Брак по расчёту

Тишина, наступившая после отступления тьмы, была не природной, а натянутой — как струна перед последним аккордом. Серебристый свет корня медленно угасал, возвращая пещеру во власть естественного полумрака, нарушаемого лишь дрожащим лучом фонаря Руби, упавшим на каменный пол. Воздух пах озоном и чем-то ещё — горьковатой пылью старых заклинаний и человеческим потом. Эмма всё ещё стояла на коленях, её пальцы сплетены с пальцами Реджины так крепко, что суставы побелели. Признание, вырвавшееся из неё в самый пик напряжения, теперь висело между ними тяжёлым, живым существом. Она чувствовала взгляд Реджины на себе — изучающий, почти невесомый, но невероятно плотный по своей значимости. Под этим взглядом кожа на её запястьях горела. — Они сбежали, — наконец произнесла Реджина, её голос прозвучал непривычно тихо, без привычной стальной оправы. Она не отпускала руку Эммы, как будто этот контакт был единственным якорем в реальности, которая только что доказала свою ненадёжность. — Но это не конец. — Это начало чего-то другого, — поправила Эмма, наконец поднимаясь и помогая подняться Реджине. Её ноги дрожали от напряжения, но разум уже переключался в аналитический режим. Детектив просыпался, оттесняя на секунду смятённые чувства. — Они прощупали нашу защиту. Увидели, что прямой захват силы через меч им не удастся. Значит, следующий ход будет другим. Более тонким. Она оглядела пещеру. Трость Голда лежала на полу, одинокая и безжизненная. Клочок дорогой ткани, вероятно, от платья Коры, зацепился за выступ камня. Вещественные доказательства в мире, где законы физики оказались лишь условностью. — Мы должны вернуться к Генри, — сказала Реджина, и в её голосе впервые зазвучала знакомая Эмме властная нота, но теперь она была окрашена не холодом, а глубокой, материнской тревогой. — Школа… Уроки должны скоро закончиться. Я… Она не договорила, но Эмма поняла. После всего увиденного, после осознания, что Генри — не просто мальчик, а возможный «ключ» в этой игре, мысль о том, что он находится вне поля их зрения даже на минуту, была невыносимой. Они двинулись обратно по тоннелю. На этот раз не бежали, но шаги их были быстрыми и чёткими. Молчание между ними было насыщенным, наполненным невысказанными словами, которые висели в воздухе гуще подземной пыли. Эмма шла сзади, и её взволнованный взгляд невольно цеплялся за изгиб спины Реджины, за то, как свет фонаря выхватывал из темноты прядь тёмных волос, прилипших к её влажной от напряжения шее. В груди у Эммы что-то странно и тепло сжалось — смесь адреналина, страха и этого нового, пугающе острого чувства близости. Она привыкла полагаться только на себя, но сейчас осознание, что рядом есть кто-то, чья решимость равна её собственной, чья боль так же реальна, не делало её слабой. Наоборот, это придавало сил. Когда они вышли из тоннеля, Джимини и поспешивший на помощь Марко ждали их у потайной двери в подвале фермы. Лица обоих были серьёзными и полными вовлечённости. — Энергетический всплеск в пещере был подобен вспышке маяка для тех, кто умеет видеть, — сказал Марко без предисловий. — Они теперь знают, что у них есть сильный противник. И они знают, что вы не собираетесь сдаваться. — Генри в школе, — отчеканила Реджина, уже доставая телефон. На экране — ни пропущенных вызовов, ни сообщений. Она набрала номер учебного заведения. Пока она говорила с секретарём, делая вид, что уточняет расписание родительского собрания, Эмма подошла к грубому деревянному столу, где лежала развёрнутая старая карта. — Если я была бы на их месте и хотела бы оказать максимальное давление, — тихо проговорила она, больше думая вслух, — я бы ударила по самому больному месту. Не по силе, а по её источнику. По причине, которая заставляет эту силу собраться и дать отпор. Реджина положила трубку. Лицо её было каменным. — С ним всё в порядке. Последний урок идёт. Через двадцать минут — окончание. Я сказала, что сама заберу его. Нам нужно быть там. В её глазах читался не просто страх. Животный, первобытный ужас, с которым Эмма была знакома не понаслышке — это был страх потери своего самого близкого, родного, последнего островка смысла в хаосе. И вид этого страха на обычно непроницаемом лице Реджины ранил Эмму острее любого ножа. — Мы будем, — твёрдо сказала Эмма, отрывая взгляд от карты. Она подошла к Реджине, и их плечи почти соприкоснулись. — Марко, ты можешь подключиться к камерам наблюдения вокруг школы? Хотя бы к тем, что в публичном доступе? — Уже пытаюсь, — отозвался тот, не отрываясь от экрана ноутбука, который он предусмотрительно взял с собой. — Но система странная. Часть камер выдаёт помехи. Как будто… Он не успел закончить. Внезапно все экраны его оборудования дружно погасли, а затем замигали, выдавая кадры с сильными искажениями. На одном промелькнул школьный двор, пустой под хмурым небом. На другом — размытый силуэт у ворот. На третьем… третья камера показывала школьный коридор. И по этому коридору быстро, неестественно плавно шли двое: мужчина в тёмном костюме и женщина в элегантном пальто. Кадр держался секунду, затем сменился «синим экраном смерти». В подвале повисла ледяная тишина. — Они уже там, — выдохнула Руби. Реджина уже мчалась к выходу. Эмма — следом, на ходу хватая ключи от «Жука», брошенные на ящик. Сердце колотилось где-то в горле, но разум работал с чёткостью часового механизма. Она крикнула через плечо: — Марко, попробуй связаться с кем-нибудь в школе напрямую! Учительницей, охраной! Руби, Джимини — вы остаётесь на связи! Они влетели в машину. Реджина была за рулем. Её пальцы так сильно сжимали руль, что пальцы начали неметь. Она выехала на просёлочную дорогу, давя на газ так, что старый двигатель взвыл от натуги. — Они не успеют, — сквозь зубу процедила Реджина, больше убеждая себя, чем Эмму. — Урок идёт. В классе другие дети. Они не посмеют… — Они способны на всё, — тихо сказала Эмма, глядя в лобовое стекло на несущуюся навстречу дорогу. — Они думают, что творят историю. А в истории дети… дети часто просто расходный материал. Эти слова, произнесённые вслух, казалось, обожгли Реджину. Она резко дёрнула руль, обгоняя грузовик, и машину на миг занесло. — Не говори так. Никогда не говори так о нём. В её голосе была такая голая, беззащитная боль, что Эмма инстинктивно положила руку ей на плечо. — Прости. Я не это имела в виду. Я имела в виду их логику. А наша логика иная. Мы его не отдадим. Прикосновение, казалось, на секунду вернуло Реджине самообладание. Она кивнула, коротко, резко, и сосредоточилась на дороге. Школа Сторибрука, аккуратное кирпичное здание в викторианском стиле, предстала перед ними как тихая крепость. На площадке перед входом было пусто — уроки ещё не кончились. Реджина, не заглушая двигатель, выпрыгнула из машины и почти побежала к входной двери. Эмма последовала за ней, её взгляд автоматически сканировал периметр: припаркованные машины, окна, крышу. Ничего подозрительного. Слишком тихо. Они ворвались внутрь. В холле пахло воском для полов и школьными обедами. Из-за дверей доносился приглушённый голос учителя. Всё казалось… нормальным. Слишком нормальным. Реджина направилась прямо к кабинету, где должен был быть Генри. Эмма задержалась на секунду, её взгляд упал на пол у раздевалки. Там, на линолеуме, лежал маленький, знакомый брелок — пластмассовый дракончик, который Генри прицепил к рюкзаку на прошлой неделе. Он валялся в стороне, как будто его сорвали на бегу. Холодная волна прошла по спине Эммы. — Реджина, — резко позвала она. Но было уже поздно. Из-за угла коридора показалась Мэри Маргарет Бланшар. Её милое, обычно безмятежное лицо было бледным и испуганным. — Мисс Миллс! Слава Богу! Я только что хотела звонить… Генри… его забрали. — Кто? Кто забрал? — голос Реджины звучал сдавленно, как будто её душили. — Его… его бабушка. Кора. Она пришла с каким-то господином. Сказала, что у вас семейная экстренная ситуация, что вы просили его забрать. У неё была… была записка. Я проверила, почерк ваш. И Генри… он выглядел странно. Сонным. Он не сопротивлялся, просто пошёл с ними. Я хотела перезвонить вам, но… — Но что? — вклинилась Эмма, подходя ближе. — Но как только они вышли за дверь… мой телефон перестал работать. И школьный тоже. А когда я выглянула в окно, их машины уже не было. Они… они исчезли слишком быстро. Реджина стояла, не двигаясь. Казалось, она превратилась в статую. Эмма увидела, как тень опускается на её лицо, как карие глаза темнеют до цвета грозового неба в зимнюю нчоь. Это была не паника. Это было нечто более страшное — абсолютная, бездонная ярость, холодная и тихая. — Они забрали моего сына, — произнесла Реджина, и каждое слово было вырезано из льда. — Они вошли в мою школу и взяли моего сына. Используя моё имя. Эмма знала этот тон. Это был тон человека, перешедшего грань. Тон, за которым следует необдуманный, смертельно опасный поступок. Она шагнула между Реджиной и дверью, ловя её взгляд. — Слушай меня. Сейчас ты мне нужна собранная. Не мэр Миллс. Не разъярённая мать. Мне нужен напарник. Тот, кто знает каждую улицу, каждый законный и не очень уголок этого города. Тот, кто может думать, как они. Потому что если ты сейчас сорвёшься и побежишь куда глаза глядят, они мделают с ним что-то ужасное. Не со зла. По расчёту. Ты понимаешь? Она говорила жёстко, почти грубо, но её пальцы мягко сжали предплечье Реджины, передавая не утешение, а вызов. Соберись. Я с тобой. Мы делаем это вместе. Реджина сделала глубокий, прерывистый вдох. Её взгляд, остекленевший от ярости, медленно прояснился, сфокусировался на лице Эммы. Она кивнула. Один раз. Это было всё, что нужно. — Хорошо, — сказала Реджина, и голос её снова приобрёл металлический оттенок, но теперь это была сталь клинка, а не ломящийся под тяжестью паники лёд. — Они не поедут в её особняк. Это слишком очевидно. И не на лесопилку — это компрометирующее место. Им нужно уединение, но при этом точка силы. Им нужен контроль. Она закрыла глаза на секунду, и Эмма видела, как за её сомкнутыми веками мелькают карты, адреса, давно забытые, но тщательно сохранённые где-то на подкорке. — Старый маяк, — выдохнула Реджина, открывая глаза. — На скалах к северу от города. Земля вокруг него принадлежит одному из фондов Коры. Там лет пятнадцать назад хотели строить элитный отель, но проект заморозили. Подвалы и служебные помещения уже отстроили. И… там есть природный энергетический узел. Арчи… Джимини как-то упоминал об этом в одном из своих исследований городского фольклора. «Место, где земля поёт древним голосом». Это был не просто вывод. Это была блестящая, почти интуитивная дедукция, основанная на глубоком знании противника и местности. Эмма почувствовала прилив холодного восхищения. — Едем. По дороге к северному выезду из города Реджина связалась с Марко. — Маяк на Скалах Вдов. Достань всю информацию, какая есть. Планы помещений, коммуникации, вентиляции. И попробуй найти слабое место в их системе. Если они используют магию, ищи аномалии в электромагнитном поле. Если старомодную охрану — ищи слепые зоны, брешь в сигнализации, что угодно. Она говорила чётко, отдавая приказы, и Эмма наблюдала за ней, сидя на соседнем сиденье. В профиль Реджина казалась высеченной из камня — резкая линия брови, прямой нос, плотно сжатые губы. Но Эмма видела и другое: лёгкую дрожь ресниц, едва заметное движение в горле, когда та сглатывала. Эта смесь невероятной силы и хрупкой уязвимости сводила с ума. Эмма хотела протянуть руку, снова коснуться её, убрать эту дрожь, но остановила себя. Сейчас Реджине нужна была не нежность, а опора. А опорой мог быть только равный. — Почему маяк? — спросила Эмма, чтобы перевести мысли в практическое русло. — Риск быть увиденными с моря… — С этой стороны скалы почти отвесные, — не отрываясь от дороги, ответила Реджина. — Никаких туристических троп. А с суши подход только один, по старой служебной дороге, которую легко контролировать. И главное — символизм. Маяк. Он указывает путь, но и предупреждает об опасности. Кора обожает символизм. Она посмотрела на Эмму, и в её взгляде мелькнула искра чего-то, что не было ни яростью, ни страхом. — Ты в пещере сказала, что остаёшься. Из-за меня. Эмма почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она не ожидала, что этот разговор начнётся здесь и сейчас, в мчащейся машине, на пути к логову врагов. — Да, — кивнула она, не отводя глаз. — Я тоже остаюсь, — просто сказала Реджина. — Не только из-за Генри. Несмотря на… на всё это безумие. Потому что ты — единственное реальное событие, которое случилось со мной за последние десять лет. И я не намерена это терять. Она сказала это так же прямо, как отдавала указания Марко. Без пафоса, без романтических уверений. Как констатацию факта. И от этого слова обрели такую весомость, что у Эммы перехватило дыхание. Она смогла лишь кивнуть, чувствуя, как по её спине пробегают мурашки — на этот раз от странного, щемящего тепла. Маяк вырос перед ними как призрак из прошлого — высокая, коническая башня из серого камня, стоящая на краю чёрных, обрывистых скал. Старая дорога, ведущая к нему, была перекрыта ржавыми воротами с цепью. Реджина остановила машину в полукилометре, за изгибом дороги, скрытом редкими соснами. — Отсюда пойдём пешком. У них будут датчики движения. Они вышли. Ветер с океана бил в лицо, неся с собой запах соли, водорослей и предчувствия бури. Эмма проверила снаряжение — фонарик, рацию, компактный походный нож. Реджина достала из бардачка маленький, но мощный бинокль. — Вижу одного на крыше нижнего здания, у входа в технический корпус, — тихо доложила она, прислонившись к стволу сосны. — Ещё двое патрулируют периметр. Не спецназ, но выглядят… собранными. Наёмники. — Значит, Голд не рассчитывает только на магию, — заключила Эмма. — Хорошо. Как иметь дело с наёмниками — я знаю. Они начали обход, двигаясь от скалы к скале, используя каждый валун, каждую впадину в грунте как укрытие. Эмма шла впереди, её движения были бесшумными и эффективными, как у хищника. Реджина следовала за ней, и, наблюдая за её работой, испытывала странное чувство гордости, смешанное с новой волной того тёплого, тревожного влечения. Была невероятная, дикая красота в том, как эта женщина двигалась в полумраке — абсолютная уверенность, грация силы. И Реджина понимала, что её тянет к Эмме не вопреки этой силе, а именно из-за неё. Их путь лежал к старому причалу для снабжения маяка, давно развалившемуся, но от него ещё оставались полуразрушенные бетонные опоры, ведущие к вентиляционной шахте в основании технического корпуса. Люк был заварен, но сварка была старой и ржавой. — Дай-ка сюда, — прошептала Эмма, и Реджина подала ей нож. Пока Эмма работала над люком, Реджина прикрывала её, её взгляд постоянно метался между подступами и тёмными окнами корпуса. Ветер выл в расщелинах скал, заглушая любой звук. В этот момент, в этом ожидании, страх за Генри внезапно, на долю секунды, отступил на второй план, уступив место острой, почти болезненной ясности. Она смотрела на сконцентрированное лицо Эммы, на тонкую полоску кожи на запястье, выбившуюся из-под рукава куртки, и понимала, что готова последовать за этой женщиной даже в ад. И, что более удивительно, верила, что та выведет их оттуда. Люк с глухим скрипом поддался. Перед ними зияла чёрная дыра, откуда пахло сыростью, маслом и вековой пылью. Фонарь Эммы выхватил из мрака узкую шахту с проржавевшими скобами вместо лестницы. — Я первая, — сказала Эмма, не оставляя пространства для споров. Её голос звучал приглушённо, интимно. — Если там ловушки, у меня больше шансов их заметить. Или обезвредить. Реджина хотела возразить — привычка контролировать каждый шаг была сильна, — но лишь кивнула, стиснув зубы. Она наблюдала, как Эмма ловко перехватилась за скобы, проверила их на прочность и бесшумно начала спуск. Мускулы на её спине и плечах играли под тонкой тканью футболки, движения были чёткими, экономичными, как у идеального солдата. Реджина поймала себя на мысли, что за этим наблюдением скрывается не только профессиональная оценка, но и что-то другое. Что-то теплое и тревожное, что заставляло сердце биться чаще даже в этой ледяной сырости. Через мгновение снизу донёсся её тихий голос, обернувшийся мягким эхом: — Всё чисто. Но будь осторожна, третья скоба слева шатается. Спускайся. Я подстрахую. Реджина последовала за ней. Её собственные движения были более плавными, но менее практичными. Она чувствовала, как холодный металл скоб впивается в ладони, как каждый мускул напрягается в непривычной работе. Когда она спрыгнула вниз, в тесное кирпичное пространство туннеля, её ноги слегка подкосились. Сильная рука тотчас же обхватила её локоть, поддерживая. — Та как пёрышко, — прошептала Эмма прямо у неё уха. Её дыхание было тёплым на холодной коже Реджины. — Всё в порядке? Они стояли так, в полной темноте, кроме узкого луча фонаря, ещё секунду. Близость была оглушительной. Реджина чувствовала тепло тела Эммы через ткань пальто, слышала её ровное, чуть учащённое дыхание. В этой тесной, враждебной темноте это тепло и этот звук стали единственной точкой опоры. Она не отстранилась. — Да, спасибо, — так же тихо ответила брюнетка, и её губы почти коснулись щеки Эммы, когда та отводила голову. Свон медленно отпустила её локоть, но её пальцы задержались на мгновение дольше необходимого, скользнув по рукаву куртки. Этот мимолётный, почти неосознанный жест пробежал по коже Реджины электрическим разрядом. — По карте Марко, отсюда есть проход в основной подвал, — сказала Эмма, её голос снова стал деловым, но в нём появилась новая, чуть хрипловатая глубина. Она направила луч фонаря вперёд, освещая низкий, арочный туннель из грубого метами надломленного, местами в мелких трещинах и сколах, кирпича. — Около пятидесяти метров. Возможны ответвления. Они двинулись вперёд, согнувшись в три погибели. Туннель был невысоким, явно построенным для технического обслуживания, а не для свиданий с мэром Сторибрука. Воздух спёртый, с примесью плесени и старого железа. Каждые несколько метров Эмма останавливалась, прислушиваясь и изучая пол и стены лучом фонаря. — Смотри, — она присела, указывая на едва заметные царапины на кирпичной пыли. — Недавнее движение. Не одно. Сапоги… и что-то более лёгкое. Туфли на каблуке. — Кора, — беззвучно прошептала Реджина, опускаясь рядом. Их плечи соприкоснулись в тесноте прохода. — Она никогда не позволит себе потерять стиль, даже отправляясь в подземелье за магическим артефактом. Эмма коротко ухмыльнулась в темноте, и этот звук, тихий и сбивчивый, заставил Реджину улыбнуться в ответ — нервно, против воли. — Значит, мы на правильном пути. Но осторожнее. Если они прошли здесь, могли оставить сюрпризы. Они продолжили путь, теперь продвигаясь ещё медленнее. Эмма шла впереди, её тело постоянно находилось в состоянии готовности — она то замирала, наклоняя голову, то быстрым движением руки ощупывала стену на предмет проводов или неестественных выступов. Реджина шла следом, и её восхищение росло с каждой минутой. Она видела, как работает профессионал высочайшего класса, человек, для которого эта опасная игра была родной стихией. И это зрелище было… завораживающим. Была какая-то дикая, первобытная красота в этой абсолютной уверенности, в этой грации, подчинённой одной цели. Реджина понимала, что её влечёт к Эмме не вопреки всё больше. В мире, где все либо боялись её, либо пытались использовать, детектив Свон стояла рядом как равная. Не просила защиты. Предлагала партнёрство. И сейчас, в этом туннеле, это партнёрство ощущалось на физическом уровне — они двигались как единый организм, предугадывая паузы и движения друг друга. Туннель сужался с каждым новым метром. Воздух стал ещё тяжелее. Вдруг Эмма резко подняла руку, заставляя Реджину замереть. Она приложила палец к губам, а затем указала вперёд, на едва заметную, тонкую тёмную нить, натянутую на высоте щиколотки поперёк прохода. — Леска, — беззвучно артикулировала она. — Примитивно, но эффективно в темноте. Связана с колокольчиком или датчиком. Она осторожно перешагнула препятствие, затем помогла перешагнуть Реджине, обхватив её за талию для устойчивости. Рука Эммы была твёрдой и тёплой даже сквозь толстую ткань пальто. Реджина почувствовала, как по её спине пробежала волна тепла, совершенно неуместного в ледяном подземелье. Она задержала дыхание, а когда её нога коснулась пола по другую сторону лески, ей потребовалось усилие, чтобы отпустить опору, которую давало это краткое касание. — Спасибо, — снова прошептала она, и на этот раз их взгляды встретились в тусклом свете фонаря. В зелёных глазах Эммы Реджина увидела не только сосредоточенность, но и тень того же осознания — этой странной, так стремительно растущей близости, которая пугала и манила одновременно. — Не за что, — так же тихо ответила Эмма, и уголок её рта дрогнул. — У меня на тебя большие планы, мы же не хотим, чтобы ты переломала здесь ноги. Они стояли так, в сантиметре друг от друга, и тишина вокруг сгустилась, наполнившись ожиданием. Шум ветра снаружи, вой сирены где-то вдали — всё это отступило. Остались только их дыхания, смешивающиеся в сыром воздухе, и этот немой диалог, который был понятнее любых слов. Эмма первая отвела взгляд, словно опомнившись, и снова двинулась вперёд, но её шаг стал чуть менее уверенным, а плечи — чуть более напряжёнными. Ещё через десять метров туннель уперся в массивную, покрытую ржавчиной металлическую решётку. Сквозь переплетения прутьев был виден тусклый, неровно мерцающий свет и слышался низкий, монотонный гул — не машинный, а какой-то органический, пульсирующий, как сердцебиение. Эмма прильнула к решётке, затаив дыхание. Реджина встала рядом, её плечо снова коснулось плеча Эммы. Через прутья открывался вид на просторное подвальное помещение, освещённое не лампами, а странными, самосветящимися шарообразными устройствами, подвешенными к потолку. В воздухе плавала мелкая, золотистая пыль, движимая невидимыми потоками энергии. И в центре этого сюрреалистического пространства, на высоком стуле, похожем на трон, сидел Генри. Он не был привязан, но сидел абсолютно неподвижно, его поза была неестественно прямой. Голова слегка запрокинута, глаза открыты, но взгляд был устремлён в пустоту, за пределы стен и реальности. От его висков к сложному аппарату, напоминающему гибрид алхимической реторты и квантового компьютера, тянулись тонкие, светящиеся синим проводки. Сам аппарат мерцал и тихо жужжал, а на нескольких экранах вокруг бежали потоки незнакомых символов и быстро сменяющихся образов — лица, пейзажи, фрагменты зданий, которых нет в Сторибруке. Это была машина, высасывающая из мальчика память. Не его личную, а ту, глубокую, коллективную память места, к которой он, как «ключ», имел доступ. Возле аппарата, спиной к решётке, стояла Кора. Она была без пальто, в одном строгом платье, и её обычно безупречная причёска была слегка растрёпана. Она что-то настраивала на панели управления, её движения были резкими, почти отчаянными. В дальнем углу комнаты, в кресле, полулёжа, сидел Голд. Он не смотрел на Генри. Он смотрел в пустоту перед собой, и его лицо, освещённое призрачным светом, было не расчётливым в своём в выражении, а напротив, со следами неизбывной усталости и… сомнения. Реджина замерла. Вся её ярость, весь страх спрессовались в один ледяной шар в груди. Она видела сына, превращённого в инструмент, в живой интерфейс для доступа к силам, которых он не понимал. И вид этой машины, этого безжалостного процесса, был страшнее любых угроз. Её пальцы впились в холодный металл решётки так, что стало больно. Эмма положила свою руку поверх её, осторожно разжимая пальцы. Её прикосновение, твёрдое и спокойное, было как глоток воздуха для утопающего. — Тише, — прошептала она, её губы почти касались уха Реджины. Её голос был низким, успокаивающим, но в нём слышалась та же стальная решимость. — Мы его заберём. Но нужно делать это с умом. Видишь охрану? Она слегка кивнула в сторону. У дальней стены, в тени, стояли двое мужчин в тёмной униформе. Не местные головорезы Коры — эти выглядели как профессионалы: неподвижные, с пустыми взглядами, руки лежали на стволах компактных автоматов. Наёмники. Голд явно не доверял чарам до конца. — Я беру их на себя, — так же тихо сказала Эмма. Её глаза сузились, оценивая расстояние, углы. — У меня есть дротики с транквилизатором. Бесшумные. Но мне нужен шум, отвлекающий. На несколько секунд. — Я отвлеку Кору, — немедленно ответила Реджина. Её мозг уже работал, выстраивая план. Она смотрела не на охранников, а на свою мать. На ту, кто поместила её сына в эту машину. В её глазах горел холодный, чистый огонь. — У меня… есть что ей сказать. А ты выдерни эти провода и забери Генри. К выходу, что мы прошли. Не оглядывайся. — А ты? — в глазах Эммы вспыхнула мгновенная, острая тревога. Её пальцы сжали руку Реджины. — Я не оставлю тебя здесь одну с ними. — Я задержу их, — Реджина посмотрела прямо на неё, и в её взгляде не было бравады, только непоколебимая решимость. — У меня есть давние счёты с матерью. И я знаю, как говорить с ней на её языке. Ты в этот момент должна быть с Генри. Ему понадобится кто-то… кто понимает, каково это — быть вырванным из одного мира и брошенным в другой. Ему понадобишься ты. Этот довод, высказанный так тихо и так убедительно, ранил Эмму в самое сердце. Она видела в глазах Реджины не просьбу, а доверие. Доверие к тому, что Эмма сможет спасти их сына, когда Реджина, будет отвлекать врага. Это была высшая форма партнёрства — разделение ролей не по силе, а по необходимости и пониманию. Эмма кивнула, коротко и резко. Её пальцы на мгновение сжали руку Реджины с такой силой, что это даже было немного неприятно. — Береги себя, — прошептала она, и в её голосе прозвучала хрипотца. — Потому что я не собираюсь объяснять Генри, куда делась наша мама. Слова сорвались с её губ прежде, чем она успела их обдумать. Это проскользнувшее «наша» повисло в воздухе между ними, прямое, неотредактированное, невероятно правдивое. Оно обожгло Реджину, заставив её на миг забыть о дыхании. Она увидела, как Эмма сама слегка отшатывается от сказанного, но не отрекается от него — лишь сжимает губы, глядя на неё вызовом и надеждой одновременно. Реджина не нашла слов. Она лишь ответила таким же сильным сжатием руки, и в этом жесте было всё: признание, благодарность, обещание вернуться. Их взгляды скрестились в последний раз перед боем — полные страха, решимости и этого хрупкого и могучего чувства, которое теперь связывало их прочнее любого контракта. И затем Реджина сделала глубокий вдох, выпрямилась и шагнула из тени туннеля в призрачный свет подвала, оставляя Эмму готовиться к выстрелу за ржавой решёткой. — Мама, — произнесла она громко и чётко, и её голос, привыкший заполнять залы заседаний, эхом раскатился по каменному склепу. — Пора заканчивать этот фарс. Кора вздрогнула и резко обернулась. На её лице мелькнуло удивление, но не страх. — Реджина. Как… предусмотрительно с твоей стороны явиться на зов. Ты чувствуешь связь? Или это просто материнский инстинкт? — Я чувствую, как ты калечишь моего сына, — холодно отчеканила Реджина, медленно приближаясь. Её взгляд скользнул по Генри, и сердце сжалось от боли, но лицо оставалось непроницаемым. — Отключи это. Сейчас же. — О, нет, дорогая. Вечеринка как раз в самом разгаре. Генри показывает такие удивительные вещи… — Кора положила руку на плечо мальчика. — Он видит ядро. Ту самую «правду», которую вы так храбро защищали. И знаешь что? Она не красива. Она полна боли, предательства и слёз. И именно эту боль мы и собираемся… вырезать. Как раковую опухоль. Пока они говорили, Эмма, подобно тени, скользнула вдоль стены, используя Реджину и оборудование как прикрытие. Она была в трёх шагах от Генри. — Ты хочешь переписать историю, — сказала Реджина, останавливаясь в паре метров от Коры. Она видела движение Эммы краем глаза, но не подавала вида. — Стереть все ошибки. В том числе и свои. Но ты не понимаешь, мама. Ошибки — это не болезнь. Это шрамы. И они делают нас теми, кто мы есть. Стереть их — значит стереть себя. — Какая сентиментальная чушь, — фыркнула Кора, но в её голосе прозвучало что-то отдалённо напоминающее неуверенность. — Ты всегда была слабой. Боялась запачкать свои безупречные перчатки. — Нет, — тихо сказала Реджина. И улыбнулась. Это была недобрая, опасная улыбка. — Я просто ждала подходящего момента. В этот момент Эмма рванулась вперёд. Её рука метнулась к проводам на висках Генри. Но Кора, оказывается, тоже видела её. Она резко дёрнула за рычаг на устройстве. Раздался оглушительный гул. Не звук, а вибрация, исходящая от самого устройства и от Генри. Мальчик закричал — коротко, пронзительно, это был крик живого существа, попавшего в капкан. От него во все стороны ударила серебристая волна силы, которая отшвырнула Эмму, как тряпичную куклу, в стену. Она ударилась спиной и замерла, оглушённая. Реджина, защищённая каким-то чудом или собственной яростью, устояла на ногах. Она увидела, как Кора тянется к другому рычагу, и поняла — следующий импульс может убить Генри, выжечь его разум дотла. И тогда она сделала то, на что не была способна никогда раньше. Она не бросилась в атаку. Она упала на колени. — Мама, — сказала она, и в её голосе не было ни ярости, ни презрения. Только отчаянная, голая мольба. — Пожалуйста. Остановись. Это мой сын. Твой внук. Ты же любила его когда-то. Ты носила ему подарки, рассказывала сказки. Вспомни это. Не ту холодную, расчётливую любовь, которую ты дарила мне. А просто… любовь бабушки ко внуку. Ради этой памяти. Остановись. Кора замерла. Её пальцы застыли в сантиметре от рычага. На её безупречном, холодном лице что-то дрогнуло. Мелькнула тень — не расчёта, не злобы. Что-то похожее на боль. На сожаление. На миг она выглядела не всемогущей интриганкой, а просто уставшей, постаревшей женщиной, которая зашла слишком далеко и не знает, как вернуться назад. — Я… — начала она. Но в этот момент поднялся Голд. Он подошёл к устройству, его лицо было непроницаемым от ледяного безумия. — Слишком поздно для семейных разборок, Кора. Мы прошли точку невозврата. Мальчик показал нам путь. Теперь мы должны пройти по нему до конца. Он протянул руку к главному переключателю. И тогда сработала ловушка, которую Реджина подготовила, даже не зная об этом. Не магическая. Человеческая. С потолка, из вентиляционной решётки, на голову Голду свалился Понго. Верный далматинец, которого Руби, следуя старой карте служебных ходов, провела сюда параллельным маршрутом. Собака, не понимая сути высоких материй, увидела человека, угрожающего её маленькому другу Генри, и атаковала. Голд с криком отшатнулся, устройство закачалось. Кора инстинктивно потянулась его ловить, отвлекаясь от рычага. И этого мига хватило. Эмма, придя в себя, одним рывком оказалась рядом с Генри. Она не стала дёргать провода — вместо этого она резко ударила ладонью по корпусу устройства, в самое скопление хрупких ламп и проводов. Искры, дым, треск. Устройство захлебнулось, издало звук в последний раз и погасло. Серебристые нити, связывавшие Генри с машиной, оборвались. Мальчик ахнул и рухнул со стула. Эмма подхватила его на лету. Всё произошло за секунды. Голд, отбиваясь от Понго, терял равновесие. Кора стояла над дымящимся устройством, и на её лице было странное, пустое выражение — как будто она только что проснулась от долгого сна и не узнавала окружающий мир. Реджина уже была рядом. Она взяла Генри из рук Эммы, прижала к себе, чувствуя, как он дышит, как бьётся его маленькое сердце. Он был бледен, но в его глазах, наконец, был свет — испуганный, растерянный, но его. — Всё хорошо, солнышко. Всё хорошо. Мы здесь. Она подняла глаза на Эмму. Та стояла, прикрывая их собой, её взгляд метался между Голдом, Корой и выходом. В углу её рта виднелась ссадина от удара об стену, из неё слегка сочилась капелька крови, но в позе читалась готовность драться до конца. — Выход там, — кивнула Эмма. — Руби ждёт у люка. Идём. Они бросились к туннелю, не оглядываясь. Позади раздался крик Голда — не ярости, а отчаяния. — Нет! Вы не понимаете! Без этого всё рухнет! Всё! Но они уже не слушали. Они бежали по тёмному туннелю, Реджина с Генри на руках, Эмма сзади, освещая путь фонарём. Понго бежал впереди, время от времени оборачиваясь и тихо повизгивая, подгоняя их. Когда они вырвались наружу, на них подул холодный, солёный ветер с океана. Руби ждала у люка, в руках у неё была рация. — Марко говорит, к маяку едут машины. Похоже, подмога. Нам нужно исчезнуть. Они бросились к машине, спрятанной среди сосен. Реджина усадила Генри на заднее сиденье, накинула на него своё пальто. Он молчал, уставшись в окно огромными глазами. — Всё кончилось, — тихо сказала ему Реджина, гладя его по волосам. — Теперь ты в безопасности. Она села на пассажирское сиденье, оставив руль Эмме. Та завела двигатель и, не включая фары, выехала на старую дорогу, ведущую прочь от скал. Они ехали молча. Только ветер завывал за стёклами, да Генри на заднем сиденье тихо всхлипывал, освобождаясь от остатков ужаса. Реджина смотрела в боковое зеркало, где маяк медленно уменьшался, превращаясь в тонкую иглу на фоне свинцового неба. Брюнетка чувствовала пустоту. Не облегчения, а странной, гнетущей пустоты после бури. Они выиграли битву. Отняли Генри. Но война не закончилась. Голд и Кора были живы. Тайна города не раскрыта. И самое главное — та правда, что висела между ней и Эммой, теперь требовала слов. Настоящих слов, а не выкрикнутых в отчаянии признаний. И, что страшнее, действий. Она посмотрела на Эмму. Та вела машину, её профиль был напряжённым, сосредоточенным. Свет от приборной панели мягко освещал её лицо, делая видимой усталость в уголках глаз, решимость в линии губ. Реджина почувствовала, как в груди сжимается — не больно, а тепло и щемяще. Она протянула руку и положила её поверх руки Эммы на рычаг коробки передач. Эмма вздрогнула от неожиданности, но не отняла руку. Она лишь повернула голову, встретившись с её взглядом. — Всё в порядке? — спросила она тихо. — Нет, — так же тихо ответила Реджина. Пальцы её слегка сжали пальцы Эммы. — Но будет. Потому что теперь мы вместе. По-настоящему. Эмма улыбнулась. Это была усталая, но настоящая улыбка. Она перевернула ладонь и сплела свои пальцы с пальцами Реджины. — Да, — просто сказала она. — По-настоящему. Генри, прислушиваясь к тихому разговору взрослых, наконец закрыл глаза и, обняв себя за плечи, тихо прошептал то, что видел в самых глубинах своих странных снов, когда машина города пыталась прочитать его память: «Они нашли друг друга. Значит, и я найду свой путь. Когда-нибудь». Они мчались по ночным улицам Сторибрука, оставляя за спиной маяк — немой свидетель поразительного в своей бесчеловечности преступления. Реджина обернулась, её пальцы с нежностью отодвинули прядь волос со лба Генри. — Как ты себя чувствуешь, солнышко? Мальчик медленно моргнул, его взгляд постепенно фокусировался на её лице. В его глазах ещё плавала дымка отстранённости и боли. — Всё… плывёт, — прошептал он. — Как будто в голове кто-то перебирает чужие фотографии. Быстрые-быстрые… а я не могу остановить. — Это пройдёт, — твёрдо сказала Эмма, ловя его взгляд в зеркале заднего вида. Её голос звучал уверенно, как у того, кто сам прошёл через ад и знает, что по ту сторону есть земля. — Это просто эхо. Оно затихнет. Мы поможем. Она свернула на знакомую аллею, ведущую к особняку Миллс. Огни дома, зажжённые автоматической системой, светились в конце пути как маяк иного рода — символ хрупкого, но настоящего укрытия. Когда машина остановилась у парадного входа, Реджина первой вышла и помогла Генри. Он шатался, и она обняла его за плечи, почти неся к двери. Эмма шла сзади, её острый взгляд сканировал тёмный сад, силуэты деревьев, любое движение. Рука лежала на рукоятке табельного глока на поясе. Внутри особняка их встретила знакомая, но теперь кажущаяся обманчивой тишина. Дорогие обои, паркет, хрустальная люстра — всё это было частью мира, который только что доказал свою зыбкость. Реджина провела Генри прямо в гостиную у камина — самую уютную комнату в доме. Она усадила его на мягкий диван, накрыла пледом, который пах бергамотом и её духами. — Я сейчас, — сказала она, целуя его в макушку. — Мне нужно решить кое-что. Оставайся здесь с Эммой. Генри кивнул, его глаза уже слипались от истощения и остаточного шока. Эмма опустилась в кресло напротив, демонстративно положив ноги на пуфик — жест, который месяц назад привёл бы Реджину в ярость, а сейчас казался бесконечно успокаивающим. Знаком нормальности. — Я никуда не денусь, — сказала она Генри, и в её голосе звучало обещание, выходящее за рамки этой ночи. Реджина вышла в холл и достала телефон. Её пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрожали. Она сделала глубокий вдох, собирая вокруг себя рассыпавшиеся осколки самообладания. Ты — мэр. Ты — мать. Ты справишься. Она нашла в контактах номер и набрала его. Шериф Грэм ответил на третий гудок. В его голосе сквозь сонную хрипотцу слышалась немедленная настороженность — звонок от мэра глубокой ночью никогда не сулил ничего хорошего. — Реджина? Что случилось? — Грэм, — её голос прозвучал низко и ровно, без намёка на панику, но с ледяной, не допускающей возражений чёткостью. — Мне нужна твоя помощь. Как шерифа. И как… человека, который давал слово защищать жителей этого города. На другом конце провода наступила короткая пауза. — Говори. — Генри только что похитили. Его уже вернули. Физически он в безопасности, в доме. — Она сделала ударение на «физически», давая понять, что моральные травмы — отдельный разговор. — Похитители — Кора и мистер Голд. Они выкрали его средь бела дня прямо из школы под ложным предлогом. Она позволила этим словам повиснуть в воздухе, давая Грэму осознать чудовищность происшедшего и юридическую бомбу, которую она ему вручала. — Твоя… мать? И Голд? — Голос Грэма стал сухим, профессиональным. Заскрипело кресло, будто он резко сел. — Реджина, это серьёзное обвинение. У тебя есть доказательства? — Свидетель — учительница, мисс Бланшар. Она видела их и получила от Коры поддельную записку с моей подписью. Кроме того, — Реджина понизила голос, — я считаю, что они могут предпринять вторую попытку. Не обычным путём. Они… не остановятся. И я не могу рисковать Генри. Поэтому мне нужна охрана. Официальная. Полицейский патруль у моего дома. Круглосуточно. На законных основаниях — как защита жертвы похищения и свидетеля от возможных покушений со стороны обвиняемых. Она произнесла это как ультиматум. Она не просила. Она, как мэр, требовала исполнения закона, который сама же и писала. И в то же время, как мать, она ставила Грэма перед выбором: либо он становится её союзником в рамках системы, либо она найдёт другие способы защиты, и тогда весь этот гнилой городок может увидеть такое, что и ему, шерифу, несдобровать. Грэм молчал долго. Она слышала, как он тяжело дышит в трубку, взвешивая. — Если я выставлю пост, это станет достоянием общественности, — наконец сказал он. — «Зеркало» узнает в течение часа. Это будет скандал. Для тебя. Для твоего… имиджа. Для дела об опеке. — Мой «имидж», — прошипела Реджина, и в её голосе впервые прорвалась ярость, — был разорван в клочья сегодня, когда моя мать держала моего сына как марионетку в каком-то чёртовом подвале! Пусть печатают. Пусть Сидни подавится этой сенсацией. Пусть судья Спенсер читает за завтраком. Моему сыну нужна безопасность, а не репутация. Ты предоставишь охрану или нет!? В её тоне не было просьбы. Была угроза. Не личная — политическая. Она знала, какие ниточки можно дёрнуть, чтобы сделать жизнь Грэма невыносимой, если он откажет. Но она также знала, что он человек чести в той мере, в какой это возможно в Сторибруке. И что у него самого были личные причины не любить Голда. Раздался тяжёлый вздох. — Хорошо. Я вышлю машину. Двух дежурных. Смена каждые восемь часов. Но, Реджина… — его голос стал тише, почти шёпотом, — если это правда про Голда… будьте осторожнее, чем когда-либо. Он не прощает ошибок. И у него длинные руки. — Мои руки, Грэм, — холодно ответила Реджина, — сейчас тоже достаточно длинны, чтобы задушить любого, кто посмотрит на моего сына косо. Охрану жду в течение часа. Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Её ладони были влажными. Она прислонилась лбом к прохладной деревянной дверце шкафа, закрыв глаза. Адреналин отступал, оставляя после себя дрожь и леденящее осознание: она только что объявила войну публично. Не в подземных пещерах, а на бюрократической арене. И теперь назад пути не было. Тихий шорох заставил её обернуться. В дверях стояла Эмма. Она молча наблюдала, её зелёные глаза в полумраке холла казались бездонными. — Всё устроила? — тихо спросила Эмма. — Патруль будет через час, — кивнула Реджина. Её голос звучал хрипло. — Скандал неизбежен. Завтра утром об этом узнает весь город. — И что? — Эмма сделала шаг вперёд. — Пусть знают. Пусть видят, кто на самом деле Кора. А мы… — она жестом обозначила пространство между ними и дверью в гостиную, где спал Генри, — мы будем здесь. Вместе. И с нами полиция, как бы иронично это ни звучало. Она подошла ближе. Расстояние между ними сократилось до полуметра. Реджина видела усталость на её лице, ссадину, кровь на которой уже успела запечься, тень синяка под глазом. И видела в её взгляде не жалость, а солидарность. Глубокую, непоколебимую. — Я не знаю, как благодарить тебя, — вырвалось у Реджины. Слова вышли тихими, разбитыми. — За сегодня. За всё. Если бы не ты… — Не благодари, — резко прервала её Эмма, но в её голосе не было злости. Была усталость и что-то ещё, тёплое и неровное. — Мы были командой. Так и должно быть. А благодарности… оставь их. Мне они не нужны. Она посмотрела на Реджину, и в этом взгляде было столько всего, что у той перехватило дыхание. Была боль за Генри. Было понимание её собственной боли. Была ярость на тех, кто это устроил. И было… влечение. Грубое, неотшлифованное, но пугающе настоящее. Влечение не только к силе и компетентности, которые Эмма продемонстрировала сегодня, но и к этой хрупкой, спрятанной за стальной броней уязвимости, которую Реджина только что показала, разговаривая с Грэмом. — Что же тебе нужно? — прошептала Реджина, не в силах отвести взгляд. Эмма замерла. Её взгляд упал на губы Реджины, потом снова поднялся к глазам. Она, казалось, боролась с собой, с привычкой отступать, закрываться. — Не знаю, — наконец честно ответила она. Её голос дрогнул. — Ещё недавно я бы сказала — деньги и чтобы меня оставили в покое. Сейчас… сейчас я не знаю. Знаю только, что я здесь. И не уйду. Пока ты… пока вы оба не скажете. Она не договорила, что значит «скажете», но Реджина поняла. Пока они не скажут, что её присутствие больше не нужно. И мысль о том, чтобы когда-нибудь произнести эти слова, была настолько невыносимой, что Реджина сделала шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию. Их тела почти соприкоснулись. Она подняла руку и, не сводя с Эммы глаз, осторожно, почти невесомо, провела большим пальцем по ссадине на её скуле. — Это нужно обработать. — Позже, — пробормотала Эмма, но не отстранилась. Её дыхание стало немного чаще. — Сначала Генри. Потом… всё остальное. Реджина кивнула. Её палец задержался на коже Эммы на секунду дольше, прежде чем она опустила руку. — Иди к нему. Я проверю периметр и встречу патруль. И… приготовлю чай. Кажется, он тебе нравится с двумя ложками мёда и лимоном. И добавлю немного корицы. На губах Эммы дрогнула тень улыбки. — Ты запомнила. — Я запоминаю всё, что важно, — просто сказала Реджина и, развернувшись, пошла проверять замки на окнах, оставив Эмму стоять в холле с горящими щеками и странным, тёплым комком в горле. Через сорок минут у ворот особняка остановилась патрульная машина. Двое офицеров, получивших от Грэма строгий инструктаж, заняли свои посты. Зажглись прожекторы, освещая подъездную аллею. Для внешнего мира дом Реджины Миллс превратился в крепость.