Брак по расчёту

Решение поговорить с Бабушкой повисло в воздухе тяжелым, нерешённым вопросом. Слишком многое стояло на кону, и доверять кому-либо, даже старой женщине, испытывающей, казалось бы, искреннюю симпатию к Эмме, было опасно. Они решили действовать в обход, продолжив собственное расследование, опираясь на карту из «Хроник». Их целью стала старая водонапорная башня на краю города, недалеко от лесопилки. Согласно карте, одна из «точек соприкосновения корней» находилась именно там. Башня, давно заброшенная, с проржавевшими лестницами и разбитыми окнами, была идеальным местом для чего-то тайного. Эмма, несмотря на боль в колене, настаивала на разведке. Реджина, после ночного побега по крышам, уже не спорила — лишь снабдила её более серьёзным оборудованием: миниатюрной камерой, вшитой в воротник, и парой компактных, но мощных фонарей. Сама же Реджина оставалась на связи в фургоне, замаскированном под автомобиль службы озеленения, в полукилометре от места. Вместе с ними, скрываясь на заднем сидении с ноутбуком и оборудованием для прослушки, был неожиданный союзник — Марко. После обыска мастерской он хотел было уехать к родственникам, но, наоборот, пришёл к ним, поняв, что правильнее всего быть рядом с теми, кто противостоит Голду. — Эфир чист, — сообщил Марко, его пальцы летали по клавиатуре, настраивая фильтры помех. — Но это странно. В таком месте всегда есть какая-то фоновая «грязь». А здесь… тишина. Как будто всё поглощается. — Значит, мы на правильном пути, — мрачно заключила Реджина, не отрывая взгляда от экрана, на который передавалось изображение с камеры Эммы. Эмма тем временем пробиралась через заросли крапивы и репейника к основанию башни. Дверь, обитая толстым железом, была заварена, но в стене зияла дыра, оставленная то ли временем, то ли вандалами. Внутри пахло плесенью, голубиным пометом и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым и гнилостным, как запах увядших цветов, оставленных в вазе слишком надолго. Лестница, ведущая наверх, выглядела ненадёжной. Эмма решила проверить сначала нижний ярус, бывшее машинное отделение. Луч фонаря выхватывал из мрака ржавые шестерни, обрывки кабелей и… неожиданно ровный, чистый бетонный пол в центре. А на нём — сложный, аккуратно нарисованный мелом узор. Геометрические фигуры, переплетающиеся с теми же символами «дерева в круге», но в искажённой, словно вывернутой наизнанку перспективе. Вокруг узора стояли семь потухших чёрных свечей. — Видишь? — тихо спросила Эмма, наклоняя камеру. — Вижу, — ответил голос Реджины в микрофоне. — Это похоже на… ритуальное место. Но для чего? — Для подпитки, — раздался голос Марко. — Смотри на пропорции. Это не для призыва. Это для перенаправления энергии. Как трансформаторная будка, только для… ну, ты поняла. Эмма осторожно обошла узор. В углу она заметила металлический ящик, замаскированный под груду кирпичей. Внутри — неожиданно современное оборудование: блоки питания, мигающие светодиоды, и сердце системы — устройство, напоминающее модем, но с нестандартными портами. И снова тот же символ, выгравированный на корпусе. — Беру образец, — сказала Эмма, отсоединяя одну из плат. — Осторожнее, — предупредил Марко. — Может быть сюрприз. Сюрприз пришёл не от оборудования. Из темноты за спиной Эммы раздался мягкий, насмешливый голос, который она слышала лишь раз, но запомнила навсегда — голос Джефферсона, Безумного Шляпника, работающего на Голда реквизитором и постановщиком «особых ситуаций». — Мисс Свон. Какая неожиданная встреча в таком… атмосферном месте. Или всё-таки ожиданная? Эмма резко обернулась, одновременно нажимая на скрытую кнопку тревоги на браслете. Джефферсон стоял в проёме разрушенной стены, одетый не в свой традиционный эксцентричный костюм, а в практичный тёмный комбинезон, но его глаза горели тем же безумным, театральным огнём. — Мистер Джефферсон. Вы тоже любите старую архитектуру? — О, обожаю. Особенно ту, что имеет… скрытый потенциал. Как эта башня. И как вы, мисс Свон. Вы оказались куда более интересным элементом декора, чем мы предполагали. Он сделал шаг вперёд. В его руке был не пистолет, а странный предмет, похожий на большой камертон из тёмного металла. — Знаете, Голд ценит искусство. Искусство создания нужной реальности. Вы и мисс Миллс… вы создали такую трогательную реальность. Жаль, что она начала трещать по швам. Из-за вашего излишнего любопытства. — Любопытство — профессиональная деформация, — сквозь зубы зашипела Эмма, оценивая расстояние до выхода. Он перекрывал основной путь. — Ага. И сейчас оно приведёт вас к очень неприятной деформации физической, — он взмахнул камертоном. Инструмент издал низкий, незвуковой гул, от которого у Эммы заложило уши и закружилась голова. Стены башни словно поплыли. — Видите ли, эта башня — не просто точка. Это резонатор. Он усиливает определённые… частоты. Частоты сомнения. Страха. Раскола. Из тени за Джефферсоном вышли двое его «помощников» — крепкие мужчины с пустыми глазами. Но они были не главной угрозой. Главной угрозой стала сама башня. Под воздействием гула камертона на стенах начали проступать светящиеся трещины, повторяющие узор на полу. Воздух зарядился статическим электричеством, волосы Эммы встали дыбом. — Эмма, что происходит? Картинка дрожит! — в наушнике звучал голос Реджины, полный паники. — У них… резонатор… — с трудом выдавила Эмма. Голова раскалывалась. — Башня актив… В этот момент в эфир ворвался голос Марко, резкий и чёткий: — Реджина! Срочно заводи и отъезжай на 200 метров! По геомагнитным датчикам идёт волна! Это импульс! Но было поздно. Из башни вырвалась невидимая волна. Экраны в фургоне погасли. Связь прервалась. Внутри башни погас фонарь Эммы, оставив её в кромешной тьме, освещённой лишь зловещим свечением трещин на стенах. — Приятного погружения в сказку, мисс Свон, — проговорил Джефферсон, и его голос словно раздавался со всех сторон. — Каждый получает то, что заслуживает. Вы хотели правды? Сейчас вы её увидите. В самых ярких красках. Тьма вокруг Эммы сгустилась, а потом рассеялась, сменившись видениями. Она не теряла сознания, но реальность накладывалась на реальность. Она видела себя не в башне, а в лесу, в плаще, убегающей от чего-то. Чувствовала запах волчьего меха и страх, острый как лезвие. Потом видение сменилось: она лежала в колыбели, над ней склонялись два любящих лица, которые тут же расплывались, как в воде. «Отдайте нам самое дорогое», — звучал в ушах шёпот. Боль потери, острой и свежей, пронзила её, хотя она знала, что это не её воспоминания. Или… её? — Нет! — крикнула она, пытаясь отогнать наваждение. — Это не моё! — Всё может быть твоим, — прошептал Джефферсон уже прямо рядом. — Или ничьим. Как посмотреть. Эмма, движимая инстинктом и яростью, рванулась на звук голоса. Её кулак встретил не воздух, а что-то твёрдое — челюсть Джефферсона. Он ахнул, камертон выскользнул из его рук и с глухим звоном упал на бетон. Гул прекратился. Светящиеся трещины погасли. Но помощники были уже рядом. Бой в темноте был коротким и жестоким. Эмма, используя всё, чему научилась на улицах, дралась отчаянно. Она слышала хруст чужих костей, чувствовала удары по собственным рёбрам, горячую кровь на губах. Она вырвалась, спотыкаясь, к дыре в стене. Сзади раздался выстрел — не огнестрельный, а какой-то пневматический. Что-то острое вонзилось ей в плечо, неглубоко, но болезненно. Она вывалилась наружу, в холодный ночной воздух, и побежала, не разбирая дороги, глубже в лес, подальше от башни. Она бежала, пока ноги не подкосились от боли в колене и головокружения. Блондинка спряталась в зарослях папоротника, прижимая ладонь к ране на плече. Из наушника доносилось лишь шипение. Она была одна. Реджина в это время впала в настоящую панику. После того как связь прервалась, а фургон заглох, она попыталась выбежать наружу, но Марко удержал её. — Нельзя! Если это была направленная атака, рядом могут быть другие. Они вычислили наше местоположение! Нужно сменить точку! — Но Эмма там одна! — голос Реджины сорвался на крик. — И если вы сейчас кинетесь туда без плана, вы будете рядом с ней в такой же ловушке! — жёстко ответил Марко, не оставляя шанса возразить. Он уже возился с обходными схемами, пытаясь завести двигатель. — Доверьтесь ей. Она профессионал. Она выберется. Реджина сжала кулаки, чувствуя полнейшее бессилие. Мысли о том, что происходит с Эммой в той чёрной башне, сводили её с ума. Она представила её раненой, напуганной, одну против Джефферсона и его помощников. И эта картина вызвала в ней такую волну ярости и страха, какой она не испытывала никогда, даже в самые тёмные моменты борьбы с матерью. Марко наконец запустил двигатель, используя аварийный аккумулятор. Они отъехали, как он и советовал, и затаились на другой лесной дороге. — Нужно ждать, — сказал он. — Эмма найдёт способ выйти на связь. Или… придётся идти на риск. Они ждали десять мучительных минут. Каждая секунда была пыткой для Реджины. Она смотрела на тёмный лес, и её охватило странное, почти мистическое чувство — она чувствовала Эмму где-то там, в темноте. Её страх, её боль, её упрямую волю к жизни. Это было иррационально, но настолько ярко, что она не сомневалась. И тогда раздался слабый, прерывистый сигнал на запасной рации, настроенной на закрытую частоту, которую им выдал шериф Грэм. Эмма вышла в эфир, её голос был хриплым, но собранным: — «Гнездо» захламлено. «Птица» с подбитым крылом ушла в лес. Координаты приблизительные… — она назвала ориентиры. — Держись, мы уже едем, — тут же ответила Реджина, и в её голосе звучала такая неподдельная, ничем не прикрытая нежность, что Марко украдкой взглянул на неё. Они нашли Эмму сидящей на валуне у ручья. Она была бледна, её одежда порвана, на плече темнело пятно крови, а глаза… глаза были полны какой-то далёкой, чужой боли, которую видения в башне оставили после себя. Но увидев их, она слабо улыбнулась. — Опоздали на вечеринку. Реджина, не говоря ни слова, со всех ног бросилась к ней. Она не обняла её, а сразу принялась осматривать, её руки дрожали, когда она отодвигала ткань, чтобы увидеть рану. — Пуля? — Дротик, кажется. Транквилизатор, наверное, но прошёл почти по касательной. Голова кружится, но я в порядке. — Ты не в порядке, — прошептала Реджина, доставая из аптечки антисептик. — Ты ранена. И… ты что-то видела. Что-то помимо них. Эмма встретила её взгляд, и в её зелёных глазах плавала та самая чужая тоска. — Они… они показали мне что-то. Воспоминания. Не мои. Но такие настоящие. Как будто… как будто они вытащили их из стен, из самого воздуха. — Это их оружие, — мрачно сказал Марко, помогая Эмме подняться и поддерживая её с другой стороны. — Резонансная терапия. Похоже, они играют на частотах подсознания, на коллективной памяти места. Очень опасно. Может сломать психику. Они довели Эмму до фургона, усадили на заднее сиденье. Реджина, отбросив всю осторожность, села рядом, продолжая обрабатывать рану, не обращая внимания на то, что её собственные пальцы в крови. В этот момент граница между необходимостью и чем-то большим окончательно стёрлась. Это была не забота сообщника. Это была забота человека, для которого боль другого стала физически невыносимой. — Мы возвращаемся домой, — твёрдо сказала Реджина. — И мы заканчиваем это. Завтра. Мы идём к Бабушке. И мы заставим её говорить. Потому что игра в намёки закончилась. Они перешли черту. Они попытались сломать тебя. И это… — она не закончила, но в её сжатых челюстях и горевших глазах читалась ярость, обещавшая месть. Дорога назад прошла в тишине. Эмма, прикрыв глаза, всё ещё ощущала отголоски видений — запах леса, вкус слез, чувство потери. И сквозь эту боль она чувствовала тепло руки Реджины, которая не отпускала её, и слышала её ровное, успокаивающее дыхание. В особняке, когда они устроили Эмму на диване в гостиной, а Марко отправился проверять периметр и настраивать глушилки на случай новой атаки, Реджина налила ей крепкого чая с бренди. — Что ты видела, Эмма? — мягко спросила она, садясь на край дивана. — Себя… но не совсем. Другую жизнь. Я была… потерянным ребёнком. Я была… кем-то, кого я не знаю. Я чувствовала боль, которая длится веками, — Эмма говорила отрывисто, пытаясь поймать ускользающие образы. — И был голос. Он говорил: «Отдай самое дорогое». Это… это было похоже на эхо. Эхо той самой «цены», о которой писали в книге. Реджина взяла её руку в свои, осторожно, чтобы не задеть рану. — Ты — Эмма Свон. Детектив. Упрямая, несгибаемая, самая настоящая, которую я когда-либо встречала. Что бы они ни пытались тебе подсунуть — это не твоя правда. Наша правда — здесь. Сейчас. Генри. И… то, что мы делаем. — А что мы делаем, Реджина? — Эмма посмотрела на неё, и в её глазах была усталость и нужда в чётком ответе. — Мы спасаем Генри. Но от чего? От бабушки? От суда? Или от чего-то, что гораздо старше и страшнее? И… что будет потом? Когда всё закончится? Вопрос об этом «потом» висел между ними с самого начала, но сейчас он приобрёл новую, болезненную остроту. Потому что «потом» означало конец их договора. Конец этой лжи, которая стала их самой правдивой реальностью. Реджина не ответила сразу. Она смотрела на их соединённые руки, на бинт на плече Эммы, на тени под её глазами. — Потом… — начала она, и голос её был тихим, но твёрдым, — мы разберёмся с этим позже. Сейчас мы выживаем. И мы выживаем вместе. И я не позволю никому забрать у меня ни Генри, ни… — она запнулась, переводя дух, — ни мою партнёршу. Ни при каких обстоятельствах. Она подняла глаза, и в них не было ни величия, ни игровой нежности. Была стальная решимость и что-то ещё, что заставило сердце Эммы биться чаще, несмотря на боль и усталость. — Завтра мы идём к Бабушке. А сегодня… сегодня ты отдыхаешь. И я здесь. Я никуда не уйду. Она поправила плед на Эмме, и её жест был таким естественным, таким домашним, что Эмма почувствовала, как комок подступает к горлу. Она кивнула, не в силах говорить, и закрыла глаза, чувствуя, как адреналин наконец понемногу отступает, сменяясь истощением, но и странным, глубоким спокойствием. Она была не одна. А в кафе Бабушка, словно почувствовав назревающую бурю, стояла у окна и смотрела на пустынную ночную улицу. В руке она сжимала старый медальон. Внутри него была крошечная фотография — изображение того самого дерева. Живого, с зелёными листьями и золотыми яблоками. — Они идут, — прошептала она в тишину. — И на этот раз они не отступят. Простите меня. То, что вы узнаете, может быть страшнее, чем то, от чего вы бежите. Она открыла медальон и посмотрела на фотографию. И на миг ей показалось, что ветви дерева на снимке шевельнулись, словно от порыва ветра, которого не было в запертом кафе. Прошлое не просто напоминало о себе. Оно готовилось к опасной битве. А две женщины в особняке, даже не подозревая об этом, стали не просто его исследователями, а живым ключом, который мог либо навсегда захлопнуть дверь, либо распахнуть её настежь, выпустив на волю всех демонов спящей сказки.

***

Утро после ночи в башне было серым и стылым. Солнце, если и пробивалось сквозь плотную завесу облаков, то лишь для того, чтобы отбросить бледные, безжизненные тени. В особняке царила напряженная тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов в холле. Рана на плече Эммы, обработанная и перевязанная, ныла тупой болью, напоминая о том, насколько хрупкой может быть грань между реальностью и навязанным кошмаром. Генри, к счастью, почти полностью оправился от температуры. За завтраком он смотрел на Эмму и Реджину с детской проницательностью, улавливая недоговорки в их спокойных тонах, тень усталости в глазах. — Сегодня опять будет «важное совещание»? — спросил он, ковыряя вилкой омлет. — Да, рядовой, — кивнула Эмма, стараясь улыбнуться. — Но сегодня оно будет днём, и, пожалуй, в этот раз обойдёмся без крыш. Мы идём к Бабушке в кафе. Попробуем её знаменитый пирог с ревенем. — А я? — в его голосе прозвучало не столько разочарование, сколько беспокойство. — Ты идешь к Арчи, — мягко сказала Реджина. — У него как раз сегодня выходной. Вы можете поработать над проектом по истории или просто погулять с Понго. Это безопаснее. Генри понял смысл, скрытый за словами. Он не стал спорить, лишь кивнул с серьезностью, не по годам взрослой. — Хорошо. Только будьте осторожны. Бабушка… она иногда говорит загадками. Как в моей книге про рыцарей и драконов. После того как Генри забрал подъехавший на своём скромном автомобиле Арчи Хоппер , увидев их лица, лишь многозначительно кивнул, не задавая лишних вопросов, Эмма и Реджина остались одни в прихожей. — Готова? — спросила Реджина, поправляя прядь волос Эммы, выбившуюся из-за уха. Жест был настолько интимным, настолько естественным, что обе на мгновение замерли. — Готова, — выдохнула Эмма, чувствуя, как от этого простого прикосновения по спине пробегают мурашки, на этот раз не от страха. Они решили идти пешком. Это был риск, но после вчерашнего нападения в отдалённом от глаз горожан месте, городская улица средь бела дня казалась относительно безопасной. К тому же, им нужна была видимость нормальности. Две женщины, идущие в кафе за чашкой кофе. Ничего странного. Сторибрук в это утро казался особенно сонным. Влажный воздух приглушал звуки. На площади у часовой башни никого не было, лишь стайка ворон деловито клевала что-то у сточной канавы. Окна магазинов были темными, ни один из них ещё не открылся. Только из трубы кафе «У Бабушки» вился тонкий дымок, обещая тепло. На двери висела табличка «ЗАКРЫТО», но дверь была приоткрыта. Они вошли внутрь. Кафе, обычно наполненное запахом кофе, свежей выпечки и гулкой болтовнёй, сейчас было пусто и безмолвно. Столы были чистыми, стулья стояли на местах, но в воздухе витала тяжелая, ожидающая тишина. И запах — не только выпечки, но и старого дерева, сухих трав и чего-то ещё, сладковатого и печального, как воспоминание о закончившемся лете. Из-за стойки появилась Эуджения. Она была без фартука, в простом тёмном платье, её обычно собранные в пучок волосы были распущены по плечам, серебряными прядями, что делало её лицо моложе и расслабленнее. В её руках был поднос с тремя кружками дымящегося чая и тарелкой, на которой лежал один-единственный, идеально ровный ломтик ревеневого пирога. — Я ждала вас, — сказала она просто, без приветствия. Её голос звучал устало, но твёрдо. — Садитесь. Там, у окна. Они последовали за ней к тому самому столику, где когда-то завтракали впервые как «пара». Сегодня это место казалось скамьёй подсудимых или исповедальней. Эуджения села напротив них, поставив поднос. Она не стала предлагать сахар или молоко. — Вы... вы полезли в башню. Вы почти разобрали одну из наших камер. Вы нашли книгу. — Она перечисляла факты без осуждения, как констатацию. — И теперь вы пришли за ответами, которые, как вы надеетесь, всё объяснят. Но правда, девочки, редко объясняет. Она обычно всё лишь усложняет. — Начните с символа, — тихо, но чётко сказала Реджина. Её пальцы сомкнулись вокруг горячей кружки, но она не пила. — Дерево в круге. Что это? Бабушка вздохнула. Она посмотрела в окно, на пустую площадь, словно ища вдохновения или сил в тусклом утреннем свете. — Это… была печать. И обет. И проклятие. Всё в одном. — Она перевела взгляд на них. — Вы читали «Хроники». Вы видели, что город… не всегда был таким. Он был другим. Живым. По-настоящему живым. А потом… его усыпили. Чтобы защитить. Или чтобы заключить в тюрьму. Зависит от точки зрения. — От чьей точки зрения? — вклинилась Эмма. Её рана ныла в такт биению сердца. — Тех, кто стоял у истоков. Тех, кто боялся его силы. Или тех, кто хотел эту силу присвоить. — Эуджения отпила чай. — Мы… я, Кора и Румпель… мы были молоды, глупы и полны амбиций. Мы нашли камень с этим символом. И мы решили, что можем стать… богами в своей песочнице. Мы провели ритуал. Мы думали, что призываем удачу, силу, будущее. Мы и не подозревали, что на самом деле мы просто… ткнули палкой в спящего зверя. И разбудили его. Она замолчала, её глаза наполнились давней, невыплаканной болью. — Зверь? — переспросила Реджина. — Сердце этого места. Его душа. Его память. Называйте как хотите. Оно… питается историями. Воспоминаниями. Эмоциями. Оно было диким, свободным, хаотичным. Оно могло сделать день солнечным, если дети смеялись, или наслать ливень, если кто-то горевал. Оно отражало всех нас, как большое, кривое зеркало. И это было невыносимо для тех, кто хотел контроля. Порядка. Предсказуемости. Наш ритуал… он не разбудил его полностью. Он проделал в его сне брешь. И через эту брешь хлынула сила. Но сила без направления. Как река без русла. Она начала затоплять всё. Стирать границы между «было» и «не было», между «я» и «они». Мы начали забывать. Друг друга. Себя. А город… город начал застывать. Как картинка в книжке. Красивая, но мёртвая. Эмма почувствовала холодный пот на спине. Видения в башне — эти обрывки чужих жизней, эта боль — теперь обретали ужасающий смысл. — Система слежки… камеры, чипы… — начала она. — Это русло, — закончила за неё Эуджения. — Кора и Румпель, испугавшись того, что натворили, но и опьянённые прикосновением к этой силе, решили её обуздать. Направить. Контролировать. Они создали сеть — сначала просто договорённости, влияние, потом технологии. Чтобы канализировать энергию, струящуюся из той бреши. Чтобы использовать её для своих целей. Для власти. Для предсказуемости. Чтобы город оставался идеальной, неменяющейся открыткой. А излишки… излишки они отводят. Накапливают. Я не знаю зачем. Для чего-то большого. Страшного. Символ на плате… это не логотип. Это схема подключения. Как штепсель, воткнутый прямо в живое тело города. Реджина сидела, окаменев. Её мир — мир мэра, политики, чётких правил — рушился, обнажая мистическую, чудовищную изнанку. — А Генри? — выдохнула она. — Почему он так важен для них? Эуджения посмотрела на неё с бесконечной жалостью. — Потому что он — кровь. Кровь Коры. И твоя кровь, Реджина. Он имеет самую прямую, самую сильную связь с этим местом из всех ныне живущих. Он — естественный проводник. Через него сила течёт чище, сильнее. Если они получат над ним полный контроль… они смогут не просто отводить энергию. Они смогут перенаправить её поток. Создать новый ритуал. Окончательный. Возможно, чтобы навсегда стереть всё, что мешает, и переписать реальность по своему усмотрению. Или… чтобы окончательно разбудить зверя и стать его полными хозяевами. Он для них — и ключ, и усилитель, и… жертвенный символ, если понадобится. В кафе воцарилась гробовая тишина. Слова женщины повисли в воздухе, тяжелые и невероятные. Эмма почувствовала, как ярость, холодная и слепая, поднимается в ней. Они говорили о ребёнке. О Генри. Как об инструменте, как о батарейке. — Где «корень»? — спросила Эмма, её голос был низким и опасным. — Где находится эта… брешь? Эуджения закрыла глаза, как будто вспоминая что-то очень болезненное. — Там, где упала яблоня. На старой поляне. Но поляны той давно нет. На её месте… выстроен фундамент. Фундамент того, что Кора называет своим «новым проектом» — частной клиники для богачей. Но строительство заморожено. Потому что под фундаментом… оно. Место силы. Они построили над ним каменную коробку, чтобы скрыть и защитить. И чтобы иметь прямой доступ. — Лесопилка, — прошептала Эмма, вспоминая ангар, подземные ходы, ощущение древнего ужаса. — Это всё связано. — Всё в этом городе связано, — кивнула Бабушка. — Как корни того самого дерева. Дерева, которого больше нет. Внезапно дверь кафе с тихим скрипом приоткрылась. На пороге стояла Руби. Её лицо было бледным, а в руках она сжимала свёрток из грубой ткани. — Бабушка, я… — она начала, но, увидев Эмму и Реджину, замолчала, её глаза расширились. — Входи, дитя, — мягко сказала Эуджения. — Ты тоже часть этой истории. Всегда была. Руби неуверенно подошла к столику, кивнула Эмме. — Я… я подслушала, как кто-то разговаривал по телефону. С Голдом. Они что-то говорят о «подготовке места». И о том, что «старая карта сработала». И ещё… — она развернула свёрток. В нём лежал старый, пожелтевший лист бумаги, испещрённый схемами и пометками на неизвестном языке. Но в центре была та же карта из «Хроник», только более детальная, с отметками. И на ней была ярко-красным обведена не лесопилка, а… старый городской колодец в парке. — Я нашла это на чердаке. В старом сундуке. Я думала… это может быть важно. Эуджения взглянула на карту, и её лицо исказилось от ужаса. — О, нет… Они не могут… Это Врата. Старые Врата. Они хотят не контролировать поток. Они хотят его развернуть. Выпустить наружу то, что спрятано по ту сторону! — Что по ту сторону? — почти крикнула Реджина, теряя последние остатки самообладания. — Забвение! — выдохнула Эуджения. — Или память. Всё сразу. Хаос. Тот самый первозданный хаос, от которого город когда-то защитили. Если они откроют Врата… Сторибрук не просто изменится. Он перестанет существовать в том виде, в каком мы его знаем. А все мы… мы станем призраками собственных воспоминаний, застрявшими в бесконечном цикле своих же ошибок! В этот момент в окно кафе ударил луч яркого света — от фар подъехавшей машины. Затем ещё один. На площадь бесшумно выехали два чёрных внедорожника. Двери открылись. Из них вышли люди в тёмной одежде. И впереди них, опираясь на трость, шёл мистер Голд. Его лицо было непроницаемо, но в глазах горел холодный, торжествующий огонь. — Он знал, — прошептала Эмма, инстинктивно отодвигаясь от окна. — Он знал, что мы придём сюда. — Он знает всё, что происходит в его городе, — мрачно сказала Бабушка, быстро сгребая со стола карту и засовывая её Эмме в руки. — Берите это. И бегите. Через заднюю дверь, в переулок. — А Вы? — вскочила Реджина. — Я задержу их. У меня ещё есть какой-то авторитет в этом городе. Руби, иди с ними. Но было уже поздно. Колокольчик над дверью прозвенел. Мистер Голд переступил порог кафе. Его люди остались снаружи, блокируя выходы. — Какая тёплая, семейная сцена, — произнёс он, и его голос заполнил собой всё пространство кафе. — Три поколения женщин под одной крышей. Прямо как в доброй старой сказке. Жаль, что в сказках, как известно, часто бывают плохие концы. Он медленно прошёл к их столику, его трость отстукивала мерный такт по деревянному полу. — Эуджения. Руби. Реджина. И… мисс Свон. Вы выглядите потрёпанно, дорогая. Лесные прогулки по ночам не идут на пользу. — Что вы хотите, Голд? — встала Реджина, принимая позу мэра, но её бледность выдавала страх. — Я? Я пришёл за своей собственностью. — Он протянул руку. — Карта, если не ошибаюсь, сейчас у вас. И, конечно, за продолжением нашего увлекательного разговора. Вы подошли так близко к разгадке. Было бы невежливо с моей стороны не удовлетворить ваше любопытство. Только сделаем мы это в более… подходящем месте. Эмма почувствовала, как рука Реджины находит её руку под столом и сжимает пальцы. Этот контакт, полный страха и решимости, дал ей силы. — Мы никуда не пойдём, — сказала Эмма, поднимаясь. Её плечо горело, но она выпрямилась во весь рост. — И карту вы не получите. — О, мисс Свон, — Голд покачал головой с притворным сожалением. — Вы всё ещё думаете, что это переговоры. Это не так. Это — неизбежность. Вы можете пойти добровольно. Или… — он сделал едва заметный жест рукой. Снаружи, у внедорожников, зашевелились люди. Один из них поднял к плечу что-то, похожее на короткое ружьё. Не для пуль. Для дротиков. Как в башне. — Не трогайте их! — крикнула бабушка, вставая между Голдом и девушками. — Румпель, ты же обещал! Ты обещал оставить их в покое, если я молчу! — Обстоятельства изменились, дорогая Эдж, — холодно бросил Голд. — Они сами полезли в самые тёмные уголки. И теперь они знают слишком много. Слишком много для того, чтобы просто «оставить в покое». В этот момент со стороны кухни раздался грохот и звон бьющейся посуды. Все обернулись. В дверном проёме, запыхавшись, стоял шериф Грэм. В его руке был пистолет. — Успокойтесь, Голд, — сказал он, его голос был ровным, но в нём звучала сталь. — Я получил несколько тревожных звонков о незаконном сборе вооружённых лиц на частной территории. Предлагаю всем разойтись. — Шериф, — улыбнулся Голд, не оборачиваясь. — Как всегда, вовремя. Но это частный визит. Между старыми друзьями. — Не похоже, — Грэм шагнул в зал, его пистолет был опущен, но палец лежал на курке. — Мисс Миллс, мисс Свон, Руби… пройдите ко мне, пожалуйста. Медленно. Ситуация висела на волоске. Голд оценивающе смотрел на Грэма, потом на своих людей за стеклом. Открытый конфликт с шерифом? Сейчас, накануне решающих событий? Это было не в его стиле. — Как знаете, — наконец произнёс он, разводя руками в показном жесте уступки. — Мы же законопослушные граждане. Но учтите, шериф… в этом городе даже законы имеют свои корни. И иногда эти корни прорастают в самых неожиданных местах. До скорой встречи, дамы. Он кивнул, развернулся и вышел из кафе. Его люди последовали за ним. Внедорожники, тихо урча, отъехали от площади. В кафе наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием. Грэм опустил пистолет. — Вам нужно исчезнуть. Сейчас. Он не отступил. Он просто сменил тактику. — Куда? — спросила Реджина, всё ещё не отпуская руку Эммы. — Я знаю место, — тихо сказала Руби. — Заброшенная ферма на северной окраине. Там есть старый погреб. Даже Голд не знает о нём. Мой брат когда-то прятал там контрабанду. Я могу вас отвести. — Хорошо, — кивнула Эмма. Она посмотрела на Бабушку. — Идёте с нами? Женщина покачала головой, её лицо было печальным и решительным. — Нет. Если я исчезну, он поймёт, что я вам всё рассказала. И начнёт действовать ещё быстрее. Я останусь здесь. Буду его… сдерживать. Насколько смогу. Берите карту. Найдите Врата. И закройте их. Прежде чем это сделают они. Прощание было без слов. Просто взгляды, полные понимания и тревоги. Реджина обняла хозяйку кафе— жест быстрый, но полный невысказанной благодарности. Эмма кивнула ей. Затем они втроём — Эмма, Реджина и Руби — выскользнули через заднюю дверь в грязный переулок, где их уже ждал старый грузовик Джеффа, привезённый Руби. Грэм остался в кафе, глядя в след удаляющимся фарам внедорожников Голда. — Что вы будете делать? — спросила Эуджения. — То, за что мне платят, — ответил шериф, поворачиваясь к ней. — Защищать этот город. Даже от него самого. А в грузовике, мчавшемся по проселочной дороге прочь из Сторибрука, Эмма развернула ту самую карту. При свете фонарика она увидела то, что не заметила сразу: кроме отметки о колодце, на карте был нарисован путь. Лабиринт под городом. И в самом его центре — не дерево. А меч. Меч, воткнутый в камень. И подпись на старом языке, которую она, тем не менее, смогла понять, как будто знала её всегда: «Только истинное сердце может вырвать меч из камня и перерубить корень лжи». Она посмотрела на Реджину, которая, прижавшись к ней в трясущемся кузове, смотрела в темноту впереди. Их пальцы снова сплелись. Теперь они бежали не только за правдой. Они бежали за оружием. За шансом спасти не только Генри, но и весь свой странный, полный теней и лжи, но ставший таким дорогим город. И самое страшное было то, что карта указывала путь не вовне, а вовнутрь. В самое сердце кошмара. Туда, где спал не зверь, а нечто древнее и, возможно, ещё более опасное — память самого Сторибрука, ждущая своего освободителя. Или своей жертвы.