Условия цветения

Долли прислушалась. Было тихо, дом спал. На кухне она была одна. Ей показалось, она слышала кваканье лягушек. Вокруг дома не было водоёмов — только поля. До ближайшего леса почти километр. Кваканье лягушки в окружении иссушённых зноем полей ночью казалось чем-то почти мистическим. Девушка выключила телевизор. Странный звук повторился. Долли тихо подошла к двери, вслушиваясь. Кто-то поднимался по ступеням. Два быстрых шага — и ручка опустилась под чьей-то ладонью вниз. Человек не размышлял — сразу потянул дверь на себя. Долли замерла на месте, сжимая рукоять кухонного ножа крепче. Дверь открылась. — Ты? — она с облегчением разжала нож, но, прежде чем успела опустить, снова перехватила покрепче. Гвоздика остановился у двери, выдерживая дистанцию. Ночь была пасмурной, ни луна, ни звёзды не освещали землю — тьма стояла такая, что, казалось, сделай мужчина шаг назад, он растворился бы в черноте. Он убрал пистолет, не глядя на неё, и произнёс небрежно: — Думаю, это один-один, — от холодного воздуха с улицы по рукам пошли мурашки. — В чём? — он наконец посмотрел на неё, но взгляд тут же скользнул за её спину. Он уже знал, что там никого нет, но смотреть на девушку прямо было отчего-то трудно. Это ей должно было быть сложно смотреть ему в глаза, это она предала его, но ощущалось всё почему-то иначе. За это он ненавидел её ещё сильнее. Она была виновата, а стояла так, словно это не имело значения. Его деловое, безэмоциональное выражение лица она считала нейтральностью и произнесла, прежде чем успела обдумать: — Я тоже вламывалась в твой дом ночью. То платье на лямках, пустой дом, его руки. Его губы. Чёрт, не туда, абсолютно не туда. Пытаясь исправить ситуацию, она выпалила резко: — Зачем ты здесь? — Не за этим. Есть дело. Это касается базы Фиделя. Она отступила, впуская его в дом. Впрочем, он и до этого мог войти — между ними свободно поместился бы и Брауни. Она прошла на кухню и, остановившись у мойки, обернулась, рассматривая мужчину. Он выглядел… обыкновенно. Не так, как выглядел обычно, а так, как выглядел бы, будучи обычным. Этот дом не был ему мал, и на этой кухне он не выглядел чужаком, он, может быть, был в ней более своим, чем она. Он сел за пустой стол так просто, словно это было нормально, естественно, что он пришёл сюда. Словно он мог быть человеком, не разыгрывающим бесконечную партию, выстраивающим стратегию, а тем, кто пришёл в гости. Словно он мог просто быть, а не преследовать. Словно они могли бы при других обстоятельствах ещё тысячи раз сидеть ночью на кухне. Эта иллюзорная человечность вызвала в Долли отвращение. Его постоянная игра была ей противна. Она скрестила руки, ожидая, когда он заговорит и предложит ей свои условия и уже зная, что отказаться у неё возможности не будет. Он, видя, что она не намерена начинать разговор, спокойно произнёс: — Я говорил, что мы разберёмся с блокадой, и я здесь поэтому. Долли бросила на него саркастический взгляд, но ничего не сказала, а только поджала губы и покачала головой. Она отвернулась. Было ещё много вещей, которые он обещал. И что с того? Были ли они и теперь в силе? Гвоздика изначально преследовал только свои цели. И теперь не было ни капли нужды в том, чтобы поддерживать иллюзию его заинтересованности в её судьбе. И все её вопросы тоже потеряли смысл. Она просто согласилась с его тоном: — Ближе к сути. На рукоятке ножа был скол, но лезвие было наточено остро — нож не лишний, не брошенный. Просто с отметкой времени. Долли провела по нему рукой, прежде чем положить на стол. Гвоздика говорил так же тихо, как и она — не хотели разбудить пилота. — Есть работа для тебя. Нужно с нашей группой попасть на остров и вытащить клонов, — он не стал ждать от неё вопросов, отвечая на них заранее, — Ты, потому что нужно твоё знание местности и твои данные для получения доступа. Клоны — потому что это моя часть сделки с Георгом. Я ему клонов, он мне миротворцев, которые подавят остатки отколовшихся после Брауни. — Почему он сам не может использовать миротворцев для этого, а ты — своих людей для своих… проблем? — Миротворцы не принадлежат ни северу, ни югу. Они изначально должны были быть на стороне мира. То, что их так много на Юге — следствие моего сотрудничества с Георгом. Они вроде как борются с трафиком. Долли начала вспоминать отрывки из новостей, где упоминалось, что после зачистки Севера от наркотрафика миротворцы сосредоточились на Юге. — Миротворцы — это способ Помпеи влиять на Юг? — Верно. Ничейные, но не наши. Нельзя их использовать как полицию. Так же, как я не могу своих людей бросать разгребать остатки Брауни. Начнутся беспорядки. И мне, и Георгу нужна третья сторона. И мы готовы помочь друг другу, а ты — ключ к базе. Ты спасёшь клонов, я получу порядок, Георг — власть. Все в выигрыше. Баланс сил восстановлен. Ты спасёшь страну. — А если я откажусь? Она вспомнила слова Беретты. Она обещала ей быть благодарной, когда её выкинут как мусор. Теперь слова мёртвой девушки обретали ясность. Мусор здесь не выкидывали. Это было безотходное производство. Ей никогда не оказаться на обочине. Её не оставят в покое. — Откажешься от чего? От моего плана? Потому что от идеи спасти клонов ты не откажешься. Ты найдёшь корабль, оружие, спонсоров и… умрёшь. И клоны тоже. — О, потому что только твоих сил хватит на то, чтобы спасти мир? — Нет, потому что моих сил хватит на то, чтобы всё пошло так, как я описал. Ты можешь помочь клонам так, как я предложил, либо никак. — Что с ними будет потом? — Они получат свободу. — Какую? — Такую, которую им определит их будущий владелец. Она не задала следующего вопроса, но молчание и так говорило за неё. — Ты же не думаешь, что есть расклад, в котором две тысячи детей просто исчезают из-под надзора властей? Ты можешь выиграть им более выгодные условия, но не освобождение от них насовсем. Ты дашь им шанс построить свои жизни. Без тебя у них шанса на жизнь нет. — А у меня какие шансы? — Ты уже свободна настолько, насколько это возможно. Свободней многих. — Да? И если я скажу «нет», что будет? — Ничего. — Ты просто уедешь? — Да. — Ты говоришь так, потому что знаешь, что я соглашусь. Ты даже не рассматриваешь другого расклада. — Для нереалистичного варианта — нереалистичный прогноз, — он повёл плечом, — так что? — Откуда такое доверие? — У тебя не будет доступа ни к какой информации, нужно будет только твоё присутствие и твоя информация. Тебе нечего будет сливать. И остров без связи — как шпион ты для кого угодно бесполезна. Она молчала. Было очень много того, что она могла бы сказать, и ей хотелось высказать ему всё, но в этом не было никакого смысла. Она отвернулась, чтобы не видеть его спокойного лица. — Если бы ты была на их стороне… ты бы молчала точно так же. Она снова не ответила. Он усмехнулся, но в голосе звучала злость. — Молчание — универсальная валюта. Подходит и для вины, и для правды. Она резко обернулась. — Валюта? Не всегда дело в цене или в цели. — И всё-таки я надеялся, что ты хотя бы продала меня за что-то ценное. А ты, — он обвёл взглядом кухню, — снова здесь. Ты не получила ни убежища, ни денег. Так за что ты выменяла преданность? — За личную симпатию, — ей наконец стала казаться смешной его мнительность, но смешно ей было не по-доброму. Ей хотелось вывести его из равновесия. — Ммм, правда? — на лице почти скука. — Да, я просто выбрала Энгельса, — эти слова дались ей просто, она бросила их так, словно сообщала цену на молоко. — Правда? — он не пробовал прочитать её. Наоборот, избегал этого. Она кивнула, видя, что он не поверил ей ни на секунду. Он продолжил думать вслух: — Или оплату получила не ты… — взгляд остановился, он поймал догадку, — Лео? Нет, или… — Или не было никакой сделки! Голос сорвался на крик, но она тут же одёрнула себя и заговорила тише. — Ты знал, что я чувствую. Ты специально был «человечным» ровно настолько, чтобы я пошла за тобой. Ты не просто солгал — ты выбрал, как именно сыграть. Это отвратительнее лжи. Тебе плевать, кто выживет. Главное, чтобы ты был нужен всем. Им, Георгу, Помпее, мне. Всегда кому-то нужен, да? Как товар. Ты сделал меня своим козырем, хотя говорил, что вне игры. Ты готов был торговать. Как мешками с порошком. Но игра сменилась, и карту можно сбросить. Ты не можешь просто выбрать сторону. Ты не можешь просто помочь. Ты обязательно должен остаться в тени, чтобы потом выйти и сказать: «Всё рухнуло, но я могу спасти». Тебе нужна не победа — тебе нужно, чтобы все упали на колени и сказали, что без тебя бы не справились. Ты не просто предал — ты это сделал, зная, что я верю. Ты дал мне поверить, что между нами что-то было. Ты дал мне надежду и использовал её как повод толкнуть меня туда, куда тебе было выгодно. Это самое подлое, что ты мог сделать. Она не хотела этого говорить, она бы многое отдала, чтобы иметь силы не произносить этого вслух, и отдала бы всё, что имела, чтобы не произносить этого и про себя. Она не хотела, чтобы он имел такое значение. — Я не обещал тебе ничего, — он смотрел до этого в стол, а теперь поднял взгляд, сразу найдя её глаза, — Да и ты всё равно не поверила бы. — Поверила бы, — она сделала к нему шаг, наклоняясь и уравнивая их глаза, будто прямым взглядом сейчас могла бы передать ему всю свою правду, могла объяснить всё только этим. Она приблизила своё лицо к его, не давая ему шанса проигнорировать её, и произнесла твёрдо: — В этом и проблема. Я бы поверила. Гвоздика хотел что-то сказать, но передумал. Он не отводил взгляда, но Долли вдруг показалось, что в этом долгом взгляде отнюдь не попытка узнать человека, а что-то очень тяжёлое и тёмное, что бывает только когда смотришь на того, кого, как ты думаешь, узнал достаточно. Она стояла близко, он чувствовал её дыхание на своей коже. Скула дёрнулась от прикосновения тёплого воздуха. Её глаза были близко, её губы были близко. Как бы он ни старался, она всё время оказывалась близко. Она была так близко, но расстояние между ними — пропасть. И всё же в эту пропасть можно было сделать шаг. Ещё секунда и… Лязг закрывающегося затвора заставил обоих резко обернуться на звук. У двери с ружьём стоял пилот. Гвоздика шумно вздохнул, медленно поднимая руки. Вместо приветствия мужчина произнёс, обращаясь к Долли: — Один? Она кивнула, на долю секунды потерявшись и не понимая, нужно ли и ей поднимать руки. Пилот провёл дулом ружья, показывая, что ей следует отойти от Гвоздики. Она сделала нерешительный шаг в сторону. — Почему не позвала? Долли перевела растерянный взгляд с одного на другого. Она сама не знала, почему не позвала пилота. Просто это не пришло ей в голову. Ни до того, как она узнала, кто за дверью, ни после. Гвоздика, не опуская рук, кивнул в сторону ножа, лежащего на столешнице: — Она просто хотела прикончить меня сама. — Долли не имеет привычки бросать что-то на полдела. — Она не бросила, она, кажется, теперь ещё более намерена довести дело до конца. Пилот раздражал Гвоздику, но происходящее забавляло его. Он почти не смотрел на ружьё, наблюдая за реакцией девушки. Её ситуация нервировала гораздо больше, чем его. Она знала, что пилот выстрелит, если сочтёт нужным. Она обошла стол, приближаясь к пилоту и предлагая ему опустить оружие. — Зачем он здесь? — пилот продолжал целиться. Долли обернулась к Гвоздике, ожидая, что он ответит, но он пожал плечами, предлагая ответить ей. — Он просто проезжал мимо. — Так и проезжал бы. — Мне было по пути, — миролюбиво вставил Гвоздика. — Тебе много чего по пути было, вот туда бы и заезжал. — Мне по пути отсюда с Долли. — Это не тебе решать. — Разумеется. Пилот посмотрел на Долли, она неопределённо качнула головой. Он снова наставил ружьё на Гвоздику, сидящего за столом. — Ты чист? — Да. — Так же чист, как был отец? Гвоздика сжал челюсть, а затем, улыбнувшись, ответил: — Нет. Просто чист. — А если проверять? — То можно зря потерять время. Долли аккуратно встала между ними, будто невзначай. Так, чтобы никто не воспринял это лично. — Долли, опять пахнет дымом! — с лестницы спустилась мать. Её волосы были заплетены в длинную густую косу, лицо выглядело свежо, она не была заспанной. Женщина перевела озадаченный взгляд на каждого поочерёдно. Когда она дошла до пилота, он опустил ружьё, но было поздно. Её хмурый взгляд на мужа не предвещал ничего хорошего: — Ты зачем делаешь это? Прекрати пугать людей. — Людей не буду, — попробовал оправдаться пилот. — Как ты можешь говорить такие гадости? Этот молодой человек добрый, посмотри в глаза. Я будто видела такие однажды, — она поджала губы в смятении, собственные мысли спутались на секунду, и она тут же отпрыгнула от них, чтобы не погрязнуть. Она переключилась на Долли: — По-моему, у вас опять что-то горит. Долли прошла к плите, продолжая наблюдать за Гвоздикой. Он смотрел на её мать так, словно увидел призрака. Она уже не обращала внимания на него, а он продолжал в упор глядеть на неё. Не изучающе, не любопытствуя — он застыл в одной ноте: удивление и что-то очень простое и человеческое. Растерянность. Мать грозила мужу кулаком, приказывая ему повесить ружьё на место и сокрушаясь о его нерадивости. Долли обхватила себя за плечи. От печи шёл жар, но ей было неуютно. Гвоздика так и остался сидеть, хотя в него уже никто не целился. Зазвенел таймер плиты. Гвоздика, вырвавшись из оцепенения, перевёл взгляд на девушку, поймав её пристальный взгляд. Она тут же отвернулась, открывая печь. Кухня наполнилась запахом свежей выпечки. — Так что, сгорело? — крикнула ей мать из коридора, прервав брань и тут же, не дождавшись ответа, продолжив ругаться на пилота. Долли прикусила губы, пытаясь остановить улыбку, но не вышло. Переглянувшись, Гвоздика и Долли рассмеялись. Её мать, не знавшая, что она её мать, ругала своего мужа за то, что он наставил ружьё на доброго человека, который предложил её дочери отправиться на захват лаборатории. Всё это, всё что было и всё, чем оно стало, было таким абсурдным. Мать заглянула на кухню. Смех оборвался. — Сгорело? Долли покачала головой. Женщина вновь исчезла в дверном проёме. Гвоздика снова стал холодным, как и Долли. Они не смотрели друг на друга. — Так что? — уточнил Гвоздика. — Какие сроки? — Я не могу дать тебе никакой информации. Мне нужно только «да» или «нет». — Но ехать нужно сейчас? Он бросил на неё быстрый взгляд, подумав: «Разве тебе хотелось бы здесь остаться?» Она будто поняла его немой вопрос и отвернулась. Нет, не хотелось. Собирать вещи ей было не нужно — у неё их здесь попросту не было. Она быстро переоделась и спустилась вниз. Мать с пилотом так и спорили у двери, хотя мужчина уже повесил ружьё. Прежде чем окликнуть их, Долли пару раз обернулась на диван. Безнадёжно. Дневнику, видимо, так и суждено было остаться затерянным в пыли. Гвоздика перехватил её взгляд и поднял бровь, спрашивая, в чём дело. Долли кивнула на диван. Мужчина обречённо вздохнул, интересуясь, стоит ли это такой суеты. Долли вновь покачала головой, показывая, насколько это важно. Гвоздика прошёл к двери и, слегка поклонившись пилоту, произнёс: — Благодарю за спектакль. Почти поверил, что вас тут всех любят одинаково. Пилот снова потянулся к ружью, мать зашипела на него, Долли проскользнула в гостиную, вынимая из-под дивана тетрадь. Прежде чем между Гвоздикой и пилотом вновь завязался конфликт, она уже вернулась. — Кажется, нам нужно уехать на какое-то время. Её слова перетянули всё внимание на себя. Не было слёз и прощаний, пилот просто кивнул ей, а мать тепло пожала ей руку, взяв ладонь в обе свои и произнеся: — Мы будем рады видеть вас снова в гостях. Долли слегка улыбнулась. Пилот пропустил эти слова мимо, не придав им никакого значения. Раньше чем Долли вышла, он увёл жену к лестнице. Долли задержалась на секунду — ей не хотелось поворачиваться к Гвоздике лицом, чтобы он видел её теперь. А он не уходил. Они стояли вдвоём у выхода, и Долли оставалось только повернуться к нему, потому что он не двигался с места. Наконец она коротко вдохнула и открыла дверь. Лампочка на крыльце не горела. Она не стала её зажигать. Ветер перебирал ряды колосьев по краю поля. Долли вдохнула свежий воздух, прежде чем пойти за Гвоздикой к машине. Он обернулся. — Ты что, темноты боишься? — Только когда ты рядом, — пробормотала девушка еле слышно. Чёрный автомобиль сливался с ночью. И всё же он был незнаком Долли. Зато в салоне пахло знакомо — видимо, все машины чистили одним и тем же средством. Пахло чистотой и… Гвоздикой. Долли опустила окно. Трасса долго оставалась пустой, и даже когда они проезжали мимо поселков, всё казалось вымершим. Ни одной машины, ни одного человека. — У тебя очень красивая мать, — задумчиво проговорил Гвоздика. Он будто произнёс это до того, как успел оформить мысль, и тут же перебил первые слова другим тоном: — Этот мужчина — отец Лео, верно? Долли слегка растерялась от того, как мужчина начал диалог, молча кивнула. — Какие обязательства тебя с ним связывают? — Это тебя не касается. — Мне нужно знать, что может помешать плану. — Он отец Лео. Получается, мы что-то вроде родственников. — И что? Один такой родственник у тебя уже был. — Как мило. Забота? — Это не забота. Мои интересы заканчиваются моментом высадки клонов на материк. После — мне безразлично. Но до этого… — Ты даёшь приказы, я выполняю? — Да. — Повторяй себе это почаще, — она отвернулась к окну. Её не задели его слова. Она уже достаточно хорошо его знала, чтобы считать это всё предсказуемым. А ещё… она не до конца им верила. Гвоздика не сказал больше ничего. Тишина между ними была не напряжённой, а исчерпывающей. Им было сейчас просто нечего сказать друг другу. Поэтому они ехали молча, и никто не включал радио — словно выбранная волна начала бы говорить за него. Было тихо. Очень-очень тихо, но никого не клонило в сон. Лампочка в подъезде впервые не погасла. Долли, не дожидаясь Гвоздику, пока тот задержался у машины, поднялась на третий этаж. Дверь в квартиру была установлена новая. Внутри всё было прежним. Такая же простая тихая квартира. В ней всё было таким… объятным. То ли от того, что вещей было немного и, пройдя по квартире, можно было дотронуться до каждой, то ли из-за того, что Долли возвращалась сюда не первый раз. На удивление ни на столах, ни на полу не скопилась пыль. Долли обернулась к мужчине: — Здесь кто-то жил? Он задержал на ней на секунду взгляд, будто её слова только долетели до него. — Нет, просто была уборка после обыска. После какого именно обыска Долли спрашивать не стала. Что они не нашли того, что искали, она знала наверняка. Тот, кого они искали, был перед ней. Долли не знала, зачем они приехали сюда и что будет потом. Было около трёх часов ночи. Гвоздика протянул руку, указывая на телефон девушки, она передала его. Мужчина, пройдя через всю комнату, опустился на диван и достал свой телефон, сверяя в них что-то одновременно. Долли терпеливо ждала, сложив руки и оперевшись на косяк. Сидеть вдвоём на диване ей не хотелось, хотя он не был маленьким, и она не оказалась бы рядом с Гвоздикой. Тем не менее она осталась у двери, ругая себя за то навязчивое ощущение покоя, которому она поддавалась. Оно затягивало её с момента, как она села в машину. Оно не могло не затягивать — это было редкое для неё чувство защищённости. Не от всех бед мира, не от кого-то конкретного. Это было скорее похоже на то, что дорога закончилась. Что больше некуда спешить. Гвоздика, не отрываясь от телефона, бросил на журнальный столик карту. Она проскользила по столешнице и остановилась у края, где стояла Долли. Девушка осталась на месте. — Разве наличные не лучше? — Если нужно скрыться — то лучше. А тебе это как раз не нужно, — он оторвал взгляд от экрана телефона. — Не нужно ведь? Она неопределённо покачала головой. — Так будет удобнее наблюдать. «Следить», — сухо поправила про себя девушка. То, что он делал в телефоне, заняло не больше десяти минут. Затем он положил к карте дубликат ключей, встал, бросил формальное «до завтра» и вышел, не закрыв дверь. Долли постояла ещё по центру квартиры, не зная, что чувствовать. Он вовсе не пытался намеренно сгущать краски, не нагнетал, не одарял её презрительными взглядами и тем более не говорил ничего жёсткого. Но от этого лёгкого делового тона ей было куда более не по себе. Словно всё, что было между ними, было только в её голове. Словно она всё придумала. А она и вправду не могла поверить в то, что всё это по-настоящему. Её била мелкая дрожь. Долли захотелось открыть все окна настежь, чтобы избавиться от всех мыслей, которыми она наполнила пространство вокруг себя. Она впервые была одна в квартире. Дверь закрывалась только на ключ — никаких внутренних замков. Значит, любой, кто имел дубликат, мог свободно входить в дом. Из окна кухни был виден край предрассветного неба. Она проснулась поздно. Гвоздика не соврал — ей и правда не сообщали никакой информации. Никто не позвонил ей. Под «завтра» он, видимо, имел в виду не уже наступивший день, а следующий, потому что в эти сутки с Долли никто так и не связался. Забыть о ней вряд ли могли, но единственным, кому она могла позвонить, был Гвоздика. Он вбил ей только свой номер. Но звонить ему она не собиралась. Если бы она впервые была в этом месте — не чувствовала бы себя так свободно. Но квартира была хорошо знакома ей. Возможно, лучше, чем любой из домов, в которых она жила до этого. Вместо изучения запертых комнат и чердаков здесь ей нужно было осмотреть только кухонные ящики, тумбу под телевизором, шкаф в спальне. Везде было пусто. Не вылизано чисто, а просто не лежало лишних вещей. Все мелочи были собраны в тумбу в прихожей. Скотч, ножницы, аптечка, провода — ничего, что могло бы заинтересовать Долли. Сидя в гостиной с открытыми окнами, она перечитала дневник, который забрала из дома пилота. С мокрых волос капала вода, и ей приходилось поднимать каждый лист, чтобы не закапать бумагу. — Кем ты могла быть? — задала себе в очередной раз вопрос Долли, вдумываясь в строки. Её мать подтвердила, что работала на Розу, но мало ли кто мог работать на неё. И кому до этого принадлежал дом? По всему выходило, что автор записей — или её мать, или прошлый жилец дома. Долли включила телефон. Она не заметила, чтобы после того, как его взял Гвоздика, что-нибудь изменилось. Только добавился ещё один номер в записную книжку. Без подписи — вместо имени те же цифры. Без сомнения, номер его. Долли набрала другой номер по памяти. Подняли быстро, но тут же сбросили. Через пять минут ей перезвонили. — Да? — раздался на другом конце её же приглушённый голос. — Мне нужно узнать кое-что у Лео, — без обиняков начала Долли. — Спроси, кто жил в доме его отца до них. Короткое молчание, а затем недовольное, но всё ещё тихое: — Это срочно? — Относительно. — Господи, под каким предлогом я должна это спросить? Долли, не ожидавшая услышать такой тон, опешила. Откуда у К6 взялась такая капризность? По сравнению с тем, с чем она справлялась на базе Фиделя, её просьба сейчас — ничтожная. К6 вздохнула: — Хорошо, ладно, жди. — Как ты? — Всё хорошо. Только… — она затихла. Чьи-то шаги, звук смыва. Открывающаяся дверь, сразу несколько ног. Смех. Разговор, быстрый и весёлый, из которого не выцепить ни слова. Чуть только звуки затихли, К6 шепнула: — Ну всё, пока. И положила трубку. Долли задумчиво постучала по столу. Меньше чем через пятнадцать минут пришёл короткий ответ от К6: «Никто». Долли улыбнулась. Может, К6 и стала вреднее за это время, но сноровки точно не растеряла. Поводов сомневаться в полученной информации не было. Тогда оставалось только утвердиться в том, что дневник принадлежал её матери 20 лет назад. 23 года назад. Долли перечитала записи ещё раз, накладывая их на образ матери. «Старый учёный» должно быть был её отцом. Вот только ему на вид не было пятидесяти. Во всяком случае, таким его помнила она. Все упоминавшиеся вскользь мужчины не несли никакого значения. Все, кроме Санчо. Это кто-то, работавший на Розу. Если он был жив, от него теперь можно было бы узнать подробнее про взрыв. И ещё кое-что не давало Долли покоя. Мальчик, пропавший из квартиры. Он был всего на шесть лет старше её. Он тоже мог рассказать о многом. Долли собрала листы по порядку и, не найдя для них места надёжнее, спрятала их просто под матрас кровати. День только начинался — она ждала звонка, вызвавшего бы её на встречу, но телефон молчал. Когда её не заставлял пилот — она не читала новостей. Телевизор в квартире был выключен. Долли теперь не хватало звуков, но тишина была лучше непрекращающегося потока извращённой информации. Был только один человек, от которого она теперь могла надеяться получить правдивые ответы. Тот, кто не плёл интриг и не создавал тайн, но всегда оставался в них впутан. Камила. Девушка, узнав о том, что Долли в Юго-Восточном полисе, пришла в восторг. Она заявила, что приедет раньше, чем Долли успела предложить ей это. Всю неделю, проведённую в доме пилота, девушка получала звонки от Камилы, но не находила сил, чтобы ответить. Просто не знала, что сказать. И вот, наконец, нашла слова: — Приезжай. Камиле не нужно было много времени на сборы — все её вещи и так были выложены из шкафов. Она просто закинула то, что попалось под руку, в сумку, оделась и спустилась вниз. В доме она теперь жила одна — Гвоздика уже несколько дней жил в городе. Его отсутствие не было для неё потерей, но, всё же, стало ещё скучнее. Марка тоже не было. Кольт всё ещё лечил ногу. Пару дней одну из спален занимала Юлия. Брауни… Камила не смела его оплакивать. Они с Гвоздикой не сказали друг другу об этом и слова, хотя оба потеряли близкого. Но, если Гвоздика не говорил об этом — значит, не хотел. И теперь, когда она набрала ему, чтобы предупредить об отъезде, он говорил так, словно Брауни никогда не было. Раньше все вопросы решались либо с ним, либо через него. А теперь — ничего. Когда ей было четырнадцать — это казалось таким трагичным. Его загадочность, его отстранённость и то, что он так откровенно в ней не нуждался… Камилу никогда не ограничивали в свободе — наоборот, мать даже поощряла её стремление выстраивать связи, какими бы они ни были. Она не терпела только, если Камила начинала страдать. Не из материнского сопереживания, а потому что, пока девочка убивалась по одному, уходил другой. Камила быстро научилась улыбаться, когда от неё этого особенно ждали. И хмурый парень, возникающий иногда у них в доме, а потом пропадающий, не мог её не притягивать. Она… боялась его, как сложного экзамена. Боялась, что мать укажет на него, а он окажется неприступным. У него не было своей комнаты, ему выделяли гостевую, хотя иногда он оставался в доме на полгода, поэтому Камила никогда не знала, здесь ли он. Дом был слишком большим и переполненным, чтобы она знала всех гостей. Их дом не напоминал дом в привычном смысле. Помпея видела что-то воодушевляющее в идее смешения семьи и работы. Напротив детской комнаты Камилы находился кабинет какого-то министра. А потом и саму комнату переделали под переговорную. Камила, чтобы узнать, приехал ли к ним Гвоздика, ходила в школе по этажам, где находились классы его года. Она брала подругу под руку, и они медленно обходили коридоры. Когда ему исполнилось шестнадцать, он исчез окончательно. Камила знала, что он не пропал из виду для матери, но спросить не решалась. Сначала его парта в классе пустовала — Камила продолжала приходить к двери, но когда на его место села другая ученица, поняла, что он не вернётся. Она толком так ничего о нём и не узнала — только то, что смогла собрать издалека. У него не было друзей в школе, но и обидчиков тоже. Он быстро научился распознавать силу — уже в девять лет, когда Камила увидела его впервые, он пренебрегал ею и всеми, кто был к нему добр, ради тех, кто имел настоящую власть. Он никогда не плакал. Камила начинала рыдать, когда её оставляли одну, а он — никогда. Она думала, это потому что он мальчик, но, доведя пару раз ради эксперимента Энгельса до слёз, отмела эту гипотезу. Гвоздика всегда был внешне приличным ребёнком. Даже когда заранее знал, что не станет следовать указаниям, делал вид, что искренне послушен. Но чем чаще он «пропадал» — то есть оставался где-то ещё, кроме её дома и дома Георга, — тем меньше он потакал желаниям других. Что-то загнало страх в нём глубже и поставило наверх другие, не присущие его возрасту качества. Ему было плевать не только на Камилу. Его не интересовали другие люди вообще. Наконец Камиле стало казаться, что она не знает, за кем следит. Прошлого мальчика не осталось, и она теперь ощупывала не лицо, а маску. И от этого не было толку. А потом он исчез.