Условия цветения

Время близилось к обеду. Дождь уже успел начаться и закончиться два раза, когда Долли приехала. Она втянула воздух, дотронувшись до мокрого носа, спустила рукав до кончиков пальцев, чтобы обхватить металлическую ручку не голой ладонью, и вошла внутрь. Ручка была ржавой, и, когда девушка потянула за неё, ошмётки краски зацепились за ткань, прилипнув к одежде. Остановившись у двери, Долли старалась стряхнуть их, но голубые пластинки только переворачивались, меняя своё положение и не отлипая. День и без этого был неприятным. За расставленными по всему складу бочками и контейнерами Долли не видела происходящего внутри, но слышала, откуда раздавались звуки. Не было надоедливого писка погрузчиков, типичного для склада, — только отдалённые голоса и шорохи от шагов. Долли шла на звук, опустив голову за чисткой рукава. Сделав очередной поворот за контейнер, она врезалась в выходящего из помещения Марка. Чтобы не налететь на девушку со всей силы, он резко уклонился и, теряя равновесие, схватился за её плечи. Долли не успела ничего сказать — он быстро выпрямился, бросил на неё какой-то жалостливый взгляд, пробормотал: «Ну, увидимся позже», — и вышел. Холодное пыльное помещение освещалось свисающими с потолка зеленоватыми лампами. Свет был приглушённый, домашний. На коленях по центру образовавшейся между контейнеров площади в ряд стояло четверо мужчин. Долли вышла к ним внезапно, оказавшись напротив шеренги. Все видели её, но никто не обратил внимания — она уже успела примелькаться за дни тренировок, её присутствие не было слишком инородным. Гвоздика набирал что-то в телефоне, стоя на другом краю помещения. Парень, которого до этого Марк представил девушке как Ака, поднёс к мужчине пистолет. Как только он приблизился, Гвоздика поднял голову, убрал телефон, взял оружие и подозвал кивком двух парней. Один сидел на ящике в тени, а другой стоял с группой мужчин недалеко от Долли. Обоих Гвоздика нашёл взглядом, не ища — он следил за каждым их передвижением и знал, где они располагались. А Долли стояла по центру помещения, и он не замечал её. Если четверо, кто уже опустился на пол, стояли покорно, не шевелясь, то эти двое пытались сопротивляться. Они не кричали и не пробовали вырваться — только извивались под руками ведущих их к шеренге и бегали глазами в поисках помощи. Но никто не двинулся с места — каждый на складе был занят делом или собой. Кто-то просто наблюдал. Но никто не выразил сочувствия. — Пожалуйста, — начал один из тех, кого вели к шеренге, но Гвоздика только скользнул по нему взглядом и тут же отвернулся — не спеша, не виновато, а словно сам он уже давно закончил дела и теперь здесь оставалось отбывать только его тело. Теперь на колени были опущены шестеро. Сталкер протянул Гвоздике монеты раньше, чем тот поднял руку — он только начал движение, и парень тут же среагировал. Монет было шесть. Гвоздика взял их, задержался на пару секунд — это выглядело не как колебание, а просто скука, отсутствие азарта. Он вернул монеты обратно Сталкеру. Парень взял их, тут же уронил одну, выскользнувшую из влажных рук, бросился за ней на пол, в ужасе вскинул голову, поняв, что оказался на коленях, и, увидев лицо Гвоздики, вскочил на ноги. Долли опустила глаза в пол. Она уже всё поняла. Пол был чистый. Видно, его часто мыли. Одна монета ударилась об пол. Вторая. Следующая. И так до тех пор, пока перед каждым в ряду не легла монета. Лязг металла прекратился, но за ним ничего не последовало. Пауза затянулась. Было тихо слишком долго. Долли подняла взгляд, ища причину промедления. Гвоздика глядел прямо на неё. Ему не нужно было говорить громко, чтобы она услышала: — Смотри прямо, чтобы мне не пришлось проверять, всё ли было понято о предателях. И прежде чем она успела бы среагировать, он выстрелил поочерёдно в каждого, перед кем выпала решка. Долли не отводила взгляда — как он сказал, но и не видела ничего перед собой. Он не смотрел на неё больше. Убивать людей, издеваясь над ними с помощью игры в монетку, только чтобы продлить их страх, чтобы унизить — это было похоже на опыты доктора Фиделя. Не хватало только благородного выдуманного мотива. Долли сама долго придумывала его за Гвоздику — а теперь, теперь не хотелось. Теперь она видела ясно, кто перед ней. Долли не стало дурно от вида тел — она стояла прямо. Больше всего ей хотелось вернуться домой и лечь в горячую ванну, чтобы кожа, которой Гвоздика до этого касался, слезла от кипятка. Нет, это ложь. Дело было не в нём. Ей было противно от себя. Тогда, когда он сказал, что не верит в её преданность, она пожалела его, как больного. Но на самом деле больна была она. Она тоже во многое не верила и, главное, не верила в то, что стоит верить себе и своим глазам, и даже сейчас, когда Гвоздика показывал именно ей всё на пальцах, она проводила перерасчёт, выискивая несостыковки. Это она была больна. Она ничего не понимала в нормальном человеческом мире. Она не заметила, как прошло пять—десять—пятнадцать минут. Через полчаса она обнаружила себя сидящей на ящике недалеко от места расстрела. Тел уже не было. И пол вымыли. За ящиком, на котором она сидела, пришли двое парней, незнакомых Долли. Она встала, когда они подошли, один погрузил ящик на тележку, а другой объяснил Долли, где Гвоздика. Он ждал её в бухгалтерии над залом. Вход по лестнице справа от склада… …Энгельс быстро поднялся на второй этаж, пройдя, не поздоровавшись, мимо охраны. В том, что отец отказывался от обеспечения безопасности дома миротворцами, он видел проявление его личного отношения к нему самому. Георга ни в чём нельзя было уловить, кроме этого. Энгельса давно уже не точили вопросы о том, что нужно сделать, чтобы всё изменилось, но, входя в столовую, он сознавал: он всё ещё ждёт, что всё изменится. Будто механизм, крутившийся одним образом в течение двадцати лет, мог в один день заработать иначе. А впрочем… это было уже ни к чему. Коридор был слишком узким по сравнению с помещениями, в которые он вёл. Столовая была семейной, но из семейного в ней было только количество стульев по числу членов семьи. Высокие потолки, резко обрубавшиеся лепниной, и вместо портретов в крупных рамах — зеркала. Голубой тюль, голубые стены и чайный сервиз. Вместо одной стены была арка, соединяющая столовую с другой комнатой. Здесь, на низком диване, спиной к Энгельсу сидела его мать. Она играла с собакой. Почти нежная картина — сын смотрит на мать, когда та ещё не знает, что он пришёл. Нежная, если не знать, что он давно уже испытывал к женщине смесь презрения и отвращения. Она по своей сути не представляла ровным счётом ничего. Просто стекляшка, холодная и бесполезная. Собачка, маленькая и визгливая, крутилась вокруг себя, сбивая подушки на пол. Свет не был включён — солнце ярко светило в окно. Мать всё же знала, что он здесь. Она начала негромко, мягко, но играя интонациями: — Видел отца? Энгельс покачал головой. Может, назло ей, он ответил, а может, хотел, чтобы она обернулась к нему лицом. Но вместо этого она мельком взглянула на него через отражение в зеркале и склонилась ниже к собачке. Худая спина с выступающим хребтом согнулась в плавную дугу. Стоило ей спустить собачку на пол, как к той выбежала ещё одна. — Их только стригли, а они уже такие некрасивые, — отметила мать и замолчала. В столовой зашумела прислуга. Они двигались тихо, но стук тарелок и щёлканье двери всё же были слышны. Среди равномерных шагов послышались частые, бегущие. В комнату вбежала девочка. Светлые волосы, такие же как у Энгельса, и его улыбка. — Мама, мама! — девочка закружилась по комнате с раскинутыми руками. Самолётик летал вокруг дивана, завораживая Энгельса. Её бы остановить и обнять — она же для этого держала так руки. Но она только вбежала в комнату и тут же поняла, что не обнимут, — поэтому руки стали крыльями. Энгельс и сам за минуту до этого вот так же ждал, что случится то, чего не случалось никогда до этого. Он перевёл взгляд с девочки на ковёр — от её беготни начинала кружиться голова. Интересно, а во что превратились его руки, раскрытые для неслучившихся объятий? Девочка резко остановилась, когда в столовой показался Георг. Отец потрепал её по голове — её волосы были заплетены в тугие два хвоста, ладонь два раза опустилась и поднялась. Это было скорее похлопывание, чем поглаживание. Она сразу как-то успокоилась, посерьёзнела и села за стол. Энгельс сидел напротив неё, так что видел все изменения в её настроении за то время, что занял обед. Девочка успевала гримасничать, обижаться на что-то, что шептала себе же под нос, и улыбаться мечтательно, вспоминая своё, но всё это так, чтобы никто не заметил. Ей было семь — меньше, чем клонам младшего поколения. Вилка в руках Энгельса замерла, когда он погрузился в мысль о том, что сестру можно было бы как-то использовать в реабилитации клонов. Этих детей должны были доставить на подготовленную базу миротворцев ещё до наступления следующей недели. Гвоздика не давал заранее точных дат, но сомневаться в том, что сделка состоится, не приходилось. Получается, это последний обед, на который Энгельс был вынужден явиться. Потом, когда отец узнает, что от участия во влиянии на клонов он отстранён, его вряд ли сюда позовут. Энгельс вздохнул. Поесть он мог и дома. Для чего были эти церемониальные обеды, он знал и сам — так отца ни в чём нельзя было упрекнуть. Идеальная семья. Только вот эта девочка, его белокурая сестра… что-то вызывало отвращение в нём и к ребёнку. Те дети, что прибудут на базу, он ещё не видел их. И в то же время точно видел. Четырнадцать лет назад в лице Долли. Долли. Он вспомнил, что вилка должна была продолжать движение. Сестра стащила его десерт, пока он думал. Тарелка перед ним была пуста. Он нахмурился и подвинул к себе другую, чтобы не сидеть за пустым столом. Девочку его равнодушие не устроило, она попробовала стянуть у него ещё что-нибудь, но столкнула локтем яблоко, оно покатилось и упало под стол. Сестра нырнула под скатерть. Да, она была ему неприятна. Без неё за столом сразу стало как-то чище. И пустой стул, пока она лазила под скатертью, смотрелся уместнее, чем её вертящаяся голова. Георг, говоривший до этого что-то жене, вдруг обратился к сыну. Он хотел знать, контролирует ли тот процесс подготовки к высадке на остров. Да, он его контролировал. Лучше, чем можно было представить. Всё вспомнилось так ясно, будто он только что был там — запах хлорки, тусклый свет, её волосы спутаны… они всегда были спутаны, и эта неидеальность была единственным, что она давала исправлять. Он любил расчёсывать Долли, сидя в её комнате. Даже когда она злилась на то, что он неаккуратен и слишком тянет расчёской, когда ругалась на то, что он ругался, когда он стал взрослеть и это прикосновение к ней стало приобретать иные смыслы, когда она обернулась к нему в первый раз и он увидел именно тот её взгляд… Её глаза… те самые, прямые, в которых никогда не было игры, а только какая-то колкость, горящий напалмом азарт. Она смотрела так, будто испытывала на прочность, и это забавляло её. А его нет. Он помнил её смех. Смешной, громкий, неподходящий. Этот дурацкий смех всегда сбивал его. Он не переносил её заносчивости. Она делала всё неверно. Её абсурдный побег с базы, все беспорядки, поднятые шумихой из-за её выступлений на стороне Севера. И, конечно, то, что она связалась с Гвоздикой. Всё это не раз заставляло его пересматривать свои планы, рассчитывать всё снова и снова... А теперь… Энгельс слегка улыбнулся. А теперь… не было нужды ни в каких объяснениях. Всё сошлось. Они складывались в идеальную комбинацию — это мат, флэш-рояль, финиширование первыми. Они вдвоём — это логическое завершение, верхушка мира. — Да, всё идёт по плану… …На парковке у входа курило несколько мужчин, на которых Долли не обратила внимания, пройдя мимо. Всё выглядело так, словно здание было погружено в послеобеденную дрёму. На первом этаже, в зале, никого не было, и никто не встретился ей на лестнице. Свет крупными пятнами падал на ступени. Тучи уже снова собирались, но солнце ещё успевало прорываться через разгоняемые ветром дыры. Долли остановилась в одном из таких солнечных прямоугольников, почувствовав тепло на коже. Её уже три дня безостановочно гоняли то по физподготовке, то по техническим работам, то требовали по кругу рассказывать про лаборатории. Она просыпалась, за ней тут же заезжали, и дальше до ночи заставляли участвовать в подготовке к высадке на базу Фиделя. И почему-то именно теперь она ощутила всю ту усталость, которая копилась в ней до этого. На лестнице было не только тихо, но и как-то по-особенному спокойно. В коридоре на втором этаже тоже стояла тишина. Только у открытого окна жалюзи бились друг об друга, раскачиваясь от лёгкого ветра. Дверь в кабинет была приоткрыта. Долли толкнула её. Дверь откатилась назад, открывая перед девушкой просторную вытянутую комнату. В кабинете был только Гвоздика. Он не придал особого значения вошедшей девушке, бросив на неё быстрый взгляд и вновь вернувшись к ноутбуку. Долли потянула к себе пустое кресло. То же место, что она выбирала всегда — по центру продольной стороны стола. Пальцы коснулись чего-то мокрого. Долли отдернула руку — кровь. Чёрная кожа кресла была залита кровью — Долли только теперь заметила лужу, утекающую под стол. Колёсики оставили алые полосы, очертив путь, по которому девушка провезла кресло. Гвоздика наблюдал за ней со скучающим видом. Он ждал её реакции. Она не смотрела на него, но чувствовала взгляд. Вытереть руку было не обо что — на столе не лежало ни одного листа, все кресла были кожаными. Долли так и замерла с окровавленной рукой. По сравнению с тем, сколько крови было на полу, то, что осталось на ней, было каплями. Здесь явно кто-то умер. Она не сомневалась — если бы Гвоздика этого захотел — она бы никогда не узнала об этом. Но он не захотел. Значит, ждал её специально. Кровь была ещё тёплая. Это могла быть кровь кого-то, кого она знала. Не зря же он так постарался. — Понравилось? — она заметила, что пальцы мелко дрожат, но не смогла их успокоить. — Что? — он не играл в удивление, просто уточнял, что именно она имела в виду. И её ответ был так неинтересен ему, что он подпёр голову рукой, устало вздыхая. Долли подошла ближе. Ей хотелось бы испачкать его белую рубашку кровью, но она не хотела прикасаться к нему. Она остановилась рядом и, вместо ответа, медленно закрыла крышку ноутбука, оставляя на нём красный отпечаток. — Это. Кто это был? — А ты переживаешь за кого-нибудь особенного? — Гвоздика брезгливо отодвинул ноутбук к краю стола. — А ты переживаешь за то, что я переживаю, или за кого? — Есть разница? — Между чувством и целью? — Что за чувство? Он произнёс это так, будто она была душевнобольной, живущей в параллельной вселенной. Словно всё это не имело никакого значения для нормальных людей, но из участия к её бреду он готов ей не перечить. Долли будто замкнуло на мгновение, а потом свет вновь вернулся. Она ещё не понимала, что это, но явно ощущала: что-то изменилось. Встало в пазы или сломалось — не ясно, но движение какого-то механизма прекратилось. Тишина. Дыра. Тянущее чувство тоски, будто что-то важное падает и падает в бесконечную пропасть, а ты знаешь, что уже не словить, и только роняешь вслед слёзы. И тишина. Вдруг стало тихо-тихо. И от мыслей, и от чувств, и от желаний. Больше ничего. — Когда вылет? — Тебе не нужно ни о чём беспокоиться. Завтра у тебя выходной. — Как скажешь. Что-то ещё? Он покачал головой. — Вы тут? — в кабинет, стуча низкими каблуками, вбежала Юлия. Её волосы намокли из-за дождя, успевшего начаться на улице, и потемнели, отчего глаза стали казаться ещё ярче. Долли отошла от Гвоздики. Она только один раз перевела взгляд с одного на другого и отвернулась, собираясь выйти. Гвоздика холодно процедил, глядя на Юлию: — У вас это наследственное? Юлия, не понимающая, чем вызвала его злобу, только сжала губы и перевела взгляд в пол. — Простите. Экипировку для Долли подогнали. Кабинет, в который Юлия привела Долли, был серый, и небо за окном — серое. Этот склад был совсем близко к порту. Долли чувствовала себя так, словно так долго стояла у стены для расстрела, что та стала родной. Она уже устала выгадывать себе сутки на жизнь, теперь, когда время шло на часы, ей было спокойнее. Она знала, что вылет планируется на ближайшие дни. Форма сидела отлично. Долли села за стол. Юлия вышла, чтобы девушка переоделась, и теперь ей приходилось ждать её возвращения. На первом этаже здания напротив, в вытянутом помещении цеха, шла подготовка, среди разложенного на полу оружия ходил Глок, раздавая последние указания. Люди мало переговаривались, но было шумно — всё время что-то клацало, звякало и стучало. Здесь, в сыром кабинете на втором этаже, было тихо и зябко. Среди всего готовящегося отряда она не знала никого — едва ли это было совпадением. Гвоздика не оставил ни единого шанса на то, что кто-то выберет её, а не его. Впрочем, он сам к отряду тоже не спускался. Всем командовал Глок. В коридоре послышались шаги — лёгкие, но спешащие. Юлия отперла дверь, испуганно высунув голову внутрь. Увидев Долли, она расцвела в улыбке. — Оставила ключ внутри, страшно было, вдруг кто, понимаешь? — пояснила она, набирая что-то в телефоне. Нет, Долли не понимала. Камила сказала один раз: «Если Гвоздика сказал, что всё в порядке, значит, всё в порядке». Ни тогда, ни после не было ни одного повода сомневаться в этом. И сейчас, в этом сыром складе, адрес которого знали и миротворцы, и неподконтрольное число людей Гвоздики, она не боялась. Слепо, глупо, наивно — просто потому, что он дал добро. Если бы ему нужна была её смерть — она бы даже не успела этого понять. Так что нет, Долли не понимала этого страха. А впрочем, наверное, поэтому она и оказалась там, где оказалась. Потому что была слепой, глупой и наивной. Такой удобной, чтобы играться ею. Было горько, но не больно — так, будто эту мысль можно запить кофе, и привкуса не останется. Отправив кому-то короткое сообщение, Юлия закрыла за девушкой и прошла ближе. Она включила каждую лампу на столе, каждый экран — будто кроме всего прочего боялась ещё и темноты. Такая нежная, такая неразбитая, мягкая. Как пазл, дополняющий Гвоздику всем, чего не хватало ему самому. А Долли — как отражение — интересное, но такое холодное. Долли пропустила всё, что успела сказать Юлия, та терпеливо повторила. Экипировка, кейс с оружием, мелкие указания — Юлия в точности повторяла все незнакомые ей слова и непонятные фразы по памяти. Долли перебила её: — И давно вы с ним?.. Всё равно слушать её не получалось. И все эти деления на группы, подгруппы, Альфы и Гаммы, команды и порядок связи с операционным департаментом были ей ни к чему. Она была пешкой, и от неё ничего не зависело. Даже её выживание. Но если оно являлось частью плана, то оно будет обеспечено. Истину ей никто не раскроет, так что теперь оставалось только плыть по течению и уворачиваться от валунов. Впрочем, ощущения были такие, будто с каждым вдохом в лёгкие проникал не воздух, а падали эти самые валуны, пригвождая её к земле. Если бы она не сбежала тогда вместо К12, где была бы теперь? Долли взяла одежду и отвернулась от Юлии, чтобы переодеться. Девушка охотно ответила: — Нет. Как-то быстро закрутилось. — М-м… ну да, понятное дело, — Долли рванула молнию чёрной кофты вниз, — А как вы познакомились? — Можно сказать, случайно. Мой босс представил. Я бы никогда в жизни с ним не встретилась. Сама понимаешь, я и он, — Юлия сделала жест рукой, показывая разницу уровней. — Вроде того… — Долли вообще об этом не задумывалась. Она жила в мире других систем — клоны, лаборатории, её позиция не среди них, а вне, за гранью. Она понятия не имела, что такое иерархия внешнего мира и до недавнего времени просто не представляла, какое место в ней занимает Гвоздика. Неудивительно, что Юлия, понимающая всё это, так быстро сблизилась с Гвоздикой. — А потом… Он сам вышел на меня. Сказал, что услышал мою историю и не мог остаться в стороне. Протянул руку помощи, можно сказать. — То есть… он первый проявил инициативу? — Да, причём крайне настоятельно. Но и не мне отказываться. Хотя я не привыкла. И знаешь… Правда, я сначала волновалась — как меня воспримут. Но он так спокойно ко всему подошёл, даже сказал, что не важно, кто и что подумает. — Здорово, — Долли резко потянула бегунок молнии вверх, вымещая на нём досаду. Но вместо облегчения только прикусила им кожу, зашипев от боли. — Что-то не так? — Нет, что ты, — жжение от царапины привело Долли в чувства. Щёки почти перестали гореть. — И какие… перспективы? — Не хочется быть наивной, но мне наконец кажется, что всё на своих местах. Для меня так это точно серьёзно. Долли не сдержала усмешку. Едва ли для него это серьёзно. Впрочем… — А кто твоя семья? — Не люблю давить этим на жалость, но у меня её нет. Долли замерла перед зеркалом. Значит, либо девушка сама по себе была чем-то ценна, либо она была для Гвоздики тем, что так и не стала для него Долли. Бесцельным, просто потому что. — Отца я не знала, мама иногда рассказывала про него, но её не стало, когда мне было 17. Так что я уже пять лет ничейная. Я и в юридический пошла только потому, что отчим всё время говорил: «Отец бандит, и ты такая же». На зло, получается. И вот я здесь. «На зло» Юлии очень не шло. Сложно было представить, чтобы в её светлой голове вообще могла уместиться хоть одна мысль, сподвигающая на зло. Её так точно Гвоздика не таскал по складам для того, чтобы показывать демонстрационные казни. И не заставлял касаться свежей крови. И вряд ли её глаза остались бы такими светлыми после допроса под стимуляторами. Высокая, светлые прямые волосы, голубые глаза, гибкость и неусидчивость — полная противоположность Долли. Смуглая кожа, тёмные глаза и непослушные длинные волосы — она была похожа скорее на мятежного демона, чем на ангела. От неё «на зло» было бы настоящей угрозой. А Юлия… она была такой хорошей, что не вызывала даже приторности. Лучше бы Фидель клонировал её, а не Долли, убивающую собственные копии. Юлия наверняка не была на такое способна. — Бандит? И чем же он занимается? — Не знаю, говорю же, я его вовсе не знаю, — рассмеялась Юлия. Она так много смеялась, будто не знала, куда отправляется Долли. — Я и не пробовала узнать больше. Зачем? Не вижу смысла. Значит, не такой уж и большой разрыв между Гвоздикой и Юлией. Одного поля ягодки. А Долли… не то чтобы не в своей тарелке. Она снова не из того сервиза. И всё, что она чувствовала теперь, — усталость. Долгую, бесконечную усталость. Она сложила экипировку обратно. Оставался последний рывок. А потом… Потом она отдохнёт.