Брак по расчёту

Офис мэра Сторибрука, расположенный в старинном здании муниципалитета с видом на главную площадь и часовую башню, в этот дождливый полдень был похож на осаждённую крепость. Воздух в нём, обычно пропитанный ароматом полировки для дерева, дорогой бумаги и безраздельной власти, сегодня отдавал тихой горечью и упрямым, ледяным отчаянием. За высокими стрельчатыми окнами, по которым струились серебристые ручьи дождливого города, растекался сюрреалистический пейзаж: ухоженные клумбы, вымощенные булыжником тротуары, вывески в стиле ретро. Идиллия, выстраивающаяся годами, превратилась для Реджины Миллс в изощрённую тюрьму с позолоченными решётками. Сама мэр, откинувшись на спинку массивного кресла из тёмного дуба, резные львиные головы на подлокотниках которого, казалось, сжимали в зубах невидимые добычу, смотрела не на разложенные перед ней планы городского благоустройства. Она видела другое: лицо своего сына. Генри. Его карие глаза, которые в последнее время теряли свой озорной блеск, а в их глубине всё чаще проскальзывала тревога, слишком взрослая для десятилетнего мальчишки. Его улыбка стала осторожной, как будто он боялся разбудить что-то громким смехом. Дело об опеке, это чудовище, порождённое её же собственной матерью, пожирало её изнутри. Кора Миллс, бабушка Генри, размахивала перед консервативным судом Сторибрука, словно победным знаменем, её общественным положением. «Как мэр, Реджина принадлежит городу, а не семье», — шипели её адвокаты. «Карьера, построенная в ущерб материнству», — вторил им судья Спенсер, поправляя галстук-бабочку с маслянистым, притворным сожалением. Даже её статус одинокой женщины, всегда бывший для неё символом силы и независимости, они превращали в улику против неё. «Нестабильная, нетрадиционная среда». Эти слова висели в воздухе её кабинета тяжёлым, ядовитым смогом. Резкий, но вежливый звонок внутреннего телефона врезался в тишину. — Мисс Миллс, мисс Свон прибыла, — доложил голос секретаря. — Впустите её, — отчеканила Реджина, мгновенно выпрямляя спину и сглаживая малейшую морщинку на своём безупречном костюме из темно-синего шёлка . Дверь отворилась без стука, и в кабинет словно ворвался порыв свежего, нецивилизованного ветра. Эмма Свон вошла не как проситель или подрядчик, а как оккупант. Её кожаная куртка была покрыта мелкими каплями дождя, светлые, слегка вьющиеся волосы выбивались из-под капюшона, а на поношенных джинсах остались следы уличной грязи. Она несла с собой запах мокрого асфальта, дешёвого кофе из картонного стаканчика и абсолютной, неподдельной свободы. Её зелёный, пронзительный взгляд за секунду провёл инвентаризацию кабинета: дорогие картины, портреты прежних мэров, массивный письменный стол, саму Реджину. В этом взгляде не было ни страха, ни подобострастия, только холодная, профессиональная оценка. Она сбросила капюшон и опустилась в кресло для посетителей, не дожидаясь приглашения. — Вы — мэр. Я слышала, что у вас самый крутой офис в городе. В смысле, самый строгий, — заявила Эмма, делая глоток кофе. Голос у неё был низкий, с хрипотцой, будто от долгих разговоров на ветру или выкуренной в юности пачки сигарет. Реджина позволила уголкам своих идеально подведённых губ дрогнуть на миллиметр — не улыбка, а её тень. — «Строгий»? Я надеялась на «внушающий уважение». — У меня свой взгляд на вещи. Прямой, — ответила Эмма, ставя стаканчик на край стола, поверх официального бланка с гербом Сторибрука. Этот маленький акт непочтительности что-то задел в Реджине. Вызвал он не злость, а скорее воспоминание. Генри тоже всегда всё ставил не на место. — Прямота — это то, что я ценю в людях, и то, что сейчас мне и требуется, мисс Свон. Я наняла вас не для обмена любезностями. Моё положение… дело об опеке принимает угрожающий оборот. Моя мать, Кора Миллс, использует все доступные и недоступные рычаги. Она подкупает, давит, манипулирует общественным мнением. Мои юристы, помощники, городские служащие — все топчутся на месте, боятся или не хотят копать глубоко. Мне нужен человек со стороны. Мне нужен компромат. Что угодно: финансовые махинации, нарушения в её благотворительных фондах, связи с сомнительными подрядчиками, которые получают муниципальные заказы. Любая грязь, которая заставит судью Спенсера и весь этот благообразный городской совет отшатнуться от неё как от прокажённой. Эмма достала из внутреннего кармана куртки потрёпанный блокнот в чёрной коже и дешёвую шариковую ручку. — Стандартный набор: деньги, власть, мужчины. Поняла. А что насчёт вас? — Она подняла глаза на Реджину. — В таких делах обычно бьют с двух сторон. Что она выставляет против вас? Кроме очевидного «слишком занята карьерой». Реджина встала и медленно подошла к окну. Её высокие каблуки отстукивали по паркету чёткий, властный ритм. За стеклом дождь превращал Сторибрук в размытую акварель. — Она использует всё, что я создала с таким трудом, — произнесла она тихо, но так, что каждый звук был отчётливо слышен. — Мой пост мэра. Мою независимость. И даже факт, что у меня нет мужа. В её интерпретации это звучит не как достижение и доказательство независимости, а как приговор. «Среда, лишённая здорового мужского влияния». «Эмоциональная холодность, проистекающая из излишней поглощённости работой». — Она обернулась, и в её тёмных глазах бушевала буря, тщательно скрываемая за штилем. — Они требуют от меня образцового пирога с яблоками и вязаных носочков. А у меня есть город, который нужно вести вперёд, и сын, который знает, что его любят, даже если я иногда пропускаю школьный концерт из-за чрезвычайного заседания. Эмма замерла, ручка над блокнотом. Она не записывала. Просто смотрела. Её лицо было непроницаемым, но в глазах читалось нечто большее, чем профессиональный интерес. Не сочувствие — понимание. —Жестоко. Генри… он этого всего не заслуживает. Ни один ребёнок не заслуживает. В этих простых словах не было лести. Была констатация факта. И от этого в груди у Реджины сжалось что-то тёплое и болезненное одновременно. — Значит, вы берёте дело? Эмма щёлкнула колпачком ручки, отложила блокнот. — Беру. Но условия: мой гонорар удваивается из-за рисков и статуса клиента. Я не выдумываю факты. Если грязи нет, я приду с пустыми руками. И я хочу встретиться с Генри. Последнее требование застало Реджину врасплох. — Зачем? — Чтобы понять, ради кого я вообще ввязываюсь в эту историю. Чтобы посмотреть ему в глаза. Клиент — вы, но предмет спора — он. Я так работаю. Реджина оценивающе посмотрела на неё. В этом был смысл. — Хорошо. Сегодня вечером. У меня дома. Знакомство Эммы и Генри произошло этим же вечером. Эмма пришла с предварительным, безрадостным отчётом: следы вели в тупик, Кора была осторожна, как змея. Реджина пригласила её в свой особняк на окраине города — не в официальный кабинет, а в зимний сад, залитый даже в пасмурный день мягким светом, пробивающимся сквозь стеклянный купол. Генри сидел за столом, уткнувшись в учебник по истории, но его взгляд постоянно скользил к дверям. Он знал, что придёт «тот самый детектив». Когда Эмма вошла, скинув куртку на стул, он поднял на неё глаза — широко распахнутые, полные детского любопытства, без тени страха. — Генри, это мисс Свон. Эмма, — представила Реджина, наблюдая за ними обоими. — Привет, — сказала Эмма просто. Она не стала подходить, не попыталась улыбнуться слащаво-снисходительной улыбкой взрослого. Она просто стояла, засунув большие пальцы рук в карманы джинсов, и смотрела на него так же прямо, как смотрела на его мать. — Привет, — ответил Генри. Потом, после паузы, добавил: — Ты ищешь плохие поступки моей бабушки Коры? — Я ищу правду, — поправила его Эмма, присев на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Иногда правда бывает неприятной. — Моя мама говорит правду всегда. Она говорит, что ложь разрушает всё, — серьёзно произнёс Генри, и в его взгляде была абсолютная, непоколебимая вера. Эмма перевела взгляд на Реджину, стоявшую в стороне. В её глазах мелькнуло что-то сложное — удивление, уважение. — Твоя мама права. Но иногда людям нужно помочь эту правду найти. Как в пазле. — Я люблю пазлы! — оживился Генри. — У меня есть один на тысячу деталей, с драконом. — Круто. Но я… я больше по поиску потерянных вещей. И людей. Они говорили ещё минут десять. О драконах, о школе, о его любимой книге про рыцарей. Эмма слушала, не перебивая, задавая короткие, неглупые вопросы. Реджина, наблюдая со стороны, чувствовала, как в её душе разгорается странное, противоречивое чувство. Была гордость за сына, была жгучая тревога, и было странное осознание: этот чужой, грубоватый человек говорит с Генри так, как редко кто говорил — на равных. Без сюсюканья. Как со взрослым. Когда Генри ушёл делать уроки, а они остались наедине, Эмма выдохнула: — Он замечательный пацан, Реджина. И он обожает тебя. Это видно за версту. — Он — моя жизнь, — просто сказала Реджина, и в этих трёх словах был весь её страх, и вся её сила. — И её у меня пытаются отнять. Недели тянулись, превращаясь в каторжную череду судебных слушаний, на которых Реджина чувствовала себя подопытным кроликом под взглядами присяжных, и бессонных ночей, наполненных краткими, безрезультатными сообщениями от Эммы. «Фирмы-призраки легальны. Деньги отмыты через офшоры, но доказательств причастности Коры нет». «Подрядчики мэрии. Все чистенькие. Кто-то хорошо их проинструктировал. Нет даже тени». «Личная жизнь — монастырь. Ни намёка на скандал. Она целомудреннее Папы Римского в глазах этого городка. Без вариантов». Каждый такой отчёт был похож на удар киркой по стене, которая всё теснее смыкалась вокруг неё. Судья Голд на последнем слушании позволил себе сказать: «Мисс Миллс, общественные интересы и личные — часто находятся в противоречии. Городу нужен мэр, всецело ему посвящённый. Мальчику же нужна… полноценная семья». Кора в перерыве «случайно» зашла к ней, положив на стол тонкую, изящную руку: «Дорогая, ты выглядишь измученной. Может, хватит этой борьбы? Мы все хотим для Генри только лучшего. А у меня такой большой дом… и столько свободного времени». Именно в такую ночь, когда отчаяние достигло пика и кристаллизовалось в холодную, безупречную в своём безумии идею, мысль осенила её. Она сидела в полумраке библиотеки своего особняка, в кресле у тлеющего камина, и смотрела на танцующие тени. План был абсурден, отчаян, чудовищно рискован. И он мог стать её единственным шансом. Она продумала каждую деталь. И в центре этого плана стоял образ Эммы Свон — неудобной, честной, с её прямым взглядом и странной, нежной ноткой, которая звучала в её голосе, когда она говорила о Генри. Это могло либо погубить её окончательно, либо спасти. Но бездействие было подобно смерти. Когда Эмма появилась на пороге на следующий день, чтобы устно доложить о ещё одной неудаче, Реджина встретила её не в кабинете, а в маленькой уютной гостиной, выходившей окнами в сад. Здесь пахло воском для мебели, старыми книгами и свежесваренным какао. На низком столе стояла тарелка с тем самым печеньем, которое она пекла по рецепту, найденному для Генри. — Опять ничего, — заявила Эмма, сбрасывая куртку на спинку дивана. Она выглядела усталой и злой — злой на систему, на Кору, на собственную беспомощность. — Она неуязвима. Как крепость. Единственное, что мы можем ей предъявить — это чрезмерную любовь к розовым кустам и сирени в её саду. Судья, уверена, осудит такое расточительство воды. Реджина кивнула, словно ожидала именно этого. Она медленно поднялась, её шёлковый халат оттенка вишни мягко шелестел. — Тогда я предлагаю сменить тактику, Эмма. Совершенно. Эмма нахмурилась, почуяв неладное. — Я не занимаюсь фальсификациями. Это было условием. — Я не прошу фальсифицировать улики. Я прошу сыграть роль. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старинных часов на камине. — Какую ещё роль? — голос Эммы звучал настороженно. Реджина сделала шаг вперёд. Её глаза в полумраке горели странным, почти лихорадочным светом. — Роль моей жены. Эмма замерла. Потом медленно, очень медленно, опустилась в кресло, не сводя с Реджины широко раскрытых глаз. — Вы… вы шутите, — произнесла она наконец, и в её голосе прозвучал не смех, а недоверчивый ужас. — Никогда в жизни я не была так серьезна. Суд, этот город — они хотят видеть идеальную ячейку общества? Что ж, они её получат. Мы с вами — тайная пара. Долгие, скрываемые от всех отношения из-за предрассудков и моего положения. Но теперь, когда нашему ребёнку грозит опасность, мы выходим из тени. Две любящие матери. Стабильный, полный заботы и… любви дом для Генри. Эмма смотрела на неё, будто та предложила вдвоём ограбить банк верхом на единорогах. — Вы сошли с ума. Во-первых, я не умею лгать в таких масштабах. Во-вторых, это безумие! Нас раскусят за пять секунд! Люди в этом городе знают друг друга в лицо! — Знают ли? — Реджина приподняла бровь, её голос приобрёл убедительные, почти гипнотические нотки. — Они знают образы. Мэр Миллс. Частный детектив Свон. Они не знают, что мы делаем за закрытыми дверями. Мы создадим легенду. Продумаем каждую мелочь: где познакомились, наш первый поцелуй, наши ссоры и примирения. Мы будем появляться вместе везде: на благотворительном аукционе, «У Бабушки» за ужином, на школьном собрании у Генри. Мы будем обмениваться взглядами, лёгкими прикосновениями. И поверьте мне, люди увидят то, что захотят увидеть: не скандал, а красивую, трогательную историю. Историю о любви, которая оказалась сильнее условностей. — А Генри? — выдохнула Эмма, и в её голосе впервые прозвучала не злость, а настоящая тревога. — Что мы скажем Генри? Врать ему я не буду. Ни за какие деньги. — Генри… — голос Реджины дрогнул, и она отвернулась, чтобы скрыть внезапно навернувшиеся слёзы. — Генри мы скажем правду. Всю. Что это — наш отчаянный план, чтобы он остался здесь, дома. Со мной. Он достаточно взрослый и умный, чтобы понять. И он… он тебе доверяет. После вашего разговора он спрашивал, когда «та крутая детектив» придёт снова. Эмма закрыла лицо ладонями, потирая кожу, словно пытаясь стереть с себя безумие этой идеи. Её плечи напряглись под простой хлопковой футболкой. — Это безумие. Это незаконно. Это… — Моя последняя надежда, — тихо, но с непоколебимой, стальной твёрдостью закончила Реджина. — И я готова заплатить любую цену. Утрою ваш гонорар. Покрою все расходы. Отдельный бонус — если мы победим. И если мы проиграем… вы получите деньги всё равно. Но я должна попробовать. Всё. Деньги. Эмма замерла. Реджина видела, как в её зелёных глазах мелькают цифры, расчёты. Она знала досье: детдом, побеги, борьба за выживание, потом за уважение, за своё маленькое агентство. Деньги для Эммы Свон не были всем, но они были нуждой, пространством для манёвра, защитой от мира, который так часто её подводил. — А если всё рухнет? Если суд сочтёт это мошенничеством, а газеты разорвут вас на части? — Тогда я буду знать, что сражалась за своего сына до последнего патрона. Даже если этот патрон — сама я, выпущенная из обоймы здравого смысла. Эмма долго молчала. Потом её взгляд упал на фотографию на камине: Реджина и Генри, оба в свитерах, смеющиеся на фоне осеннего парка. Генри прижимался к её щеке, а её рука обнимала его за плечи. В этом снимке не было ни мэра, ни приёмного ребёнка. Были просто мать и сын. — Чёрт, — прошептала она хрипло. — Чёрт побери. Я согласна. Но на моих условиях. Мы продумываем ВСЁ. Каждую деталь. Никаких публичных сцен без репетиции. И мы сразу, сегодня же, говорим с Генри. Если он скажет «нет» — всё. Сделка аннулируется. И ещё… — Она подняла взгляд, и в нём читался вызов. — Никаких больше «мисс Свон» и «мэр Миллс». Я — Эмма. Ты — Реджина. Начинаем прямо сейчас. Дорогая. Последнее слово повисло в воздухе между ними — тяжёлое, неудобное, обжигающе новое. Оно ударило Реджину, как разряд. Не смущением, а чистейшим адреналином, опьяняющим вкусом бездны, на самый край которой они только что ступили. — Хорошо, — она кивнула, и на её губах, непроизвольно, расцвела настоящая, не призрачная улыбка — усталая, отчаянная, но живая. — Тогда начнём, милая. Передай, пожалуйста, печенье. Генри говорит, у меня вечно с солью перебор. Проверим твой непритязательный вкус. Эмма фыркнула — коротко, почти по-собачьи. Но протянула руку, взяла печенье, отломила кусок и медленно прожевала. — Да, пересолено, — констатировала она. — Но с молоком, наверное, получше. Для первого дня семейной жизни — сойдёт. И в этом абсурдном, отчаянном моменте, среди запаха какао, старой бумаги и домашнего, неидеального печенья, Реджина почувствовала первый, робкий проблеск чего-то, что отдалённо напоминало надежду. Игра, опаснейшая из игр, была начата. Ставка — её сын, её жизнь, её всё. А её новая, внезапная «жена» смотрела на неё с выражением, в котором паника спорила с азартом, а в уголках глаз таилась тень вызова, почти что улыбки. Путь в ад или к спасению был вымощен безумными, отчаянными решениями. И они сделали свой первый, совместный шаг. В неизвестность. Вместе.