Брак по расчёту

После приезда патрульной машины, обстановка внутри особняка на Мейпл стрит представляла собой смесь из ложного чувства спокойствия, ведь теперь их охраняла полиция, и нервного планирования дальнейших действий. Реджина вернулась после осмотра периметра и стала готовить чай. Генри отказался. Тишина после возвращения была густой, тяжёлой, как ватное одеяло, которым пытались укутать крик. Она не приносила успокоения — лишь подчёркивала каждый звук: прерывистое дыхание Генри, скрип половиц под ногами, далёкий вой ветра в дымоходе. Он был не просто ветром — он был голосом Сторибрука, и сегодня его голос звучал насмешливо и угрожающе. Эмма и Реджина действовали молча, на автопилоте, напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Они ввели Генри в гостиную, усадили его в глубокое кресло у камина. Реджина бросила в огонь несколько полешек — не для тепла, а чтобы развеять мрак, заглядывавший в большие окна. Пламя ожило, затанцевало, отбросив на стены гигантские, пляшущие тени, которые могли скрывать что угодно. — Я… я не промок, — пробормотал Генри, глядя на свои руки, будто впервые их увидел. Его пальцы слегка дрожали. — Но мне кажется, что я должен был промокнуть. От тумана. Там был туман. В голове. Реджина, опустившись перед ним на колени на персидский ковёр, взяла его руки в свои. Её собственные пальцы были ледяными, но она сжала его ладони, пытаясь передать хоть каплю тепла, стабильности. — Ты здесь, милый. Ты дома. Это твой диван, твой камин. Видишь? — Она говорила медленно, чётко, как заклинание. — Это твоя чашка. Эмма сейчас нальёт тебе какао. Как ты любишь, с маршмеллоу. Она кивнула Эмме, и та, мгновенно сориентировавшись, двинулась на кухню. Каждое движение отдавалось эхом в слишком громкой тишине. Звук открывающейся дверцы шкафа, лязг ложки о дорогой коллекционный фарфор, шипение молока на плите — всё это была цепочка обыденных звуков, которые должны были притянуть мальчика обратно в реальность. Какую именно реальность — этот вопрос Эмма отгоняла прочь. Пока она готовила какао, её взгляд машинально выхватывал детали кухни, ставшей за последние месяцы почти родной: зазубренный край столешницы, где она однажды в сердцах стукнула сковородой; специфический узор на занавеске, который Реджина терпеть не могла, но не меняла, потому что её выбрал Генри в детском магазине. Эти мелочи сплетались в невидимую сеть, удерживающую её от того, чтобы сжаться в комок и завыть от бессилия. И от ярости. Ярость была сильнее. Ярость кипела и бурлила внетри сильнее, чем молоко на плите. Свон вернулась в гостиную с подносом. Три чашки. Для семьи. Генри взял свою чашку обеими руками, прижал к груди, но не пил. Его взгляд был прикован к огню. — Они не хотели меня обидеть, — вдруг сказал он тихо, как будто делая открытие. — Бабушка… Кора. Она говорила, что ищет сокровище. Для нас. Чтобы мы все могли быть счастливы. А мистер Голд… он говорил, что открывает дверь. Не в моей голове. В городе. Он сказал, что город — это большая-большая дверь, а я… ключик. Но ключик не должен чувствовать. Он просто должен поворачиваться. Реджина замерла с чашкой у губ. Эмма увидела, как по её лицу пробежала судорога — смесь ужаса, материнской ярости и какого-то древнего, глухого понимания. Она поставила чашку на блюдце, где она стукнулась о ложку с лёгким треском. — Они солгали тебе, Генри, — голос Реджины звучал твёрдо, как сталь, но в нём слышался надлом. — Никакого сокровища нет. Есть только их жадность. Их желание всё контролировать. И они не имеют права использовать тебя. Никто не имеет права. — Но что, если та дверь настоящая? — ребёнок посмотрел на неё, и в его глазах, помимо страха, горел знакомый, неугасающий огонёк любопытства. — Что, если город и правда заперт? И все забыли? Как в книге? Эмма и Реджина обменялись мгновенным взглядом, полным беспокойства. Хроники Основания. Яблоня. Ритуал. Ключ. Проклятие. Правда, которая была страшнее любой лжи Коры. Как объяснить это десятилетнему мальчику, не сломав его? Как сказать, что его бабушка и хозяин антикварной лавки — не просто горожане, а, возможно, хранители или тюремщики в кошмарной сказке, где все они были персонажами? — Сейчас важнее всего то, что ты здесь, в безопасности, — перевела тему блондинка, садясь на пуф рядом с его креслом. Она не решалась прикоснуться к нему, боясь спугнуть. — А наши планы на завтра просты: мы идём в полицию. Всё подробно рассказываем. Про маяк, про машину, про то, что они тебя увезли без разрешения. Это называется похищением. — А про дверь в голове? — не унимался Генри. —Мы скажем, что они пытались тебя запугать. Внушить тебе странные мысли, — Реджина говорила быстро, выстраивая линию защиты. — У нас есть доказательства их незаконной деятельности. Фотографии. Показания. Этого будет достаточно, чтобы привлечь внимание, чтобы над ними установили надзор. Свет, внимание… это иногда лучшая защита. Она говорила это так уверенно, будто составляла речь для пресс-конференции. Но Эмма слышала лёгкую дрожь в самом низу её голоса, видела, как судорожно бьётся пульс на её шее. Реджина боялась. Не за себя. За него. Постепенно, под мерный голос Реджины, рассказывавшей о формальностях и юридических процедурах, в которых Генри, в силу возраста, совершенно не разбирался, он начал клевать носом. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и глухую усталость. — Пора в кровать, мистер, — тихо сказала Эмма. — Сегодня ты спишь не один. Мы с… с Реджиной будем рядом.. Они подняли его, почти на руках довели до комнаты на втором этаже. Ритуал приобрёл почти священный характер. Реджина поправила пододеяльник, поцеловала сына в лоб — жест, давно ставший естественным, но от этого менее трогательным. Эмма проверила замок на окне (двойной), задвинула тяжелый засов, который обычно не использовался, задернула шторы так, чтобы не осталось ни одной щели. Она подошла к кровати, поправила игрушечного дракона, валявшегося на подушке. — Спокойной ночи, рядовой Миллс, — сказала она, и её голос вдруг охрип. — Если что — кричи. Мы выломаем дверь. Он слабо улыбнулся и почти сразу провалился в сон — бегство из одного кошмара в другой, но хотя бы в свой. Они вышли в коридор, тихо прикрыв дверь. И остались стоять друг напротив друга в полумраке, освещённые только слабым ночником в виде корабля на столике. Стена между ними, возведённая месяцами условностей, деловых договорённостей, теперь лежала в руинах. Оголились нервы. Остались только две усталые, напуганные женщины, связанные теперь не контрактом, а пережитой трагедией— общим страхом потерять этого ребёнка. — Я… пойду в кабинет, — нарушила тишину Реджина. Её голос прозвучал неестественно громко. — Нужно составить список. Что говорить адвокату, что Грэму, что… — Она не закончила, потому что плана не было. Была только ярость, так и норовившая вырваться наружу. — Реджина, — Эмма осторожно протянула руку, коснулась её предплечья. Кожа под шёлковой блузкой была холодной. — Остановись на секунду. Подыши. Реджина вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Она закрыла глаза, её плечи содрогнулись в подавленной, беззвучной истерике. — Они могли его сломать, Эмма. Они могли залезть в его голову и сломать что-то важное. Навсегда. И я… я вела его прямо к ним. Своими амбициями, своей глупой, детской верой в то, что я могу всё контролировать. — Ты не вела. Они сами его забрали. Это большая разница, — сказала Эмма, и её пальцы непроизвольно сжали руку Реджины. — И мы вернули его обратно. Вместе. Он цел. Он здесь. И теперь мы знаем, на что они способны. У нас нет иллюзий. Реджина открыла глаза. В тусклом свете в них виднелся отблеск слёз, которым она ни за что не позволила бы скатиться по щеке. — А что у нас есть, Эмма? Ты веришь, что полиция в этом городе, где даже птицы, кажется, подслушивают для Голда, сможет что-то сделать? Ты веришь, что суд, судья из которого играет с Корой в гольф, отнимет у неё опеку на основании слов десятилетнего мальчика, который рассказывает о «двери в голове»? — Нет, — честно ответила Эмма. — Но я верю, что если мы начнём шуметь, привлечём внимание извне… Это будет их слабое место. Вся их система построена на тайне, на контроле внутри этих границ. Если пролить свет на их тайны, то им конец. Они спустились в кабинет. Реджина машинально налила два бокала виски, протянула один Эмме. Пальцы их снова встретились на холодном стекле. На этот раз контакт длился дольше. Эмма взяла бокал, сделала глоток. Спирт растёкся по горлу, согревая изнутри. — Завтра, — Реджина подошла к окну, отодвинула тяжёлую портьеру ровно настолько, чтобы видеть улицу. — Первым делом — звонок адвокату. Пусть начинает готовить бумаги. Потом Грэм. Пусть официально, по всем правилам, допросит Кору и Голда. Днём — пресс-конференция. Короткая, эмоциональная. Мать, защищающая сына от похитителей. — А что насчёт нас? — Эмма прислонилась к краю гладко отполированного письменного стола из дубового массива. — Нашего как это назвать, романа? Моей криминальной юности, которая всплывёт в первой же газетной статье? Реджина повернулась к ней. В её взгляде не было и тени сомнения. — Пусть копают. Пусть вываливают всё твоё прошлое. Детские дома, условные сроки, неудачные дела. И пусть все увидят, что несмотря на это, ты здесь. Ты с нами. Ты та, кто бросилась в темноту, чтобы найти моего сына. Ты та, кому он доверяет, кому доверяю я. Предпочту скандал с тобой, чем тихое, благопристойное безумие с ними. Слова повисли в воздухе. Они были не признанием в любви. Они были чем-то большим — безоговорочным принятием. Принятием со всеми шрамами, грузом ошибок. Эмма почувствовала, как в горле встал ком. Она отпила виски, чтобы смыть его. «Спасибо, — хрипло выдохнула она. Это было всё, на что она была способна. Реджина оторвалась от окна, сделала несколько шагов по кабинету. Она была похожа на пантеру в клетке — красивая, смертельно опасная и безумно уязвимая. — А если они ответят? Не через суды. А так, как они умеют? — Тогда мы ответим тем же, — сказала Эмма. Она поставила бокал. — Но умнее. У нас есть эта плата. Символ. Книга. И есть… чувства Генри. Его связь с этим местом. Это знание. Мы найдём способ использовать это знание против них. Она подошла ближе. Дистанция между ними снова сократилась до опасной. В воздухе запахло не только виски и дымом, но и напряжённым, невысказанным чем-то, что копилось с первого дня, с букета подсолнухов, с разговоров у камина, с танца на балу, с побега по крышам. Это что-то материализовалось здесь и сейчас, в предрассветной тишине кабинета, на краю пропасти. — Эмма, — прошептала Реджина, и её взгляд упал на губы Эммы. — Сегодня… я… Она не закончила. Не нужно было. Эмма видела это в её глазах — тот же страх, ту же ярость, ту же безумную, неконтролируемую тягу к островку безопасности, которым могло быть только вот это. Только они двое. Наклон Эммы был медленным, будто она преодолевала невидимое сопротивление. Реджина не отстранилась. Наоборот, её тело, казалось, потянулось навстречу. Их дыхание смешалось. Эмма почувствовала лёгкий, знакомый запах духов Реджины — тёмный, с горьковатой нотой, как кофе и дождь. Она увидела мельчайшие детали: тонкую сеть морщинок у глаз от постоянного напряжения, чуть припухшую нижнюю губу, которую та прикусывала, когда волновалась. Осталось меньше сантиметра. Эмма уже чувствовала исходящее от неё тепло. Её мир сузился до этой точки, до ожидания прикосновения, которое должно было стать взрывом, освобождением, капитуляцией перед тем, что они так долго замалчивали. И в этот миг Реджина резко, почти вздрогнув, отшатнулась. Её глаза, секунду назад затуманенные, широко раскрылись в чистом, животном ужасе. Не от Эммы. От себя. От ситуации. От того, что этот поцелуй, здесь и сейчас, был бы ложью. Не ложью чувств — а ложью контекста. Он стал бы бегством от страха, попыткой залатать дыру в реальности телом, а не решением. И они обе это понимали. — Нет… — выдохнула Реджина, отворачиваясь и поднося дрожащие пальцы к вискам. — Извини. Это… это неправильно. Не сейчас. Не после всего этого. Не когда он там наверху, и мы… мы не имеем права. Эмма отпрянула, будто получила пощёчину. По её лицу разлилась волна жара — стыда, досады, горького понимания. Она отступила на шаг, прочь от магнитного поля Реджины, и пространство между ними вдруг стало ледяным и пустым. — Да, — согласилась она, и её голос прозвучал чужим, плоским. — Ты права. Не сейчас. Они стояли, не глядя друг на друга, слушая, как гулко бьются их сердца. Несостоявшийся поцелуй висел в воздухе призраком, ещё одной нерешённой загадкой, ещё одной раной, которую нельзя было потрогать. Но он изменил всё. Теперь они знали, что это есть. Что оно ждёт. И что пока город и враги не будут остановлены, оно останется под замком. Как и они сами. Раздавшийся в этот момент резкий, настойчивый звонок в дверь прозвучал как разрыв снаряда. Они вздрогнули одновременно. Это был не звонок почтальона или соседа. Это был удар — чёткий, властный, не терпящий возражений. Эмма первой пришла в себя, её инстинкт детектива перекрыл эмоциональную бурю. Она быстро подошла к монитору системы безопасности, встроенному в стену кабинета. На чёрно-белом экране у ворот особняка стояли три фигуры. Шериф Грэм, его лицо было напряжённым, он говорил что-то через домофон. А за его плечами… Эмма увеличила изображение. Мужчина и женщина. Оба в идеально сидящих тёмных костюмах, не по погоде лёгких. У мужчины, высокого, темноволосого, в руке было удостоверение, которое он демонстрировал камере. Даже в плохом разрешении была видна печать. И выражение лиц — не любопытство, не сочувствие. Спокойная, холодная профессиональная целеустремлённость. — Кто это?» — прошептала Реджина, подойдя сзади. Эмма обернулась. В её глазах уже не было ни стыда, ни смущения. Только холодная, ясная готовность к следующему раунду. — Не пресса, — тихо, но чётко сказала она. — И не гражданские. ФБР. Она увидела, как по лицу Реджины мгновенно пробежала тень — не страха, а какого-то странного, почти обречённого понимания. Как будто она ждала этого. Как будто часть её знала, что рано или поздно внешний мир постучится в двери их проклятого городка. — Игра меняется, — констатировала Реджина, и её голос снова приобрёл привычные, командные нотки. Она машинально поправила волосы, провела рукой по блузке, сглаживая несуществующие складки. — Частичная правда, Эмма. Только то, что можно проверить. Ни слова о книге, о яблоне, о… чувствах Генри. Эмма кивнула. — Мы — семья. Мы расследовали незаконную деятельность Коры и Голда. Они, пытаясь нас остановить, пошли на похищение ребёнка. Всё. Они обменялись последним, долгим взглядом. В нём было всё: незавершённость, тревога за будущее, и твёрдая решимость выстоять вместе. Стена между ними рухнула, но на её месте выросла баррикада — против всего остального мира. Эмма глубоко вдохнула и пошла открывать дверь. Пришельцы снаружи казались ещё более чужеродными в мягком свете утренних сумерек, пробивавшихся сквозь туман. Агент Килиан Джонс — Эмма успела прочитать имя на удостоверении — был высок, строен, с ровно постриженной щетиной, насмешливыми голубыми глазами, в которых, однако, светился острый, неспящий интеллект. Его тёмные волосы были коротко острижены, но одна непокорная прядь падала на лоб. Он выглядел как человек, который много видел и от многого устал, но не разучился интересоваться. Агент Виктория Рейес была его зеркальной противоположностью: невысокая, собранная, с чёткими, резкими чертами лица и взглядом, который, казалось, мгновенно сканировал и классифицировал всё, на что падал. Её рыжие волосы были убраны в тугой, безупречный пучок, ни одна прядь не выбивалась. Она стояла чуть позади Джонса, но её присутствие ощущалось не менее сильно. — Мисс Свон? Агент Джонс, агент Рейес, Федеральное бюро расследований, — представился мужчина, снова показывая удостоверение. Голос у него был низкий, спокойный, с лёгким, неуловимым акцентом, который Эмма не смогла опознать. — Мы бы хотели поговорить с вами и мэром Миллс. По поводу вчерашних событий. И некоторых предшествующих им. Грэм стоял чуть в стороне, его лицо было каменным. Он едва заметно кивнул Эмме: Я делал всё, что мог. Они приехали сами. — Входите, — сказала Эмма, отступая и пропуская их в холл. Её голос звучал нейтрально, вежливо. — Шериф, вы… присоединитесь? — Агенты предпочли провести беседу без присутствия местных правоохранительных органов на первом этапе, — сухо ответил Грэм. — Я буду ждать у ворот. На случай, если понадоблюсь. — В его глазах читалось предупреждение: Они не наши. Будьте осторожны. Реджина вышла из кабинета, приняв свой лучший вид. Она была безупречна — только едва заметныетени под глазами выдавали бессонную ночь. — Агенты. Неожиданный визит в такой поздний час. Проходите в кабинет, пожалуйста. Они прошли по холлу. Рейес бегло, но очень внимательно окинула взглядом интерьер: дорогую лепнину, старинные портреты, зеркало в кованой раме, новые, «семейные» фотографии на камине. Её взгляд задержался на одном из них — Эмма, Реджина и Генри смеются где-то в лесу, фото было сделано Дэвидом пару недель назад. Казалось бы, идиллическая картина. Но агент Рейес смотрела на неё как на вещественное доказательство. В кабинете Реджина заняла своё место за массивным столом, превратив его в крепостной вал. Эмма предпочла остаться стоять у двери, приняв позу наблюдателя. Джонс и Рейес сели напротив брюнетки. Атмосфера мгновенно наэлектризовалась. — Мы приносим извинения за внезапный визит, — начал Джонс, положив на колени тонкий кожаный портфель. — Но обстоятельства требуют оперативности. Мы получили информацию о возможном похищении несовершеннолетнего, Генри Миллса, произошедшем вчера вечером. А также о ряде других инцидентов в Сторибруке, которые попадают в нашу юрисдикцию. Контрабанда, отмывание денег, корпоративный шпионаж с использованием экспериментальных технологий. Он говорил ровно, без эмоций, перечисляя статьи уголовного кодекса, как будто заказывал обед в ресторане. Реджина подняла подбородок. — Мой сын дома. Он в безопасности. Вчерашний инцидент — это результат противоправных действий моей матери, Коры Миллс, и мистера Голда. Шерифу Ханту уже подано заявление. Мы как раз собирались… — Мы уже ознакомились с предварительным отчётом шерифа, — тут же перебила её Рейес. Её голос был выше, чётче, чем у Джонса. — И с запиской, оставленной вам ранее. И с кадрами уличного видеонаблюдения, на которых запечатлена машина, использованная для похищения вашего сына от школы. А также с записями из кафе «У Бабушки», где вы с мисс Свон бываете регулярно. Эмма почувствовала, как по спине пробежал холодок. Они работали быстро. Очень быстро. И смотрели не только на главное событие, а на всю картину в целом. — Тогда вы понимаете серьёзность ситуации, — сказала Реджина, не сдавая позиций. — Эти люди опасны. — Мы это понимаем, — согласился Джонс. Его взгляд перешёл с Реджины на Эмму. — Что немного сбивает с толку — это ваша роль во всём этом, мисс Свон. Частный детектив из Бостона, с… насыщенным прошлым. И вдруг — помолвка, а затем брак с мэром небольшого, но очень своеобразного городка. И почти сразу — погружение в расследование против её собственной семьи и одного из самых уважаемых местных бизнесменов. Вы понимаете, как это выглядит со стороны? Пришло время «частичной правды». Эмма оторвалась от дверного проёма, сделала пару шагов вперёд. — Это выглядит как история о том, как человек, нанятый для одной работы, увидел нечто большее. Я была нанята Реджиной для сбора информации о мистере Голде в связи с его давлением на неё. В процессе работы я узнала Генри. И… всё стало личным. Мои чувства к Реджине и её сыну — настоящие. А деятельность Коры и Голда — преступна. Мы начали собирать доказательства, они это почуяли и перешли в наступление. Всё просто. — Даже слишком просто, — парировала Рейес. Её острый взгляд сверлил Эмму. — Ваши «доказательства». Фотографии ночных поставок. Плата с непонятным символом. Показания нескольких местных жителей. Всё это косвенные улики. И всё это можно трактовать по-разному. Особенно на фоне вашего стремительного восхождения по социальной лестнице. В её тоне звучало откровенное недоверие. Джонс же следил за диалогом, склонив голову набок, как учёный, наблюдающий за интересным экспериментом. — Что вы хотите сказать, агент? — холодно спросила Реджина. — Что мисс Свон всё подстроила? Что она в сговоре с моей матерью? — Мы не хотим ничего сказать, мы хотим понять, — поправил её Джонс. Он открыл портфель, достал несколько файлов. — Поэтому мы предлагаем следующее. Мы разделимся. Агент Рейес побеседует с мисс Свон отдельно. Я — с вами. Это стандартная процедура, позволяющая сверить показания и получить более полную картину. Это был не вопрос. Это было вежливое объявление. Сердце Эммы упало. Разделение — классический приём, чтобы найти нестыковки в легенде. Их история была правдой, но не полностью. Им нужно было идеально синхронизироваться за секунды, без возможности перемолвиться словом. Реджина встретилась с ней взглядом. В её глазах мелькнула тревога, но также и уверенность: Выдержим. Она едва заметно кивнула. — Конечно, — сказала Реджина агентам, поднимаясь. — Можете воспользоваться библиотекой, она будет за дверью справа, через холл. Эмма, проводи агента Рейес. Агент Рейес встала и жестом пригласила Эмму пройти. Её улыбка была холодной и безжизненной. Библиотека, с запахом старой бумаги и кожи, оказалась теперь холодной и безжизненной комнатой для допросов. Рейес выбрала кресло у окна, чтобы свет падал на лицо Эммы. Сама она осталась в тени. — Итак, мисс Свон, давайте начнём с начала. Как именно вы познакомились с мэром Миллс? В деталях, пожалуйста. И понеслось. Час, похожий на марафон по раскалённым углям. Вопросы сыпались, точные, пронзительные, выстроенные в логическую цепь. О деталях контракта. О первом визите в мэрию. О том, когда именно деловые отношения переросли в личные. О её встречах с Руби, с Марко. О том, что она знала о Коре до начала расследования. О её доступе к финансовым документам Реджины. Каждый ответ Эмма взвешивала, как на аптекарских весах, стараясь не отклоняться от линии, но и не звучать как записанная пластинка. Она чувствовала, как Рейес выискивает малейшую трещину, малейшее колебание. Тем временем в кабинете разворачивалась другая битва. Джонс вёл себя иначе — он был больше… созерцателем. Он расспрашивал Реджину не столько о событиях, сколько о мотивах. О её отношениях с матерью. О том, почему она так опасается Голда. О структуре власти в Сторибруке. Он задавал вопросы о городском бюджете, о муниципальных контрактах, которые могли бы быть интересны человеку вроде Голда. Он копал в сторону финансовых махинаций, видя в этом возможную почву для конфликта. — Мэр Миллс, вы говорите, что мистер Голд оказывал на вас давление. Какое именно? Физические угрозы? Шантаж? Или что-то более… изощрённое? Реджина, собрав всю свою волю в кулак, рисовала картину холодной войны: намёки, экономические рычаги, контроль над ключевыми городскими службами. Она говорила о своей борьбе за независимость города от теневого влияния. Это была правда, просто очищенная от мистической шелухи. И вот, после двух часов изнурительных бесед, их снова свели вместе в кабинете. Лица обоих агентов были непроницаемы. — Благодарим за сотрудничество, — сказал Джонс, собирая файлы. — У нас есть ещё несколько вопросов к другим. К вашей матери, мэр Миллс. К мистеру Голду. К шерифу Ханту. И к некоторым жителям Сторибрука. — И что дальше?» — спросила Реджина, вставая. Она пыталась сохранить достоинство, но усталость брала своё. — Дальше — расследование, — ответила Рейес. Она смотрела на них обеих, и в её взгляде Эмма прочитала не разгадку, а усилившееся подозрение. Они не поверили. Не до конца. — Мы рекомендуем вам не покидать город без уведомления. И, конечно, мы будем держать вас в курсе. Особенно в части, касающейся безопасности вашего сына. Они ушли так же стремительно, как и появились. Через окно Эмма увидела, как они сели в неприметный седан тёмного цвета и уехали, не оглядываясь. Грэм на секунду задержался у ворот, посмотрел на дом, потом сел в свою машину и последовал за ними. В кабинете воцарилась гробовая тишина. И только теперь, когда дверь закрылась за федералами, напряжение, сдерживаемое часами, вырвалось наружу. Реджина опустилась в кресло, закрыла лицо руками. Её плечи затряслись. — Боже, — прошептала она сквозь пальцы. — Они видят всё. Они видят, что мы врем. Не во всём, но в главном. Эмма подошла, села на край стола рядом с ней. Она хотела прикоснуться, обнять, но сдерживалась. Граница, установленная незавершённым поцелуем, всё ещё была болезненно реальна. — Они видят несоответствия. Но они не могут знать, в чём именно мы врем. Для них это всё — либо криминальный заговор, либо семейная драма с элементами мошенничества. Они ищут деньги, схемы, выгоду. Они не ищут… сказку. — А что, если они начнут искать именно её? — Реджина подняла на неё глаза. Они были красными от бессонной ночи и наконец вырвавшихся на свободу слёз. — Что, если Голд или Кора начнут подбрасывать им намёки? Странные артефакты? Что, если они покажут им ту самую книгу? Или… яблоню? — Тогда они сочтут их сумасшедшими, — попыталась успокоить её Эмма, но в её голосе не было уверенности. — Или… решат, что это часть какого-то сложного плана. Но они здесь не надолго. У них есть другие дела. Мы должны сделать так, чтобы их внимание сосредоточилось на криминальной, рациональной части. На том, что они могут понять и на основании чего могут предъявить обвинения. Она встала, начала расхаживать по кабинету, мозг работал лихорадочно. — Им нужен крючок. Большой, железный, технологический крючок. Та самая плата. Нам нужен независимый анализ, от эксперта со стороны, с именем и репутацией. Который скажет: «Да, это компонент для взлома систем видеонаблюдения, экспериментальный, несертифицированный». — И мы отдадим этот отчёт им. Добровольно. Покажем, что мы сотрудничаем. — А где мы найдём такого эксперта? Марко не подходит — он свой, его могут заподозрить в сговоре. — Руби, — сказала Эмма, останавливаясь. — У неё есть связи. За пределами города. Она говорила о знакомом, который разбирается в «железе». Нужно рискнуть. Связаться с ней. Сегодня. Они снова помолчали, обдумывая план. Он был рискованным. Но другого не было. — А пока… — Реджина взглянула на часы. Утро вступило в свои права. — Пока мы делаем то, что планировали. Звонок адвокату. Официальное заявление. И… готовимся к тому, что теперь за нами будут следить не только местные. Она подошла к окну. Напротив, в двух кварталах, припарковался тот самый тёмный седан. В нём было темно, но слабый красный огонёк — вероятно, от сигареты или камеры — время от времени вспыхивал в глубине салона. — Наружное наблюдение, — констатировала Эмма, подойдя к брюнетке. Они стояли плечом к плечу, глядя на невидимых врагов. — Значит, мы всё сделали правильно. Мы для них — интересны. Она повернула голову, посмотрела на профиль Реджины, освещённый утренним светом. Усталый, прекрасный, непокорный. И в этот момент, под прицелом федеральных агентов, после ночи ужаса и провалившегося поцелуя, Эмма поняла одну простую вещь. Она не хотела быть нигде, кроме как здесь. Рядом с ней. В самой гуще этого безумия. — Вместе, — тихо сказала Эмма, не для Реджины, а скорее для себя, закрепляя решение. Реджина услышала. Она не обернулась, но уголок её губ дрогнул в едва заметной, усталой, но настоящей улыбке. Её рука, висевшая вдоль тела, на миллиметр сместилась и коснулась тыльной стороны ладони Эммы. Легко. На долю секунды. — Вместе, — так же тихо ответила она. Их пальцы не сплелись. Это было не время для нежностей. Это было время готовиться к бою. Они были в одной лодке. Против Коры, против Голда, против проклятого города и теперь — против холодного, рационального мира, представленного агентами Джонсом и Рейес. И они пойдут до конца.