Условия цветения

Машина отвезла Долли за город. Казалось, вокруг трассы кроме полей ничего быть не могло, но, свернув на пыльную, заросшую с обеих сторон дорогу, автомобиль выехал к небольшой парковке. Прежде чем выйти наружу, Долли оглядела территорию из машины. Через тонированные стёкла всё выглядело медовым. Куски асфальта на площадке перемежались заросшими травой участками, а дальше, за деревьями, начинался полигон. У въезда у поваленного шлагбаума стояло ещё несколько машин, слышна была размеренная стрельба. Ближе всего к шлагбауму стояла машина с распахнутыми настежь дверьми. Светлый внедорожник — снова незнакомый автомобиль Гвоздики. Кроме него людей вокруг видно не было, так что Долли пришлось подойти к нему. — Я думала, я не участвую в подготовке, — Долли пробовала угадать кого-то в силуэтах на полигоне, но листва скрывала лица. Гвоздика бросил тяжёлый бронежилет на заднее сиденье. Какой-то жук, пьяный от жары, залетел внутрь и стал биться о стекло. — Так и есть, — вместо того чтобы объяснить для Долли происходящее, он перевёл взгляд вверх. Слепящее солнце и отсутствие ветра. Всё казалось ему каким-то приторным и одновременно бесконечно далёким, словно что-то было неправильное в том, как висело солнце на небе, и само небо тоже было неправильно изогнуто. Всё было театрально вывернутым. Он нахмурился, сбрасывая наваждение. — Ты же не думаешь, что я вернусь, верно? — Долли глядела на разложенное оружие. — Я думаю, ты выполнишь свою задачу, — он ответил как-то механически, быстро и не обдуманно. Словно эта фраза всегда где-то рядом, заготовленная и подходящая к любым обстоятельствам. Кроме искренности. Долли хлопнула дверью — тише, чем хотелось бы. В ответ он даже не посмотрел на неё, только прошёл вперёд к навесу из ржавых труб, где в тени лежали привезённые его людьми ящики с оружием. От шагов нагретый гравий хрустел. Двое человек уже стреляли на полигоне в тени бетонного укрытия. Один курил, другой яростно ругался, промахнувшись. Их разговоры не доходили — жар и расстояние превращали всё в фильм на замедленной плёнке, плывущей волнами. Гвоздика протянул Долли пистолет — та же модель браунинга, что была у неё до этого. Она взяла его, не глядя. Движения уверенные, но резкие — она была напряжена. Не из-за браунинга: он был хорошо ей знаком. Гвоздика заметил это, но ничего не сказал. В безветрии застыли запахи гари и пыли. Долли выстрелила в мишень несколько раз, не попав. Не это раздосадовало её, а Гвоздика, молча наблюдавший и ничего не говоривший. Он не объяснил ни зачем они здесь, ни что от неё нужно — просто как всегда использовал, как было нужно. Мужчина стоял чуть в стороне — прямо за её спиной, а левее. Она видела, что говорить ему почему-то неприятно, словно слова требовали от него особой сосредоточенности, но его молчание всё равно выводило её из себя. Едва ли в его неозвученных мыслях теперь могла быть её лестная оценка. Он знал, как именно она использовала пистолет до этого. Два собственных клона были убиты ею из одного и того же браунинга. И ещё, по мнению Гвоздики, она стреляла в Кольта и совершила убийство Третьей. Она не была метким стрелком, но знала, что сможет выстрелить. И он знал. А для чего нужно было это издевательство в полдень — она представить не могла. Солнце пекло. В волосах осела пыль. Вокруг всё ещё не было ни одного облака — только дрожащий воздух над разогретым полигоном. Гвоздика наблюдал молча. Долли бросала на него короткие взгляды: сначала выжидающие и раздражённые, потом внимательные и настороженные. Его лицо было бледным даже по сравнению с белой рубашкой. — Ты плохо выглядишь, — она постаралась произнести это между делом, не отрывая взгляда от мишени. — Ты сбилась с ритма. — Может, тебе присесть? Потеряешь сознание, и те парни пристрелят меня, подумав, что я напала. — Если я потеряю сознание, тебе несказанно повезёт. Возьмёшь машину и сможешь уехать. Но сначала закончи. Он отвернулся и ушёл к центру, туда, где стреляли незнакомые Долли люди. Раздражение вновь вспыхнуло мгновенно — на него, на себя, на то, что ей не всё равно. Она отвернулась, перестав за ним наблюдать. В конце концов, ни его жизни, ни его смерти её не интересовали. Как человека — может быть. Но не больше. Было бы даже забавно узнать, что случится с глиттером в случае гибели Гвоздики. И с «чистотой» Севера. И со всеми его людьми. И со всем этим чёртовым миром. А впрочем, это можно было легко узнать. Она представила, что целится не в фанерный силуэт, а в него. Просто спустить курок. И нет никакого договора. Кто останется после? Помпея и Лео уже давно привыкли считать К6 оригиналом. От клонов она могла бы спрятаться, изменить внешность и быть, например, обычной. Жить ту самую обещанную ей К6 обычную жизнь. Разве не ради этого она сбегала? Она выпустила в мишень ещё несколько магазинов. Чем меньше она вспоминала о Гвоздике, тем точнее получался выстрел. Не идеально, даже не хорошо, но лучше, чем было. Толку от всех этих тренировок всё равно не было. В горле пересохло. Она обернулась в поисках Гвоздики, но его не было. Долли подождала минуту, ожидая, не появится ли он, услышав, что она перестала стрелять, но никто не вышел. Солнце наконец стало спадать, образуя тени. Долли приподняла волосы, подпуская ветер к шее. Гвоздики нигде не было. Она прошла по краю полигона к шлагбауму. Нагнувшись, перелезла под ним и вышла на парковку. В машине на водительском кресле, откинув голову на спинку, сидел Гвоздика. Он заметил Долли только когда она уже приблизилась. Обойдя машину, она села рядом. — Ты в порядке? — её голос звучал намеренно раздражённо. Она прикусила губы, глаза бегали по его лицу. Он был явно болен. Она видела это по тому, как он смотрел на неё — прямо, по тому, что он ничего не сказал. Она повторила вопрос. Он не отвечал, словно её слова не имели для него смысла. Бросив на мужчину ещё один взгляд, Долли вышла. Открыв дверь с его стороны, она склонилась к нему и повторила: — Я закончила. Она наклонилась, дотронувшись до его лба, сжала губы и холодно произнесла: — Было бы здорово, если бы и ты выполнил свою часть договора. Пересядь на пассажирское и дай ключи. Я не собираюсь тут торчать до вечера. Он был по-настоящему болен, потому что вместо ответа молча пересел на пассажирское, оставив Долли ключи. Она села за руль и завела машину, набирая Марка. Он ответил не сразу, с третьей попытки. — Да? — судя по голосу, он был даже не рядом с телефоном. — Марк, нужна твоя помощь, — Долли перебирала пальцами по рулю, сомневаясь, стоило ли ему звонить. — Что случилось? — Да ничего. Не знаю. Не уверена. Тут Гвоздика и… — И что? — куда более собрано. — С ним что-то… — Чем именно? О чём речь? — голос зазвучал чётче, Марк поднял телефон. — Не знаю, — Долли в очередной раз бросила на Гвоздику короткий оценивающий взгляд, — я не знаю, и он не отвечает на вопросы. — Так, Долли, ещё раз. Что случилось? — Мы были на полигоне, он выглядел потерянным, бледнее, чем обычно. Кажется, ему с утра нехорошо, а потом он ушёл, и когда я его нашла, он был уже таким. Не знаю, ничего особенного, но он полуживой. — Раны? Передозировка? Отравление? — Нет. Он задал ещё несколько быстрых вопросов, похожих на те, что задавали лаборанты Долли на базе отца. Универсальные формулировки, не относящиеся ни к кому лично, но точно описывающие состояние: озноб, холодная кожа, бледность, вялость. — Всё ясно, — выдохнул наконец Марк, переспросив перед этим дважды, не пыталась ли Долли его убить, — Долли, это обезвоживание, может быть простуда. Не больше. Вчера он был здоров. — Но ты же приедешь? Кстати, ты не знаешь, где он живёт? — Нет, нет. Даже если выйду сейчас, буду только к вечеру, так что как доберётесь, набери, стоит ли ехать. — Что значит «стоит ли»? Марк рассмеялся. — Просто проверь температуру и дай жаропонижающее. С ним всегда так. Не поддавайся драме. Гвоздика не сказал ни слова за всё время пути. Просто сидел в пассажирском кресле, откинув голову назад, и молчал. Машина гудела, жара всё ещё не отпускала, но Гвоздика дрожал, будто его бросили в ледяную воду. В висках у Долли глухо стучало от жары. Кондиционер был выключен. — Это просто глупо, — пробормотала она и свернула с пыльной трассы в город. Она помогла ему выйти. Расстёгивая ремень безопасности, она снова невзначай дотронулась до его лба. Холодный, по сравнению с её разгорячённой кожей. Длинная лестница и отсутствие лифта теперь разозлили её ещё сильнее прежнего. Она, не зная, откуда взялось это чувство и куда его деть, выплеснула его в демонстративное злорадство. Долли обернулась к медленно поднимающемуся за ней Гвоздике: — Всё ещё нравится дом без лифта? — она спросила это не для того, чтобы он ответил, но он вдруг остановился и произнёс: — Это в любом случае будет твоя проблема. А я просто отключусь. — Ты просто останешься здесь лежать, не думай, что мне сдалось тебе помогать. — Я так и не думаю, — ответил он просто. Долли резко отвернулась с мыслью: «Мог бы подумать получше», и бегом поднялась наверх. Видимо, он и вправду ей больше не верил. Или не верил никогда и до этого, а теперь игра в доверие потеряла смысл. И всё же она не предавала его, пусть он и верил в обратное. Было тихо, солнечно и пусто — Долли не знала, жалеет она или рада тому, что Камилы не было дома. Войдя в квартиру, Гвоздика сел, откинувшись на серый низкий диван в гостиной. Глаза он закрыл сразу, дышал прерывисто. — Ну вот, — она села рядом, вглядываясь в его лицо. — Теперь ты под моим присмотром. Великолепно. Именно этого я хотела. Она только теперь вспомнила, что хотела пить. Наливая воду, она наблюдала за Гвоздикой и не заметила, как стакан переполнился. Она постоянно смотрела на него, снова и снова — слишком часто. Раздражение мешалось с тревогой, тревога — с чем-то гораздо более нежеланным. — Ты в порядке? — она произнесла это недовольно, словно нахождение в «её» доме Гвоздики было ей физически неприятно и он болел ей назло. Молчание. Он едва заметно мотнул головой, как будто отгонял муху. Или мысли. Долли прошла по квартире, закрывая везде шторы. Окна гостиной и кухни выходили на восток, окна спальни — на запад. От солнца было деться некуда. Отойдя от Гвоздики, чтобы не тревожить его, Долли набрала Марка. Она не разбиралась в том, как лечить людей — все блистеры с таблетками были ей незнакомы, на базе её и близко не подпускали к медикаментам. Зато принимать их ей приходилось часто, и она хорошо знала, чего не хватает, когда ты болен. Когда она болела, всё, что она получала — новые инструкции. Один вид таблеток вызывал у неё теперь скребущее чувство тоски, словно от этих маленьких белых круглешков она могла снова оказаться одна, внутри лаборатории, где не происходило ничего страшного, но и хорошего тоже не было. Ей казалось: ещё немного — и вместо чаек за окном раздадутся крики ласточек, этих странных птиц, живущих под крышей базы. Пустота. В болезнях, лабораториях, белых халатах и медикаментах самым неприятным было одиночество. На дверь аптеки под домом был приклеен лист: спирта и обезболивающего нет. Долли задержалась на минуту, озадаченная объявлением, прежде чем открыть дверь. Владелец, когда она всё же вошла, стал сразу ворчать: — Это то ещё ничего, — он имитировал бурную деятельность, передвигая коробочки, но Долли видела, что он просто меняет их местами чётное количество раз. — Что? — она не поняла, к ней ли он обращался или просто имел манеру бормотать. Судя по тому, как была обставлена аптека, медикаментов хватало — баночки были свалены в короба, нераспечатанные с поставок ящики выставлены за прилавок, а на витрине пестро и хаотично насованы самые разные виды таблеток и капель. Но от всего веяло какой-то несобранностью, как будто это был деревенский травник, а не сетевая аптека. Что именно могло у него ещё продаваться, Долли представляла. Она старалась не вызвать у сгорбленного старичка особого интереса к себе и поэтому просто ждала его ответа. — Что спирт пропал. Пропажи и похуже бывают. Долли неоднозначно повела плечом. Вентилятор дул потоком затхлого воздуха. — А то, что, — он поманил её ближе, Долли послушалась, — то что на двери человека появляется символ — вот такой круг, две линии и жёлтая шестёрка между ними, а потом он пропадает. А? — Кто? — Любой. Что-то зреет. Ой, как зреет. Кто-то не видит, кто-то считает, что видит и винит во всём клонов, а кто-то знает, что не видит, но чувствует: скоро. Скоро разорвётся. Долли кивнула только чтобы отделаться от него. Он бормотал ещё: «Если так дело пойдёт, то лучше уж без дверей», но лекарство Долли отпустил. Она вернулась в квартиру и сразу же забыла об этом разговоре. Налив в стакан воды, Долли села рядом с Гвоздикой. Он был тяжёлый — не физически, а тем, сколько всего в нём сейчас собиралось: жара, бессилие, отрывки фраз, которых она не понимала. Заставив его принять лекарство, она расстегнула несколько пуговиц на его рубашке — кожа была горячая, влажная, будто тело пыталось выжечь само себя изнутри. Он пробормотал неразборчиво: — Об этом Марк тебя не просил, — но не отстранился ни на сантиметр. — Замолчи, — раздражённо выдохнула она. Он чуть повернулся, лоб вспотел, на виске пульсировала вена. — Я не хотел. — Чего ты не хотел? — спросила она, даже не понимая зачем. Он не слышал. Или не отвечал. Он хотел сказать: «Я так скучаю по тебе. Даже если ты предатель — я хочу, чтобы ты осталась. Просто скажи, что жалеешь. Скажи, что я нужен тебе и защищу тебя от себя. Я хочу быть рядом. Не так, не по поводу, а по праву. Ты была бы моей. Не как собственность, не как исполнитель приказов. Просто моей. Потому что я не могу потерять тебя. Лучше потерять гордость, власть, прошлый мир, но не то, что теперь у меня есть. Это чувство неподъёмное. Каждый раз, когда я клянусь себе, что оно не имеет значения, и думаю о том, чтобы сделать шаг в сторону, я ощущаю эту цепь. Не ты привязала меня. Но я рад ей. Потому что впервые что-то держит меня. Каким бы тяжёлым оно ни было — я хочу, чтобы цепь осталась. Потому что я устал всегда быть ничьим. Иметь значение, иметь власть и вес, но не иметь, за что ухватиться, на что опереться, утомительно, больше нет сил и времени плавать по тьме. Дай мне право остаться». В ответ на молчание Долли села на журнальный столик перед ним так, чтобы следить за выражением лица — врёт он или нет. Вместо этого она уставилась в пол. Опять она задавала вопросы тому, кто болен. Впрочем, это было почти честно: он использовал стимуляторы, чтобы вывести её на правду, а она… всего лишь использует состояние, в которое он сам себя загнал. — Когда ты решил, что всё будет именно так? — Что-то это напоминает, да? — он слабо улыбнулся. Он помнил про тот допрос. — Не могло же быть такого, чтобы ты так резко, в одну секунду поверил в то, что я сдала тебя? Сначала поверил, а потом отпустил. — Либо я совсем плохо соображаю, либо ты плохо объясняешь, чего хочешь. — Хочу понять, почему слово Энгельса победило против моего. — Потому что за тебя ничто не говорит. А против — уж очень много совпадений. — Ничего, кроме того, что я говорю — это была не я. — Почему? — Что? — Почему тебе было бы не предать? Долли опешила от этого вопроса. Первым её порывом было просто встать и уйти, но она только крепче сжала край столешницы, на которой сидела. Его вопрос ошеломил, разозлил и вызвал жалость в ней одновременно. Вопросы собиралась задавать она, а в итоге это он произнёс то, что заставило её встать в тупик. Он, оказывается, не понимал основного. — Просто. Просто так. Просто потому что она решила не предавать, и это не подвязывалось ни к чему другому. Просто она всегда хотела оставаться на его стороне. Так было правильно — не для кого-то другого, а для неё самой. Может, это и было следствием его игры на её чувствах, но она верила в них. — Просто? — он усмехнулся, хотя мысли его явно путались и складывать слова в предложения было нелегко, — слепая собачья преданность покупается куском хлеба. Их раболепская любовь меня отвращает. Сначала тебя любят за то, что ты есть, а потом бросают, потому что в другом месте кормят лучше. Так что у тебя либо есть причина, по которой ты не сливала адрес Энгельсу, либо я не вижу смысла верить. Долли услышала достаточно. В его рассуждениях о ней, вместо отражения себя, она увидела его самого. Его самого в недвижимом холодном мире, где всё живое и горячее стыло в пустоте, не соприкасаясь с чужими мирами. Он был просто болен. Не сегодня, а очень давно. Долли не знала, как это лечится. Она встала, чтобы приготовить что-нибудь. Гвоздика перехватил её за руку. — Останься. — Я не ухожу. Он не отпускал руку. Она посмотрела на него пристально: — Что? — Ты похожа на мать. Он широко улыбнулся и только потом разжал пальцы. Гвоздика спал урывками — его лихорадка то отпускала, то возвращалась, как волна. Марк после детального описания состояния Гвоздики сказал финальное: «Нет» и отказался приезжать. — Всё, что ему нужно, — сон. Вряд ли я ему в этом могу помочь, — ехидничал он Долли, — у меня выходной. Если бы он делал также и слушал меня, то не лежал бы сейчас. Гвоздика проснулся от непривычного запаха — домашняя еда. Долли смогла заставить его поесть, хотя чувство тошноты перекрывало для него голод. Он и правда давно не отдыхал. А почему — сам не знал. Просто когда в доме не стало Долли, появилось как-то слишком много свободного времени. Хотя она до этого не так много его и занимала. Казалось, сил стало в разы больше, всё ушло, как вода от берега перед цунами, а теперь волна обрушилась, и устоять не вышло. Солнце падало на подоконник, вытягиваясь длинными полосами. Долли в тишине сидела рядом с Гвоздикой, поджав под себя ноги. Вечером, ближе к сумеркам, он открыл глаза — яснее. Он смотрел на девушку, пользуясь положением больного. Это было странно. Он знал наверняка, что она ненавидит его. Он не сделал ничего, чтобы это было иначе. И значит то, какой она была сейчас, никак не было связано с ним. Она заботилась бы также и о Камиле, и о Лео, и об Энгельсе… И всё же болеть отчего-то было приятно. Болеть рядом с ней было можно. Словно закончилась долгая дорога, и, хотя он знал, что это всего лишь привал, после которого придётся продолжить путь, сейчас, здесь, у него попросту не было сил отказать себе в перерыве. А может, этот перерыв и был тем, к чему его вело. — Ты всегда так заботишься о людях, которых ненавидишь? — Только о тех, кто… — она сама устала за этот день так, как не уставала давно. Сил на то, чтобы спорить, не осталось, — хочешь сказать, я странная? — Нет, — он покачал головой, — нормальная. Какая есть. Следующий раз он проснулся в синей от ночного света спальне. Ему было лучше: ночью жара спала, и в квартире стало прохладнее. Рядом, с краю кровати, спала Долли. Она, видимо, прилегла на минуту, не рассчитывая оставаться, и уснула. Как он пришёл сюда — он не помнил. Значит, мог не помнить и о чём-то ещё. Например, о том, что больше она не его. Она спала с краю, словно даже во сне собиралась сбежать. Он притянул её к себе, зарываясь в знакомый запах её тела. Её волосы разметались по подушке, касаясь его лица. Он предпочёл бы вовсе потерять память только чтобы иметь право возвращаться к ней каждый вечер. Она не спала. Так было нельзя. Это нужно было заканчивать. К10 проснулась от кошмара. С тех пор как исчез доктор Фидель, её перестали корректировать медикаментами. Кошмары приводили к тому, что она спала хуже других, её реакция снижалась, как и психическая устойчивость, а это заставляло переживать ещё сильнее. И кошмары повторялись снова. Ей снилось одно и то же. Она идёт по улице, ей восемь, город напоминает средневековый — низкие дома, и вместо обычных людей крестьяне в грубой одежде. Рядом с ней идёт девочка, очень похожая на неё, но выше и какая-то очень далёкая, словно не из сна, а из другого мира. Их разделяет деревянная повозка, которую толкает мужчина в костюме. Впереди этого шествия мальчик. Они все идут молча. Иногда люди на улице поднимают на них глаза и провожают, поворачивая головы, но чаще всё же отворачиваются и стараются сделать вид, что не замечают высокого кола, вбитого по центру повозки. На кол надета отрубленная голова. Это голова их отца — доктора Фиделя. Вот исправленный вариант текста с учётом пунктуации и грамматики, при этом смысл и стиль сохранены: Десятая просыпалась не от ужаса, не от того, что внезапно увидела смерть. Нет, она долго, порою всю ночь, бродила так во сне по улицам с отрубленной головой и просыпалась только под утро, но чувство ноющей тоски не проходило. Потому что сон на этом не заканчивался. Она просыпалась, а труп Фиделя всё так же стоял перед глазами. Это она нашла и спрятала его тело. И всё, что происходило потом, заставляло её смотреть и молчать. Она не сказала о том, что случилось, сразу — они уехали, подавив волнения на стадионе, и никто ничего не спросил. Уже позже она поняла — никто кроме неё не знал о том, что случилось. Рядом всё время была охрана, и поговорить с каждым клоном отдельно Десятая тоже не решалась — не знала, что тогда будет. Каждая могла сдать её. Ведь всё и так уже было так, как должно было быть. Фидель сам отдал их под распоряжение миротворцам. Потому что они первые в своём роде настоящие миротворцы. Значит, смерть Фиделя не играла никакой роли. Нужно было продолжать, не подавать виду. Никому и в голову не приходило, что она могла что-то знать. Десятая спустила ноги на пол. Комната была слишком большой. Больше, чем она привыкла, больше, чем было нужно. Их не ограничивали больше ни в чём. Вернее, так это представлялось Десятой — полная свобода: у них теперь было время, не занятое ничем, право выходить на территорию базы, свои вещи. Десятая уже успела дойти до двери, но теперь снова отвернулась в нерешительности. Ведь всё же было лучше, чем когда-либо — зачем теперь думать о Фиделе? Она прислонилась лбом к панели шкафа. Думать — нужно было думать. Если не было Фиделя, должен был быть кто-то другой. Иначе не было им никакого смысла быть. Нужно было найти Долли. Кто-то должен был объяснить, что делать теперь. Десятая выглянула из окна — во внутреннем дворе стояли миротворцы. Строгие, вытянутые, но без солдатской одеревенелости. Все — наёмники, знающие своё дело. Клоны должны были что-то охранять, но теперь охраняли их самих — у входа и по периметру территории стояли миротворцы. Не бесполезные, в отличие от тех, что играли в карты, прячась в тени бронемашин. Десятая видела таких этим утром — разнопёрые, словно подобранные из прохожих для массовки. При них мальчишки камнями разбили камеру на углу площади, а они не стали даже разгонять хулиганящих — только помахали с деланной угрозой. Зато между собой, когда напьются, их было не разнять. При виде шатающегося миротворца на улице люди, уже приученные опытом, расступались. Куда утекали силы «настоящих» миротворцев — таких же, которые отслеживали каждое передвижение клонов, — было неизвестно. К10 тихо прикрыла дверь и пошла по коридору к лестнице. Свет не горел, но было не слишком темно — из ряда окон на стены падал лунный свет. Её окликнул голос: — Ты куда? Она остановилась, вынуждая себя обернуться не воровато резко: — В город. К ней шёл молодой миротворец. В полутьме были плохо видны его светлые коротко стриженные волосы, и казалось, что он лысый. Ему удавалось не громыхать сапогами, хотя выглядел он так, словно был напряжённым и должен был отскакивать с ударом от пола при каждом шаге. Он остановился рядом с девушкой, скрестив на груди руки: — Ааа, значит, город тебе наш понравился? Она кивнула, изобразив смущение. Он с подозрением оглядел её одежду: лёгкий кардиган без карманов, лёгкая одежда, никаких вещей с собой. Она, уловив, что пауза затянулась, произнесла, глядя в пол: — Не спалось. Он улыбнулся. Не сально, но и не без умысла. Десятая плохо различала миротворцев — просто не считала нужным запоминать. Но его уже видела точно. Не при каких-то обстоятельствах — просто. Его лицо казалось примелькавшимся. — Значит… собиралась на прогулку? — Вроде того. А что, нельзя? — она подняла на него глаза. Он хмыкнул — эта ночная «потеряшка» не попадала ни под какие подозрения. Безобидная, забавно растерянная — уж точно не новый сорт оружия, которое им обещали, приставляя к базе. Самая обычная девчонка. Даже может быть и не самая обычная… — Ты что, не знаешь, что в городе восстание? Вот исправленный вариант твоего текста с сохранением смысла, стиля и деталей, исправлены грамматика, пунктуация и некоторые огрехи в построении предложений: Десятая этого не знала. Она прислушалась — нет, было тихо. Ни криков, ни шума толпы — улица спала. Может, он просто не хотел придумывать объяснения получше, почему им нельзя выходить? Она прикинула быстро: вес, рост, оружие — у неё вполне был шанс отделаться от него при необходимости. Даже может быть и не шанс, а высокая вероятность, гарантия. — И что, совсем нельзя? — руки за спиной, самый невинный тон из имеющихся. — Почему же нельзя? — он наклонился к ней. — А куда тебе, маленькой, так нужно ночью? Маленькая? Она и правда была ниже на две головы. Зато в реакции он явно отставал, да и в планировании стратегии тоже. Он думал, что играет с ней, а она уже решила, где он сойдёт с дистанции. Он навязался ей в сопровождение. Десятая уже понимала, что он действовал не по строгой инструкции, а по каким-то дополнительным размышлениям, но вдаваться в его расчёты не хотела. Они вышли через КПП без сложностей — по пропуску миротворца. Она сразу отметила для себя, в какой карман он его положил. Так же, как всегда отмечала привычки Фиделя. Это помогло ей тогда, на парковке: не обыскивать всё подряд, а сразу искать в левом кармане пиджака. Ключи от машины — она видела всего однажды, как он их клал, и это оказалось его привычкой. На капоте машины так и остался лежать закрытый ноутбук. Десятая убрала его на заднее сиденье, а Фиделя — в багажник. Это было не сложно, любая из клонов справилась бы в одиночку, хоть тело и не было самым удобным предметом для транспортировки… Потом она села в машину сама и увезла её от арены. Никто не заметил отсутствия Десятой, ведь кроме неё исчезла ещё и Шестая. Вот только К6 так и не вернулась… Об этом тоже предпочитали умалчивать в новостях. — А может, ты так к Ромео спешишь, — насмешливо фыркнул миротворец, хватая девушку за рукав, когда та, задумавшись, сделала шаг на проезжую часть. Они успели пройти уже пару улиц, а Десятая не обратила внимания ни на одну брошенную мужчиной фразу. Только теперь она вырвалась из раздумий и поглядела на него. Но он, вместо того чтобы довольствоваться заполученным вниманием, встревоженно обернулся на угол дома. То, что казалось ему смутной тревогой, интуицией, было для Десятой явно различимым шумом надвигающейся толпы. Она слышала её топот, крики и могла различить даже самые звонкие голоса. Они были ещё не близко, но были везде, надвигались сразу со всех сторон, как наводнение. Десятая огляделась в поисках укрытия — со стены свисала металлическая лестница. Чтобы спустить её, нужен был крюк или хотя бы верёвка. Десятая, не теряя времени, коротко приказала: — Подними меня. — Чего? — миротворец не то опешил от её резкого тона, не то просто не понял, но девушка только повторила ещё жёстче: — Просто делай, что я говорю. Они успели подняться до середины, когда мужчина наконец тоже начал различать шум. Десятая остановила его — дальше подниматься всё равно было некуда: лестница вела не на крышу, а к эвакуационному выходу, надёжно запертому. Так что им оставалось только сидеть на ступенях в ожидании, когда митингующие пройдут. Впереди шествия пробежало несколько человек, а затем нахлынула ревущая толпа. Люди кричали лозунги — короткие, но трудно различимые, потому что им тут же вторили другие. Флаги — сразу нескольких видов: флаг Юга, флаги научных институтов и странные гербы, возникшие в последние дни. Это были фракции, отражающие специфические взгляды — Десятая не знала их все, но слышала о примерах: кто-то из них считал нужным оставить клонов для донации органов, а кто-то, наоборот, уже подписал документы о донорстве своего тела на пользу исследования клонирования в случае смерти. Казалось, шествующие были рады. Остервенело, жадно, но рады. Миротворец, сидящий рядом с Десятой, хотел уже начать спускаться, как она остановила его. Она покачала головой. Из-за угла навстречу им вынырнула новая толпа — с флагами Севера и лентами, на которых были начерчены круги с вписанными внутрь шестёрками. Десятая вцепилась в перила и закрыла глаза, зная, что всё равно будет всё слышать. Крики оборвались на мгновение, а потом обрушились с новой силой. На асфальт сразу упало несколько людей — кто-то пришёл с оружием. Десятая накрыла ладонями уши и стала водить ими по кругу, создавая шум, чтобы не слышать ударов бит о человеческие тела. Дубинки, капающая кровь — её запах принёс ветер. Режущий даже закрытое ухо плач ребёнка, яркие фонари приехавших бессильных патрульных машин, а потом она ощутила руку на плече. Миротворец слегка потряс её. Она открыла глаза. Он указывал на что-то в небе. Глаза клона расширились. Мягкое, почти успокаивающее жужжание — летели дроны. Десятая выхватила табельное мужчины и сделала несколько выстрелов. Два дрона взорвались в воздухе. Ещё один успел спуститься на землю, подорвав машину. Снова крики — теперь сливающиеся в единый вой раненной толпы. А потом всё затихло. Последнее, что запомнила Десятая, — звон в ушах, осыпающиеся ошмётки стены и запах собственных горящих волос. Когда Долли проснулась, Гвоздики уже не было. Погода переменилась — всё небо заволокло тучами. Когда она варила кофе, позвонил Марк и передал, что Гвоздика, как он и говорил, пришёл в норму и её ждут на складе для окончания подготовки. После этих слов у Долли вырвался стон отчаяния — сил ни на что не осталось. — Разве ты не отдохнула вчера? — тон елейный, точно Марк и представить не мог, что не так. — Да, просто чудесный отдых. Весь день пришлось с ним сидеть, хотя это твоя работа! — разозлилась Долли. Марк, вместо того чтобы попытаться сгладить ситуацию, невозмутимо отрезал: — Но ты же могла набрать любого из его людей, кто в городе. У тебя был его телефон. Долли хотела выругаться, но тут же поняла, что только усугубит своё положение, и замолчала. — И ещё, Долли… — М? — она уловила, как изменился его тон. — Будь аккуратнее. Ночью в Южном полисе было восстание. Не высовывайся. Из открытого настежь окна тянул зябкий воздух с солёным привкусом тины. Впервые за долгое время Долли стало холодно.