Брак по расчёту

Особняк Миллс, настоящее время. Тишина в библиотеке была густой, нарушаемой лишь шелестом страниц «Хроник Основания» и приглушенным гулом компьютера, на котором Эмма пыталась сопоставить символ «дерева в круге» с базами данных оккультных и исторических символов. Бесполезно. Это был уникальный знак, словно специально созданный для одного места и одного случая. Реджина сидела рядом, подперев голову рукой, и смотрела на высохший лепесток яблоневого цвета из шкатулки, как будто силой воли пытаясь выжать из него память. — «Я буду помнить», — цитировала она шёпотом пометку Бабушки. — Она пыталась сохранить что-то. Против воли других. Почему? Что было настолько страшным, что его нужно было запереть, но при этом сохранить? — Страх и вина, — тихо ответила Эмма, не отрываясь от экрана. — Идут рука об руку. Кто-то что-то совершил. Кто-то хочет это забыть. А кто-то боится, что если это забудется окончательно, случится что-то ещё хуже. Она повернулась к Реджине, её лицо в мягком свете настольной лампы казалось уставшим, но решительным. — Этот символ… он везде. На древнем гербе. На плате слежки. На шкатулке твоей матери. Это ключ. Или замок. Нам нужно понять, что он закрывает или открывает. Их разговор прервал тихий, но настойчивый звук дождя по оконным стёклам. И странное, едва уловимое чувство — будто само здание вздохнуло, отозвавшись на их разговор. Где-то в глубине особняка скрипнула половица. Они переглянулись. Паранойя, ставшая их постоянной спутницей, заставила их замереть. — Дом… он иногда странно себя ведёт, — негромко призналась Реджина, отводя взгляд. — Особенно в последнее время. Как будто просыпается. Эмма хотела ответить что-то саркастичное, но остановилась. Она сама чувствовала это — необъяснимую тяжесть воздуха, странную искажённость звуков в длинных коридорах. Как будто реальность здесь была тоньше. — Ладно, — вздохнула она, вставая и подходя к окну. За струями дождя не было видно ничего, кроме тьмы. — Нам нужен новый подход. Мы упираемся в стену с документами. Нужен свидетель. Живой. Кто-то из тех, кто был там тогда. — Бабушка, — прошептала Реджина. — Эуджения. Но она никогда… она отмалчивается. Говорит, что опасно ворошить прошлое. — Может, потому что оно сильно повлияло на настоящее? — предположила Эмма. — Может, оно само ищет выход. Через книгу. Через символы. Через… нас. Она обернулась к Реджине, и их взгляды встретились в полумраке, полные одного и того же невысказанного страха и предвкушения. Они стояли на пороге. И прошлое, доселе молчаливое, начинало просачиваться сквозь щели, как этот осенний дождь.

***

Сторибрук, август 1974 года. Воздух был густым, как сироп, напоённым запахом горячего асфальта, сосновой смолы и далёкого, солоноватого дыхания океана. Солнце, пробиваясь сквозь кроны сосен на окраине города, рисовало на земле золотисто-зелёные узоры. Это был последний аккорд лета, пора, когда время казалось растянутым и бесконечным. На поляне у старой дикой яблони лежали трое. Румпель, которого ещё не все звали Голдом, был одет в поношенные, но чистые коричневые вельветовые брюки и свободную хлопковую рубашку с расстёгнутым воротником. Его трость, простая деревянная палка, лежала рядом. Он не был ещё тем аристократом; он был замкнутым, наблюдательным молодым человеком с глазами, видевшими слишком много, и с душой, уже познавшей горечь унижений из-за хромоты и бедности. Кора, её длинные каштановые волосы были собраны в небрежный хвост лентой цвета индиго, носила самодельное платье из струящейся ткани в стиле хиппи — пёстрое, с цветочным принтом, но сшитое с такой безупречной точностью, что выдавало её стремление к совершенству даже в бунте. На её запястье бренчали самодельные браслеты из бисера и кожи. Она курила тонкую сигарету, выпуская дым колечками в неподвижный воздух, и смотрела наверх, где в просветах листвы яблони виднелось бездонное синее небо. А между ними, прислонившись спиной к шершавой коре, сидела Эдж — Эуджения для всех, кроме них. На ней были простые, удобные джинсы-клёш и свободная белая блуза с вышивкой на вороте. Её рыжеватые волосы были распущены, и в них запутался солнечный зайчик. Она перебирала струны дешёвой гитары, наигрывая что-то мелодичное и грустное — вероятно, Джони Митчелл или ранних Флитвуд Мак. У её ног лежала потрёпанная копия «Властелина Колец». Музыка той эпохи витала вокруг них незримо: из открытых окон фургончика марки «фольксваген», припаркованного на просёлочной дороге, доносились хрипловатые звуки кассетного магнитофона с записью Дэвида Боуи. Мир за пределами Сторибрука бурлил: Уотергейт, окончание Вьетнамской войны, расцвет психоделической культуры. Но здесь, в их маленьком мирке, время текло иначе. Здесь пахло не революцией, а тлением старого и робкими ростками чего-то нового, непонятного. — Я сегодня у миссис Джинс видела плакат, — лениво сказала Кора, не глядя на них. — «Сторибрук: Город с будущим». Смешно. Какое будущее? Будущее — это когда отсюда можно уехать. В Нью-Йорк. В Лос-Анджелес. Где хоть что-то происходит. — Здесь тоже что-то происходит, — тихо возразил Румпель, не отрывая взгляда от причудливого узора коры. — Только это «что-то»… спит. И снится ему один и тот же сон. Из года в год. — Сон о чём? — спросила Эдж, прекратив перебор струн. — О нас, — просто ответил Румпель. — О том, кем мы могли бы быть. Или о том, кем мы когда-то можем стать. Кора фыркнула, затушила сигарету о камень. — Мистическая чушь. Ты слишком много читаешь, Ру. Будущее строится действиями. Деньгами. Властью. Я не хочу быть частью чьего-то сна. Я хочу управлять сном. Она встала, отряхивая с платья травинки, и подошла к яблоне. Положила ладонь на её ствол. — Вот оно. Дерево. Стоит здесь лет сто, двести? И что? Просто стоит. А могло бы быть… центром. Местом силы. — Силы для чего? — настороженно спросила Эдж. — Для всего. — Кора обернулась, и в её глазах горел тот самый огонь, который позже превратится в холодное пламя амбиций. — Чтобы что-то изменить. Чтобы заставить этот сонный городок проснуться. И плясать под нашу дудку. Эдж и Румпель переглянулись. В этом юношеском максимализме Коры была опасная глубина. Она всегда хотела большего. Больше, чем могли дать их скромные жизни. Румпель чувствовал то же желание — желание значимости, способной сломать насмешки и жалость в глазах окружающих. Но его путь лежал не через открытую конфронтацию, а через знание. Через тайну. А Эдж… она просто хотела, чтобы всё оставалось как есть. Чтобы они оставались друзьями. Чтобы был этот запах полыни и сосен, звук гитары и ощущение бесконечного лета. Но она была в меньшинстве. Именно Румпель нашёл камень. Неделей позже, когда они копались у корней яблони, пытаясь найти «ключ», о котором говорилось в полуистлевших заметках, которые Кора откопала в архиве. Камень был плоским, холодным, будто вобравшим в себя зимний холод, хотя стояла жара. Символ «дерево в круге» был вырезан на нём с неестественной, пугающей точностью. — Это оно, — прошептала Кора, принимая камень из его рук. Её пальцы обхватили его с жадностью. — Печать. Или ключ. Как посмотреть. — Мне не нравится это… ощущение, — сказала Эдж, отступив на шаг. — Он холодный. Мёртвый. — Энергия может быть холодной, — философски заметил Румпель, но и в его голосе звучала тревога. Он чувствовал исходящую от камня вибрацию — тихую, но настойчивую, как зов. Они решили провести «эксперимент» в ночь осеннего равноденствия. Это было данью духу времени — эпохе духовных поисков, интереса к эзотерике и веры в то, что молодость и дерзость могут покорить любые законы, даже законы мироздания. Кора, с её прагматизмом, принесла «инструменты»: зеркало в серебряной оправе (старая семейная реликвия, которую она стащила у матери), нож (обычный охотничий, но он казался им достаточно ритуальным) и пучок полыни, зверобоя и других трав, собранных по старым лечебным справочникам. Эдж, пытаясь привнести хоть каплю здравого смысла, принесла яблочный пирог — «чтобы задобрить духов места, если они есть». Румпель нёс камень. И сомнения. Ночь была тёплой, но странно беззвучной. Даже цикады смолкли. Троица разожгла небольшой костёр у корней яблони. Огонь отбрасывал гигантские, пляшущие тени на ствол и их лица, делая их похожими на персонажей какого-то древнего, забытого действа. Что именно они делали? Читали отрывки из найденных записей нараспев? Просили «силу» или «изменение»? Они и сами потом не могли вспомнить последовательность. Был момент, когда Кора заглянула в зеркало, и её лицо на миг исказилось, став чужим, старым, безжалостным. Был миг, когда Румпель прикоснулся к камню, и ему показалось, что он слышит шепот — тысячи голосов, говорящих на забытом языке. А Эдж, в ужасе уронив гитару, увидела, как ветви яблони на миг протянулись к ним, как щупальца, а её собственное отражение в котелке с водой стало прозрачным, словно она начала растворяться в воздухе. А потом — удар. Не физический. Волна… ничего. Абсолютной, всепоглощающей пустоты. И запах гари, но не от костра — как будто сгорела сама память. Они очнулись на рассвете, сидя на сырой земле. Костер давно погас. Яблоня стояла, но вся её листва лежала черным ковром вокруг. Камень исчез. Вместо него у корней лежал… маленький, идеально круглый камешек с тем же символом, но крошечным, словно уменьшенная копия. И чувство тяжёлой, необъяснимой потери, будто часть их самих осталась в той ночи. Последующие дни принесли изменения. Медленные, но неотвратимые. Кора получила неожиданное наследство от дальнего родственника, о котором никто не слышал. Румпель обнаружил, что старые долговые расписки в мастерской отца имеют магическую власть над должниками — стоило ему подумать о взыскании, как люди начинали сами предлагать ему выгодные сделки или ценные вещи. Эдж выиграла в лотерею ровно ту сумму, что требовалась для кафе. Но цена… Цена проявилась в пустоте. В провалах памяти. Они начали забывать друг друга. Не полностью, но детали — смех, случайно сказанную фразу, оттенок глаз в определённый момент. Соседи смотрели на них с лёгким недоумением, как будто не могли сразу вспомнить их имена. А сами они менялись, подстраиваясь под новые роли, навязанные этой странной «удачей»: Кора — в холодную расчётливую светскую львицу, Румпель — в замкнутого, опасного коллекционера тайн, Эдж — в женщину, которая отчаянно цеплялась за простые вещи вроде рецептов и уюта, чтобы не сойти с ума от ощущения, что мир вокруг стал ненастоящим. Их последняя встреча на поляне была полна молчаливых упрёков и страха. Яблоня сгнила на корню за неделю. — Мы выпустили что-то, — сказала Эдж, её голос дрожал. — И оно вселяется в нас. Вселяется в наш город. — Мы контролируем это, — сквозь зубы процедила Кора, но в её глазах читалась паника. — Мы просто должны направлять энергию. Создать систему. Каналы. — Ты говоришь, как инженер о ядерном реакторе, — мрачно заметил Румпель. — Но это не реактор. Это… живое. И голодное. И плата — это мы. Наши воспоминания. Наша… сущность. — Тогда мы найдём способ перенаправить это на других! — выкрикнула Кора. — Мы создадим… буфер. Накопитель. Что-то, что будет собирать излишки. Мы будем кормить его тем, что не нужно. Страхами чужаков. Их мелкими неудачами. Их… забытыми мечтами. В её словах был ужасающий, холодный смысл. Так родилась идея «Системы» — невидимой сети, которая должна была канализировать и использовать ту силу, которую они пробудили. Румпель, с его склонностью к сложным схемам и любовью к долгам, взялся за теорию. Кора — за практику, за внедрение в социальные структуры. А Эдж… Эдж отказалась. Она отступила. Она открыла своё кафе и поклялась помнить. Помнить всё. Даже если это будет больно. Даже если она будет единственной. Они разошлись. «Трио» распалось, оставив после себя лишь общую тайну, взаимную ненависть и страх, и символ «дерева в круге», который теперь был не только печатью на прошлом, но и схемой для будущей тюрьмы под названием Сторибрук.

***

Настоящее время. Кафе «У Бабушки». Эдж — теперь уже Бабушка — вытирала стойку тряпкой, движения её были медленными, автоматическими. Из динамиков тихо играло старое радио, какая-то песня 70-х о потерянном времени. Услышав её, она замерла. Пальцы её сжали тряпку. Перед её внутренним взором промелькнули образы: смех Коры, задумчивый профиль Румпеля у костра, звук её собственной гитары. И боль. Острая, как будто вчерашняя. Она провела рукой по лицу, смахнув несуществующую пыль. Или слезу. Она подошла к маленькой комнатке за кухней, своей личной кладовой. На полке, за банками с соленьями, стояла старая гитара с порванной струной. И фотография в простой рамке. На ней трое молодых людей на поляне. Она, Кора, Румпель. Они улыбались. Она взяла рамку в руки, её пальцы дрожали. — Я помню, — прошептала она в тишину кладовой. — Я всё помню. И они скоро тоже вспомнят. И тогда… тогда всё кончится. Или начнётся по-настоящему. Она поставила фотографию обратно, повернув её лицом к стене. Как будто боялась, что изображённые на ней люди могут выйти и потребовать от неё ответов, которых у неё не было. Только страх. И обещание, которое стало проклятием. А в особняке Эмма наконец нашла в «Хрониках» то, что искала. Не объяснение, а карту. Карту, на которой Сторибрук был изображён не как обычный город, а как концентрические круги, расходящиеся от центра. И в самом центре, на месте старой лесопилки и того самого ангара, где они нашли плату, был нарисован корень. Корень дерева. — Реджина, — тихо позвала она. — Я знаю, куда смотреть. Он не на поверхности. Он под нами. И они не просто следят за городом. Они… подпитываются от него. И Генри… — она подняла глаза, полные ужаса, — Генри, как твой сын, как твоя кровь и наследник… он может быть для них не просто ребёнком. Он может быть ключом. Или батарейкой. Реджина побледнела так, что её губы стали синеватыми. Она посмотрела на дверь, за которой спал её сын, а потом на Эмму. И в её глазах впервые не было ни мэра, ни стратега. Была только мать, осознавшая, что опасность её ребёнку исходит не от социальных служб, а от самой сути места, в котором они живут. — Что мы будем делать? — спросила она, и её голос был беззвучным шёпотом. — Мы найдём корень, — твёрдо сказала Эмма, закрывая книгу. — И мы его уничтожим. Прежде чем они используют Генри или кого-либо ещё для чего-то ещё более чудовищного. Но для этого… нам нужно поговорить с Бабушкой. По-настоящему. И мы должны быть готовы к тому, что когда мы тронем это… это может тронуть нас в ответ. Физически. Она посмотрела на свои руки, на ссадину на колене, которую перевязала Реджина. Это были лишь царапины. Настоящая битва, чувствовала она, ещё впереди. И враг в этой битве был не просто человеком. Он был частью самого города. Частью той тихой, сонной, ужасающей реальности, которая называлась Сторибрук. И они только что объявили ей войну. Голд в своей лавке медленно вертел в пальцах стальное перо. Его лицо в полумраке было нечитаемым и жутким. Но в глубине глаз, там, где когда-то жил Румпель, мелькнула искра чего-то, что могло быть сожалением. Или расчётом. Возможно, и тем, и другим. Древо, чьи корни они когда-то потревожили, наконец-то начинало шевелиться, чувствуя приближение тех, кто мог либо окончательно его погубить, либо… освободить.