный дом, выкрашенный в тёмно-зелёный. Прошлая хозяйка умерла совсем недавно, всё внутри было обжитым, чистым, а во дворе росли цветы. Нелепые, посаженные так, как их было удобнее поливать — без особого замысла. В углу дома стояла бочка с дождевой водой, а вдоль фасада росли кустовые розы. Мальчику почему-то казалось, что всё дело в цветах. Что это странное щемящее и в то же время окрыляющее чувство, возникающее в этом доме, происходило от них. Не от того, что на полке с книгами стояли альбомы с фотографиями внуков, а между страниц телефонного справочника лежали чёрно-белые снимки юности. И не от того, что все специи стояли на нижних полках, откуда их было проще снимать, а корица рассыпана по духовке так, что запах на кухне не выветривался. И не от сложенных в тяжёлом шкафу детских вещей. Всего этого он не понимал, ему казалось, весь магнетизм этого места заключён в цветах. Он так хотел, чтобы они жили, что за неделю, пока был с Брауни, залил их и они погибли. Брауни тогда долго смеялся над его ошибкой. Это был единственный случай, когда мужчину позабавил его промах. Долли прошла вдоль всей оранжереи, а потом остановилась и повернулась лицом к Гвоздике. Она его, конечно, не видела — её взгляд скользил по стенам, не задерживаясь ни на чём — она думала о чём-то своём. Гвоздика отключил трансляцию с камер, направленных на оранжерею, не вполне себе объясняя, зачем. Не хотел, чтобы пришла охрана, не хотел, чтобы кто-то ещё видел её здесь, не хотел, чтобы это было шумно. Он чувствовал, словно от того, что это могут видеть другие, добавляется шум их мыслей, голосов, мнений, что было правильно, а что нет, что нужно было думать, к чему идти, чего искать. Поэтому он просто погасил их. Брауни стал рано брать его на встречи, заставлял молчать и слушать, а потом они возвращались в убитую квартиру, где обои пузырились от сырости, и он задавал вопросы: «Кто соврал? Кто слабый? Кто лишний?». Он никогда не наказывал мальчика прилюдно. Вместо этого он привозил его на разборки, к концу, когда уже были связаны проигравшие, и заставлял Гвоздику стрелять. А если тот отказывался — сам стрелял в двоих. А за цветы никогда не сказал ни слова. Долли стояла, скрестив руки, и никуда не спешила. Она знала, что ей ничего не сделают, куда бы она ни зашла. Слишком ценная. До определённого часа. Она сделала по оранжерее круг. Очень, очень похоже на особняк Фиделя. Фидель… Смерть отца ощущалась как смерть бога, правителя, но не смерть близкого. Его не стало как символа, и Долли не знала, хотела ли быть новым символом. Не знала, но уже была. И всё же… она заполняла этими мыслями дыру, обваливающуюся по краям — сколько ни кидай внутрь, она станет шире, и стараний снова будет недостаточно. Этой дыры не должно было быть, Долли должна была и дальше не знать, что бывают потери. Короткая встреча с Гвоздикой не принесла ей ни разрядки, ни нового заряда напряжения. Ничего. Всё было вывернутым наизнанку и надетым вверх ногами. Ничего не походило на то, чем оно должно было быть. И не было теперь времени и сил разбираться с этим. Она не чувствовала, что каменеет, как это было прежде, она скорее просто не думала ни о чём. Не знала, какой вопрос себе задать. А про клонов думать было нужно и про то, что она будет делать после эвакуации тоже. Думать нужно было про них. А думала она всё равно про него. Долли присела рядом с выставленными на середину дорожки неприметными растениями без цветков. Мягкие лапки листьев источали характерный запах: медово-травяной с мятным холодком. Долли склонилась ниже. Мелисса. Гвоздика вглядывался в её фигуру, подойдя к стеклу ближе. Она была у дальней стены, далеко, но ближе, чем была до этого и чем будет ещё. Он видел, как она заправила волосы под ворот блузки, чтобы те не мешались ей, сваливаясь на глаза, когда она наклонялась к цветам. Кто соврал? Вот она отвлеклась от растений и, снова погрузившись в мысли, начала бродить по саду. Кто слабый? Проходя мимо того места, где стоял Гвоздика, она замерла на секунду, и ему даже начало казаться, что сейчас она повернёт на него голову, но она только прислушалась и, ничего не уловив, прошла дальше. Кто лишний? Это что-то напоминало. Только тогда они видели друг друга, но не знали своих ролей. А теперь они знали роли, но не видели друг друга. Он опаздывал, но опаздывать теперь стало для них нормой. Никто не приходил вовремя — смотрели, что будет. Проверяли. Гвоздика знал, что бороться с этим бесполезно, и поэтому закрывал глаза. А может, знал, что они правы. Теперь каждый имел своё мнение: за клонирование, против, за идеи Брауни, против них, за Юг, за открытую войну, против. Ему не помешал бы теперь надёжный человек, способный быть за него. Не за его идеи, а просто за него… Гвоздика отвернулся от Долли, взял пиджак со стула и вышел. Долли осталась в его памяти такой спокойной, будто стекло было не между комнатами, а между ей и всем остальным, по крайней мере всем тем, что касалось его. Не было похоже, чтобы что-то заботило её. А ему не было всё равно. Было какое-то другое, противоположное безразличию чувство. Он приехал на место первым. Склад, запрятанный на промзоне, был одним из самых крупных их транспортировочных центров. Здесь всё время были люди, занятые работой — проходила отгрузка, пересчёт, сортировка. Но не сейчас. Всех будто ветром сдуло — просто потому что Гвоздика назначил встречу. Он задержался у машины, проверяя, идёт ли дождь — небо превратилось в белую пелену. Дождя не было. Он прошёл к двухэтажному кирпичному зданию слева от склада. В прошлом здесь была котельная — даже осталась рыжая труба, но теперь здесь располагался зал, где обычно все вместе тренировались. На этаже выше — бухгалтерия, а в подвале подобие бара — вместо бармена за стойкой сидел покоцанный сторож. Его можно было заменить, но люди его любили. И Гвоздике он тоже нравился — кусачий, даже стервозный, но не болтливый и, главное, не скажет того, чего не знает точно. На первый этаж, ко входу в зал, вела небольшая лестница. Гвоздика не стал перешагивать ступени, наступив на каждую — вроде бы и не хотел тянуть время, но там, где можно было сделать это незаметно, — пользовался всеми случаями. Он с порога увидел, что гантели и груши разделены: между теми, кто был справа, и расположившимися слева протянулся коридор пустоты. Такой порядок здесь был впервые. Раньше все смеялись, теперь — тишина. Гвоздика молча прошёл через весь зал и спустился в подвал — не упрекать же людей в «старательности». В подвале не было никого — не считая пары играющих в карты водителей и сторожа за стойкой. — Что с ними, — Гвоздика кивнул на потолок, имея в виду зал наверху. Сторож не отвечал. Гвоздика не повторил вопрос, но мужчина, закончив протирать столешницу, гаркнул: — А сам как думаешь? Гвоздика задумчиво покрутил ключи в руке. Если всё было именно так, как думал он сам, — перспективы для них были не радостные, а сторож, вероятно, на это и намекал. Или просто потерял нюх. — Искали тебя. Гвоздика обернулся на дверь, откуда послышались шаги. По лестнице осторожно спускался Кольт. Он и раньше не отличался гибкостью, скорее наоборот — несгибаемостью, а теперь после ранения стал ещё аккуратнее. Выглядел он даже лучше, чем обычно — свежее и собраннее. Он подошёл к Гвоздике и опустился на кресло рядом с ним, зная, что тот никогда не садился в баре. Они были между собой в затянувшемся споре, и Кольт так выказывал, что будет продолжать гнуть свою линию. — Хотел что-то попросить? — Гвоздика выискивал в нём признаки готовящегося вопроса, но не находил. — Нет. — Нет? — он вгляделся в его прямое лицо внимательнее. Конечно, то, о чём Кольт хотел спросить, он не озвучит при посторонних. А он ведь тоже предал его — сказал, что стреляла в него Долли. Виновата она, но и он поддержал. Впрочем, теперь Гвоздика был рад его видеть — Кольт оставался вне дел со дня перестрелки с Брауни и на его незапятнанность можно было положиться. Гвоздика не успел спросить у него про оружие. Тихо переговариваясь, в бар спустилось несколько человек. Кольт медленно повёл подбородком куда-то в сторону, показывая знакомым мужчинам жестом, что готов. Подвал стал наполняться людьми. Кольт поднялся с кресла — без прежней тяжести — и встал за спину Гвоздики. Прошёл уже час со времени, назначенного изначально. Помещение хорошо проветривалось — но когда внутрь спустились последние люди, те, кто был до этого в зале, Гвоздика слегка поморщился — полутёмный подвал, заставленный бутылками, хоть и не дешевыми, итак вызывал у него плохо объяснимое отвращение. Люди выстроились в плотный полукруг лицом к стойке, у которой стоял Гвоздика. За ним остался только сторож и Кольт. Гвоздика пробежал взглядом по собравшимся. Он был моложе большинства. Брауни так защищал его перед ними, чтобы потом самостоятельно унизить предательством. Хитро. Он подошёл ближе, прошёл по кругу — не спеша, не играя со «своей территорией», просто зная, что это всё его от и до. Каждый здесь должен был быть его вещью без остатка, а если кто-то этого не хотел — это была не его проблема. Его проблема была в том, чтобы найти каждого из таких сейчас. Он остановился напротив Хеглера — тот был из чистых, пришёл не через кого-то, а с улицы. Он был геодезистом, и его взяли за знание местности — помогал логистам. Не крупный, но кровь горячая. Смотрит прямо перед собой. Гвоздика, не опуская взгляда, в упор задал вопрос: — Что это? — он не указал ни на что, но Хеглер знал, о чём речь. Маленький жёлтый уголок записной книжки выглядывал из кармана. Гвоздика вновь пошёл вдоль ряда — не выискивая ничего взглядом, он ещё в первый раз отметил все эти цветные побрякушки. — А это что? Алая точка на носке ботинка. — Это? На перемотанном бинтом запястье — лиловый штрих. У следующего — зажигалка жёлтого цвета, дальше двое с красными наклейками на телефонах, один с ручкой с фиолетовым колпачком. Ака — вроде бы чист, но глаза в пол, а в нагрудном кармане ручка — обычная, но чернила — алые. Всё, что находил Гвоздика, летело на бетон перед строем: ключи от дома, кошельки, краплёные купюры — никто не шелохнулся, чтобы поднять брошенное. Гвоздика шёл дальше. Он знал, что всё это значит — каждый цвет, каждая метка — своё мнение о Брауни. За него или против не имело значения. Их мнения не имели значения. У Сталкера, бывшего до этого в зале и пришедшего голым по пояс, нет ничего — он вроде бы даже этим горд, а может, ухмылка нервная. Берс — смотрит вором. Гвоздика открыл его пачку сигарет — не меченые. Взял телефон — тоже без примет, включил — на заставке Беретта. Берс сглотнул. Гвоздика вернул телефон в его карман. Гвоздика вернулся к центру. Когда он отворачивался спиной к толпе — за каждым движением в ряду следил Кольт. Его Гвоздика не обыскивал. Сторож протирал стаканы — он не прятался за этой работой, а просто совмещал полезное с интересным. Гвоздика не возвращался к теме цветных меток, а перешёл сразу к другому: — Мы получили тело капитана, застреленного на яхте. А с ним и пулю, — он достал пистолет. На пару секунд стало ещё тише — словно все разом задержали дыхание. — И вот что интересно. Пуля в нём — наша. Каждый пробежал по лицам товарищей оценивающим взглядом, выискивая, кто себя выдаст движением или лицом. Толпа зашевелилась, но никто не собирался покидать шеренгу. Гвоздика не глядел на них. Он достал все патроны из магазина и высыпал на столешницу. Звон от ударов вернул к нему внимание людей. Сторож отошёл вглубь и застыл. Патроны, падая, стучали, скатывались к краю и падали, звякая снова о бетон. — Можете брать, — Гвоздика говорил спокойно, но в его спокойствие не верилось, — кому-то здесь не хватает одной, верно? Он не ждал, что кто-то выйдет из строя теперь же — он замолчал только потому, что хотел, чтобы его люди услышали эту тишину, этот воздух, который он мог перекрыть здесь каждому. И они это поняли. Гвоздика отвернулся и пошёл к выходу. Кольт последовал за ним. Когда они уже были в двери, раздался хруст — упало тело на разбросанные на полу вещи. Кто первым нанёс удар, Гвоздика не видел. Началась драка. Между двумя — не тем, что лежал на полу: вместо него встал другой. Гвоздика не спешил вмешиваться сразу — он, стоя на лестнице, смотрел, кто за кого встанет. Пятнадцать секунд на то, чтобы каждый сделал то, что считал нужным, а затем он спустился вниз и вошёл в гущу людей. Кольт, стоя у двери и наблюдая за всем сверху, снял с предохранителя пистолет. Никто не обратил на это внимания — не слышали за криками. Гвоздика прошёл прямо в центр, схватил за шиворот нападавшего и, повалив его на землю, прижал к полу. Вой ликования — и вдруг вопли прекратились. Все с запозданием поняли, кто прекратил стычку. Гвоздика ткнул парня носом в пол ещё раз и встал. В тишине было слышно, как щёлкнул предохранитель пистолета Кольта. Люди расступились, выпуская Гвоздику из плотного кольца.