Брак по расчёту

Сторибрук просыпался медленно, нехотя, как человек, который знает, что день предстоит тяжёлый, и оттягивает неизбежное. Магазины на Мейн-стрит только открывались — владельцы выносили на тротуары рекламные щиты, подметали крыльцо, перекидывались ленивыми фразами с соседями. У кафе «У Бабушки» уже собралась небольшая очередь — постоянные клиенты, которые не представляли утро без её круассанов и кофе. Сквозь стекло Эмма увидела саму Бабушку, которая, несмотря на ранний час, стояла за стойкой и смотрела прямо на проезжающую машину. Их взгляды встретились на секунду, и Эмме показалось, что старуха чуть заметно кивнула. Ободряюще. Или прощально. — Она знает, — сказала Эмма. — Весь город знает, — ответила Реджина, не оборачиваясь. — В таких местах секретов не бывает. — И чью сторону поддерживает город? — Сторибрук всегда встает на сторону тех, кто платит. А моя мать платит щедро. Генри на заднем сиденье молчал, уткнувшись в книгу. Но Эмма видела, что он не читает — взгляд его скользил по страницам, не задерживаясь, пальцы машинально теребили край обложки. Он боялся. Имел право. Но молчал, потому что знал: сегодня его страх — это роскошь, которую никто не может себе позволить. — Как ты? — тихо спросила Эмма, обернувшись к нему. — Нормально, — ответил он, не поднимая глаз. — Не обманывай. — Прости. — Ничего. Я понимаю, ты нервничаешь. Но перед судьёй — ни слова неправды. Помнишь, о чём мы говорили? Генри поднял голову. Его глаза, тёмные, серьёзные, смотрели на Эмму с такой особенной детской прямотой, что она еле сдерживала слёзы умиления. — Я буду самым скучным, самым обычным мальчиком на свете, — сказал он. — Буду говорить про школу, футбол, Бэнжи. Никаких дверей, снов, города, существующего как самостоятельный живой организм. — Умница. — А если они спросят про тебя? Они же будут спрашивать, как я к тебе отношусь. Что я думаю о том, что ты живёшь с нами. Эмма почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она сглотнула, заставляя себя дышать ровно. — А что ты думаешь? Генри посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл глаза на мать, на её затылок, на прямую спину, на руки, сжимающие руль. — Я думаю, что мама перестала плакать, — сказал он просто. — Раньше она плакала по ночам. Я слышал. А теперь нет. В машине повисла тишина. Такая густая, что она как будто была чем-то вроде эфира, проникающего в каждую клеточку тела. Реджина не обернулась, но Эмма увидела, как дрогнули её пальцы на руле. — Спасибо, Генри, — сказала она наконец, и голос её прозвучал глухо, сдавленно. — Это… это самое лучшее, что ты мог сказать. — Это правда, — ответил он. — Я же обещал не обманывать.

***

Здание окружного суда возникло перед ними неожиданно, хотя Эмма следила за дорогой и видела его за два квартала. Оно словно вырастало из серого утреннего тумана, материализуясь постепенно, этаж за этажом, колонна за колонной, пока не нависло над Парк-авеню всей своей массивной, давящей громадой. Построенное в начале двадцатого века, это монументальное здание должно было внушать гражданам благоговение перед законом — и справлялось с этой задачей блестяще. Серый гранит, из которого сложили стены, за сто лет почти не изменил цвета — разве что стал чуть теплее, впитав в себя выхлопные газы и дожди. Высокие узкие окна напоминали бойницы средневековой крепости — света они давали мало, зато создавали ощущение неприступности. Массивные дубовые двери с бронзовыми ручками, отполированными до блеска тысячами прикосновений, казались вратами в иной мир. Над входом, в треугольном фронтоне, застыла каменная Фемида. Её лицо, выветренное временем, потеряло чёткость черт, но повязка на глазах и весы в руках читались отчётливо. Кто-то давний, безвестный, судя по всему, пытался пририсовать ей усы — следы стёртой краски всё ещё виднелись на щеке. У подножия каменной лестницы уже толпились люди. Эмма насчитала не меньше двух десятков — местные репортёры с блокнотами и диктофонами, пара операторов с камерами на плечах, несколько знакомых лиц из городской администрации, зеваки, пришедшие поглазеть на бесплатное представление. И отдельно, чуть в стороне, небольшая группа, одетая с той особенной, неброской дороговизной, которая выдаёт людей, привыкших к тому, что мир вертится вокруг них. В центре группы, как жемчужина в раковине, стояла Кора. Она была одета в костюм цвета слоновой кости — мягкий, струящийся, из ткани, которая переливалась на свету перламутром. Жакет, расшитый изящной нитью контрастного цвета, сидел на ней как влитой, подчёркивая талию и скрадывая возраст. Юбка, чуть ниже колена, открывала изящные щиколотки в туфлях на невысоком, но идеально подобранном каблуке. На шее — нитка жемчуга, крупного, с тёплым блеском, который бывает только у настоящих камней, проживших в шкатулке не одно десятилетие. Волосы старшей Миллс, уложенные в мягкие волны, обрамляли лицо, делая его моложе и беззащитнее. Макияж — безупречный, но неброский: чуть подведённые светлым карандашом глаза, чуть тронутые румянами скулы, губы, слегка намазанные прозрачным блеском. Она выглядела как женщина, которая пришла на светский раут, а не в суд отбирать внука у дочери. Рядом с ней, чуть позади, застыл адвокат — мужчина лет пятидесяти, в идеально скроенном тёмно-сером костюме, с лицом, не выражающим ровным счетом ничего. Такие лица Эмма видела в залах суда десятки раз — профессиональная холодность, за которой может скрываться что угодно: от скуки до злорадства. По бокам — двое молодых людей в таких же дорогих, но менее выразительных костюмах, помощники, готовые в любую секунду подать нужную бумагу или поднести воды. Кора улыбнулась — деланной, материнской, всепонимающей улыбкой, от которой у Реджины всегда сводило скулы. В ней не было тепла. Было только утверждение: я сильнее и опытнее, я выиграю. Она чуть наклонила голову, словно приветствуя дочь, и этот жест, исполненный фальшивого благородства, подействовал на Эмму как красная тряпка на быка. — Зараза, — выдохнула она сквозь зубы. — Тише, — одёрнула Реджина, хотя её собственные пальцы, сжимающие руль, побелели от напряжения. — Не доставляй ей удовольствия. Она хочет, чтобы мы злились. Чтобы ошибались. Она заглушила двигатель. На несколько секунд в машине воцарилась полная тишина — даже Генри перестал дышать. — Выходим, — сказала Реджина. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя, заставляя собраться. Эмма глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются запахом осени, выхлопных газов и какого-то особенного, ни на что не похожего аромата, который всегда витает у зданий суда — смесь старой бумаги и человеческого страха. Репортёры оживились. Камеры развернулись в их сторону, защёлкали затворы, посыпались вопросы: — Мэр Миллс, есть ли у вас комментарии? — Правда ли, что ваша мать требует лишить вас родительских прав? — Мисс Свон, как вы можете охарактеризовать ваши отношения с Генри Миллсом? Реджина шла, не останавливаясь, не отвечая, глядя прямо перед собой. Её лицо было бесстрастным, скрывая всё: боль, страх, ярость, надежду. Свон прикрывала её сбоку, одной рукой сжимая локоть брюнетки, другой — руку Генри. Мальчик шёл между ними, маленький, но прямой, как струна, и на лице его не было страха — только особенная, детская сосредоточенность, которая бывает у детей, когда они играют во взрослых. У подножия лестницы их ждал Лео — адвокат Реджины, мужчина лет шестидесяти с усталым, но ещё острым взглядом и седеющими висками. На нём был костюм, который помнил и лучшие времена, но сидел всё ещё вполне прилично. В руках он сжимал потёртый коричневый кожаный портфель, набитый бумагами. — Реджина, — кивнул он, подходя. — Эмма. Генри. — Он присел на корточки перед мальчиком, заглянул ему в глаза. — Ты готов? — Да, — ответил Генри твёрдо. — Там будут задавать вопросы. Много вопросов. Некоторые могут показаться странными или обидными. Твоя задача — говорить правду. Только правду. Но не больше, чем спрашивают. Понимаешь? — Как в полиции? — Как в полиции. — Лео усмехнулся уголком рта. — Только здесь вместо наручников — скука и бумажки. Генри кивнул серьёзно. Лео поднялся, обменялся взглядом с Реджиной. — Судья Спенсер, — сказал он тихо, почти не разжимая губ. — Ты знаешь его репутацию. — Знаю. — Он не друг нам. — Я знаю, Лео. — У него с твоей матерью давние связи. Не официальные, но… — он поморщился, подбирая слово, — …устойчивые. — Я знаю. — Тогда ты знаешь, что сегодня нам придётся выложить всё. Каждую улику, каждое показание, каждую зацепку. И надеяться, что этого хватит. Реджина посмотрела на здание суда, на колонны, на Фемиду с облупившейся краской на щеке. — Хватит, — сказала она. — Должно хватить.

***

Внутри здание оказалось именно таким, как и обещала архитектура: высокие потолки, мраморные полы, тяжёлые дубовые двери с табличками «Только для персонала» и «Вход воспрещён». Пахло здесь так же, как пахло во всех судах мира, трудно определимым запахом напряжения и ожидания, который оставляет после себя человеческое горе. Они поднялись на второй этаж. Коридор был длинным, освещённым редкими лампами дневного света, которые гудели ровно и монотонно, создавая звуковой фон, от которого через полчаса начинала болеть голова. Вдоль стен тянулись деревянные скамьи — такие же старые, как и само здание, с продавленными сиденьями и стёртыми подлокотниками. На них уже сидели люди. Дверь в зал заседаний была закрыта. Рядом с ней, на маленьком столике, стояла табличка: «Судья Спенсер. Дело № 2347/2023. Миллс против Миллс». Реджина остановилась перед этой дверью, и Эмма вдруг поняла, что никогда не видела её такой напряжённой. Реджину Миллс, которая могла одним взглядом заставить замолчать целый зал на заседании городского совета, вела переговоры с самыми жёсткими оппонентами и выходила победительницей. Человека, который — Эмма знала это точно — боялся только одного: потерять сына. — Эй, — тихо сказала Эмма, мягко касаясь её руки. — Мы справимся. Реджина обернулась. В её глазах, тёмных и глубоких, плескалось что-то такое, от чего у Эммы перехватило дыхание. Не страх. Не отчаяние. Что-то другое, чему она не могла подобрать названия. — Знаешь, — сказала Реджина чуть слышно, — я всю жизнь строила планы. На каждый день, на каждый час, на каждую минуту. Я думала, что если всё контролировать, ничего плохого не случится. А потом появилась ты. — И что? — И я поняла, что самый лучший план — это когда его нет. Когда есть только ты и я. И Генри. И этот дурацкий город. И океан, который ждёт, когда я наконец разуюсь. Эмма смотрела на неё и думала: Боже мой, как же я люблю тебя. Как же я буду ненавидеть себя, если сегодня мы проиграем. — Океан подождёт, — сказала она. — Он никуда не денется. — А ты? — И я тоже. Реджина кивнула. Глубоко вздохнула, расправила плечи, поправила пиджак — и снова стала той Реджиной, которую знал город. Неприступной. Непобедимой. И только Эмма видела, как дрожат её пальцы, сжимающие ручку двери. — Пошли, — сказала она. Дверь открылась.

***

Зал суда оказался именно таким, каким его показывают в фильмах, — и одновременно совершенно другим. Высокие потолки, тяжёлые люстры, скамьи для публики, отделённые невысоким барьером. Столы для сторон обвинения и защиты — два длинных, полированных до блеска стола, за которыми уже сидели люди. Скамья присяжных — пустая, потому что в делах об опеке присяжных не было. И в центре, на возвышении, — судейское кресло, массивное, резное, обитое тёмно-бордовой кожей. В этом кресле сидел судья Спенсер. Эмма видела его фотографии в газетах, но в жизни он производил совсем другое впечатление. Не старый, нет — лет пятидесяти, с густой сединой, аккуратно зачёсанной назад, и тяжёлым, волевым подбородком. Очки в тонкой золотой оправе сидели на переносице идеально, не сползая, не давя. Мантия — чёрная, с шёлковыми отворотами — лежала на плечах как влитая, придавая фигуре монументальность. Глаза у него были светлые, почти бесцветные, и когда он переводил взгляд с одного лица на другое, казалось, что он видит насквозь — все тайны, страхи, ложь. — Прошу садиться, — сказал он голосом, не терпящим возражений. Голосом человека, привыкшего, что его слово — закон. Реджина и Эмма заняли места за столом защиты. Лео уже раскладывал бумаги, раскрывал папки, готовил аргументы. Генри усадили рядом, с книгой, под присмотром специального сотрудника — по правилам, ребёнок не мог находиться в зале во время слушаний, но должен был быть доступен для беседы с судьёй в отдельном кабинете. За другим столом, футах в двадцати от них, сидела Кора. Её адвокат — выпендрежник в сером костюме — что-то тихо говорил ей, склонившись к уху. Она слушала, чуть наклонив голову, и на её губах играла лёгкая, едва заметная улыбка. Было видно, она знает, чем кончится спектакль, и наслаждается последними минутами неведения зрителей. — Слушание по делу об опеке над несовершеннолетним Генри Миллсом объявляется открытым, — произнёс судья Спенсер, и его голос, усиленный акустикой зала, прозвучал как раскат грома, заставив всех находящихся в зале невольно вздрогнуть. — Стороны готовы? — Мы готовы, ваша честь, — ответил адвокат Коры, поднимаясь. Его голос был гладким, маслянистым, как дорогой коньяк. — Мы готовы, ваша честь, — сказал Лео, тоже вставая. Голос прозвучал устало, но твёрдо. Судья Спенсер перевёл взгляд на Реджину. На секунду их глаза встретились, и в этом взгляде не было ни сочувствия, ни враждебности. Только холодное, профессиональное любопытство. Ну, давай, покажи мне, на что ты способна. — Тогда начнём, — сказал он. — Слово предоставляется стороне истца. Адвокат Коры откашлялся, поправил галстук и начал. — Ваша честь, мы собрались здесь сегодня по очень печальному поводу. Речь идёт о судьбе ребёнка, который оказался заложником амбиций своей матери и пагубного влияния постороннего лица с криминальным прошлым. Моя клиентка, Кора Миллс, бабушка несовершеннолетнего, на протяжении многих лет была единственным стабильным фактором в его жизни. Она обеспечивала его материально, участвовала в воспитании, была рядом в трудные моменты. И сейчас, когда Генри оказался в эпицентре скандала, когда его психическому здоровью угрожает опасность, она просит суд защитить его права. Он говорил гладко, уверенно, и каждое его слово ложилось на тишину зала, как плоский камешек на воду, расходясь кругами. Реджина слушала, и внутри неё поднималась холодная, тяжёлая волна ярости. Всё было ложью. Каждое слово. Каждая интонация. И эту ложь сейчас, здесь, в этом священном месте, пытались выдать за правду. — В подтверждение нашей позиции, — продолжал адвокат, — мы представляем суду ряд документов. Во-первых, заключение независимой психиатрической экспертизы, проведённой доктором Лэнсом, специалистом с двадцатилетним стажем. В нём подробно анализируется психологический портрет мисс Эммы Свон, составленный на основе её медицинских записей из детских учреждений, показаний бывших воспитателей и ряда других материалов. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Во-вторых, мы представляем записи разговоров, свидетельствующих о том, что мэр Миллс сознательно вводила в заблуждение органы опеки относительно своего брака, который, как мы намерены доказать, был фиктивным и заключённым исключительно с целью повлиять на исход данного дела. Эмма почувствовала, как Реджина рядом с ней все больше напрягается, превращаясь в натянутую струну, которая вот-вот порвётся. Её пальцы, лежащие на столе, сжались в кулак. — И в-третьих, — адвокат Коры извлёк из папки тонкую стопку бумаг, — мы представляем показания свидетелей, подтверждающих, что несовершеннолетний Генри Миллс в последнее время стал замкнутым, тревожным, у него наблюдаются нарушения сна и странные высказывания, которые могут свидетельствовать о психологическом давлении. Судья Спенсер взял документы, бегло просмотрел, отложил в сторону. — У стороны защиты есть возражения? — спросил он, глядя на Лео. Лео поднялся. Он был более пожилым, уставшим, чем его оппонент, но в его глазах горел тот особенный огонь, который бывает у людей, много лет проработавших в судах и видевших всякое. — Возражения есть, ваша честь, и существенные. — Он говорил медленно, веско, каждое слово ставя на место, словно методично собирал пазл. — Во-первых, так называемая «независимая психиатрическая экспертиза» мисс Свон была проведена на основании документов, добытых, мягко говоря, не вполне законным путём. Более того, доктор Лэнс — давний знакомый семьи Миллс и неоднократно консультировал миссис Кору Миллс по вопросам, не имеющим отношения к психиатрии. Мы настаиваем на признании этого заключения недопустимым доказательством. Судья Спенсер слушал, не меняясь в лице. Только его тонкие, длинные пальцы, лежащие на столе, чуть заметно постукивали по полированной поверхности. — Во-вторых, — продолжал Лео, — записи разговоров, на которые ссылается сторона истца, были получены с нарушением федерального законодательства о прослушке. Мы требуем исключить их из материалов дела. — В-третьих, так называемые «показания свидетелей» — это слухи, сплетни и домыслы, не подкреплённые ни единым фактом. Ни один из этих свидетелей не проживал в доме мэра Миллс и не наблюдал за ребёнком в течение длительного времени. Он сел. Адвокат Коры тут же вскочил: — Ваша честь, сторона защиты пытается уйти от сути дела! У нас есть достаточно доказательств того, что ребёнок находится в опасности, и мы настаиваем на их рассмотрении! По залу заседаний пробежала волна шепота. — Тишина в суде, — сказал судья Спенсер, и голос его прозвучал как удар хлыста. — Я сам решу, что рассматривать, а что нет. Он снял очки, протёр стёкла платком, снова водрузил на нос. В зале теперь стояла такая тишина, что было слышно, как гудит лампа дневного света под потолком. — Сторона защиты вызывает первого свидетеля, — сказал Лео, поднимаясь. — Кого именно? — спросил судья. — Мэра Реджину Миллс. Реджина встала. Эмма сжала её руку под столом — быстро, ободряюще. Брюнетка ответила таким же быстрым пожатием и шагнула к свидетельской трибуне. Она шла через зал, и каждый шаг отдавался эхом в тишине. Кора смотрела на неё не отрываясь, и в её взгляде было только холодное, оценивающее любопытство хищника, наблюдающего за жертвой, которая скоро угодит в капкан. Реджина поднялась на трибуну, положила руку на Библию. — Клянётесь ли вы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, перед лицом Господа и людей? — спросил секретарь. — Клянусь, — ответила Реджина, и голос её не дрогнул. Она села. Лео подошёл ближе, встал так, чтобы видеть и её, и судью. — Мэр Миллс, — начал он, — расскажите суду, при каких обстоятельствах вы познакомились с мисс Эммой Свон. Реджина глубоко вздохнула. — Я наняла её, — сказала она. — Как частного детектива. Для расследования деятельности мистера Голда, который, по моим подозрениям, вёл незаконный бизнес на территории города. — И это было единственной причиной? — Нет. — Реджина помолчала. — Была и другая причина. Моя мать, Кора Миллс, угрожала мне. Она хотела отобрать у меня сына, используя тот факт, что я одинока и, с её точки зрения, не могу обеспечить ему полноценную семью. Я боялась. И я сделала то, что делала всегда, — попыталась проконтролировать ситуацию. — Проконтролировать — каким образом? — Я предложила Эмме фиктивный брак. По залу вновь прокатился шёпот. Судья Спенсер поднял руку, призывая к тишине. — Фиктивный брак? — переспросил Лео, хотя знал ответ. Это был классический приём — дать свидетелю самому объяснить ситуацию, чтобы снять обвинения в утаивании. — Да. — Реджина выпрямилась. — Я предложила ей деньги и официальный статус в обмен на создание видимости семьи. Чтобы моя мать не могла использовать против меня мой семейный статус. — И мисс Свон согласилась? — Согласилась. — А сейчас? — Лео сделал паузу. — Ваш брак всё ещё фиктивен? Реджина посмотрела на Эмму. Та сидела за столом защиты, напряжённая, бледная, сжав руки так, что кожа на костяшках отливала бледно-желтым. Их глаза встретились: боль, обещания, страх за Генри и их общее будущее и...непередаваемая любовь и решимость, которая казалось, была единственным, что удерживало обеих от того, чтобы поддаться эмоциям и рухнуть под их грузом. — Нет, — сказала Реджина твёрдо. — Сейчас наш брак реален. Во всех смыслах. На этот раз шепот стал еще громче. — Можете объяснить суду, что изменилось? — Всё. — Реджина улыбнулась — чуть заметно, одними уголками губ. — Я полюбила её. А она — меня. И моего сына. Генри — наш ребёнок. Не только мой. Наш. Адвокат Коры нетерпеливо выпалил, снова не усидев на месте: — Ваша честь, это не имеет отношения к делу! Свидетель пытается манипулировать чувствами суда! — Сядьте, — бросил судья Спенсер, не глядя на него. — Продолжайте. Лео кивнул Реджине. — Расскажите суду о вашей матери, — сказал он. — О Коре Миллс. О её роли в вашей жизни и жизни вашего сына. Реджина перевела взгляд на Кору. Та сидела неподвижно, как статуя, только пальцы, сжимающие сумочку, чуть заметно дрожали. — Моя мать, — начала Реджина, и голос её зазвучал по-другому — холодно, отстранённо, как будто она говорила о чужом человеке, — всегда хотела контролировать мою жизнь. С детства. И у неё это получалось. Каждый мой шаг, каждое решение, каждый выбор — всё должно было проходить через неё. Я думала, это забота. Потом поняла — это власть. И чрезмерный контроль, который с каждым годом душил меня всё больше. — Власть над чем? — Надо мной. Над моими решениями. Над моим будущим. А когда я вышла из-под контроля, вышла замуж, родила Генри, она перенесла своё внимание на него. — Реджина помолчала. — Она никогда не любила меня. Она любила возможность мной управлять. И Генри для неё — та же возможность. — Ваша честь! — взорвался адвокат Коры. — Это клевета! У стороны защиты нет никаких доказательств этих чудовищных обвинений! — У нас есть, — вмешался Лео. Он подошёл к столу, взял тонкую папку и протянул судье. — Ваша честь, позвольте представить суду документы, имеющие прямое отношение к делу. Судья Спенсер взял папку, раскрыл, пробежал глазами первые страницы. Его лицо оставалось бесстрастным, но что-то в его взгляде изменилось — может быть, тень удивления, может быть, интереса. Точно нельзя было сказать. — Что это? — спросил он. — Это копия банковской выписки со счёта «СтивенсЭндКо», компании, принадлежавшей покойному Ричарду Стивенсу, первому мужу Коры Миллс. — Лео говорил чётко, каждая формулировка подводила к следующей, не оставляя места для сомнений в точности этих данных. — Дата перевода — 12 марта 1978 года. Сумма — двести пятьдесят тысяч долларов. Получатель — личный счёт Коры Стивенс, тогда ещё не Миллс. Два дня спустя, 14 марта 1978 года, Ричард Стивенс был найден мёртвым в своём доме. Официальная причина смерти — сердечный приступ. В зале повисла мёртвая тишина. Эмма видела, как побелело лицо Коры — впервые за всё это время её маска дала трещину. Она не просто изменилась в лице, выглядело так, как будто на сцене её импровизированного театра резко опустили занавес. — Ваша честь, — адвокат Коры вскрикнул так, как будто высказывание оскорбило его лично, — это возмутительно! Сторона защиты пытается ввести в дело об опеке совершенно посторонние обстоятельства, не имеющие к делу никакого отношения! — Ещё как имеющие, — возразил Лео. — Потому что эти обстоятельства характеризуют личность истца, её методы достижения целей и её отношение к членам собственной семьи. Если Кора Миллс способна на убийство супруга ради денег, то на что она способна ради контроля над внуком? — Это не доказательство! — не унимался адвокат. — Это намёки, домыслы, слухи! — Это банковская выписка, — спокойно сказал Лео. — И показания свидетеля, который готов подтвердить, что Кора Миллс обращалась к нему за юридической консультацией незадолго до смерти мистера Стивенса и вела себя крайне подозрительно. Судья Спенсер поднял руку, призывая к тишине. Он смотрел на Кору долгим, тяжёлым взглядом, который не сулил ничего хорошего. — Миссис Миллс, — сказал он, — вам есть что сказать по этому поводу? Кора медленно поднялась. Её лицо снова стало спокойным, маска вернулась на своё законное место, но Эмма видела, как подрагивает её рука, сжимающая спинку стула. — Это ложь, ваша честь, — сказала она голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. — Грязная, подлая ложь, которую моя дочь придумала, чтобы отвести внимание от своих собственных преступлений. У неё нет никаких доказательств, только намёки и инсинуации. — У нас есть свидетель, — повторил Лео. — Сэмюэль Голдман, адвокат, который представлял интересы компании «СтивенсЭндКо» в 1978 году. Он жив, и его показания могут пролить свет на обстоятельства смерти Ричарда Стивенса. — Этот человек страдает деменцией! — выкрикнул адвокат Коры. — Его показания не могут быть приняты судом! — Мы можем предоставить медицинское заключение о том, что в моменты ясности он адекватен и способен давать показания, — возразил Лео. — И он готов приехать в суд, если потребуется. — Слушание откладывается на два часа, — сказал Спенсер после затяжной паузы. — Мне нужно изучить представленные документы. Сторонам явиться в четырнадцать ноль-ноль. Свободны. Он встал и вышел из зала, не оглядываясь.

***

В коридоре было душно, несмотря на открытые окна. Эмма прислонилась к стене, чувствуя, как бешено колотится сердце. Рядом стояла Реджина, бледная, но на удивление спокойная. Генри сидел на скамье, листая книгу, но Эмма видела, что он не читает — его взгляд скользил по страницам, не задерживаясь, как в машине до этого. Кора вышла из зала в сопровождении адвоката. На секунду их взгляды встретились — и в её глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только холодная, расчётливая злоба. Она подошла ближе, остановилась в двух шагах. — Ты думаешь, это что-то изменит? — спросила она тихо, чтобы никто, кроме них, не слышал. — Какая-то древняя бумажка, слова выжившего из ума старика? — Изменит, мама, — ответила Реджина так же тихо. — Это покажет всем, кто ты есть на самом деле. — Я та, кто вырастил тебя. Я та, кто дала тебе всё. — В голосе Коры впервые проскользнула настоящая, живая эмоция — обида? горечь? — А ты… ты предала меня. Ради кого? Ради этой… проходимки с улицы? — Ради себя, — сказала Реджина. — Ради сына. Ради правды. Кора усмехнулась — криво, зло. — Правда, — повторила она. — Ты понятия не имеешь, что такое правда, девочка моя. Ты живёшь в сказке, которую сама себе придумала. А когда сказка рухнет, ты придёшь ко мне. Она развернулась и пошла по коридору, цокая каблуками по мраморному полу. Её спина была прямой, как струна. Реджина смотрела ей вслед, и Эмма видела, как дрожат её руки. — Всё хорошо, — сказала она, касаясь её локтя. — Ты справилась. — Это не конец, — ответила Реджина. — Это только начало. — Я знаю. Но я с тобой. Реджина повернулась к ней. В её глазах стояли слёзы — непролитые, но уже близкие. — Ты даже не представляешь, как много для меня значат эти слова, — прошептала она. — Представляю. — Эмма взяла её руку, сжала пальцы. — Потому что для меня они значат то же самое. Генри поднял голову от книги и посмотрел на них. На его лице, серьёзном и сосредоточенном, появилось что-то похожее на улыбку. — Мама, — сказал он, — а можно, когда всё закончится, мы поедем на океан? Все вместе? Реджина посмотрела на Эмму. Та кивнула. — Можно, — ответила Реджина. — Обязательно поедем.

***

Два часа ожидания растянулись в бесконечность. В коридоре второго этажа было душно, воздух, как будто отказывался поступать, пока не был вынесен вердикт. Холодный и свежий, он, казалось, не мог пробиться сквозь невидимую преграду, отделяющую этот мир — мир закона, бумаг и выверенных формулировок — от всего остального. Эмма сидела на неудобной деревянной скамье, прислонившись спиной к прохладной стене, и наблюдала за происходящим сквозь полуприкрытые веки. За те годы, что она провела в бегах, в приютах, на улицах, а потом в дешёвых мотелях и офисах страховых компаний, она научилась одному важному искусству — ждать. Ждать, когда откроется дверь, когда придёт ответ, когда закончится ночь. Ждать и не сходить с ума. Рядом сидела Реджина. Она не прислонялась к стене — спина прямая, руки сложены на коленях, взгляд устремлён в одну точку на противоположной стене. Только пальцы, чуть заметно сжимающие край пиджака, выдавали напряжение. Она напоминала Эмме натянутую тетиву — ещё немного, и лопнет. Генри устроился на скамье напротив, положив голову на подтянутые к груди колени и обхватив их руками. Книга про динозавров валялась рядом, раскрытая на странице с трицератопсом, но мальчик не смотрел на неё. Он смотрел на мать и на Эмму, и в его взгляде читалось что-то такое, на что Эмма не могла смотреть без боли — слишком взрослое понимание, слишком тяжёлая для его лет мудрость. Лео стоял у окна, разговаривая по телефону. Его голос, приглушённый расстоянием, доносился обрывками: «…да, я понимаю… нет, это недопустимо… я настаиваю…». Он уже снял пиджак, галстук был ослаблен, рубашка в некоторых местах потемнела от пота — хотя в коридоре было скорее прохладно, чем жарко. — Кофе? — раздался голос откуда-то сбоку. Эмма подняла голову. Перед ней стоял Джонс. Не в служебном костюме, а в тёмно-синей куртке и джинсах — видимо, приехал инкогнито, не привлекая внимания. В руках он держал два пластиковых стаканчика с дымящимся содержимым. — Ты как здесь? — удивилась Эмма. — Есть у меня один знакомый в аппарате суда, — усмехнулся Джонс, протягивая ей кофе. — Держи. Третья чашка за сегодня? — Четвёртая. — Эмма неутешительно усмехнулась, взяла стаканчик, обожгла пальцы, но не выпустила. — Спасибо. Джонс кивнул и присел на корточки перед Генри. — Привет, чемпион, — сказал он тихо. — Как ты? — Нормально, — ответил Генри, поднимая голову. — Точно? — Почти. — Это нормально, ты держишься молодцом. — Джонс протянул ему маленький шоколадный батончик, который извлёк из кармана куртки. — Держи. У меня дочка примерно твоего возраста. Она говорит, что шоколад помогает, когда страшно. Генри взял батончик, повертел в руках, словно взвешивая, потом спрятал в карман. — Спасибо, — сказал он серьёзно. — Я съем потом. Когда всё закончится. — А ты сообразительный, — одобрительно кивнул Джонс, поднимаясь. Он перевёл взгляд на Реджину. Та смотрела на него с тем особенным выражением, которое Эмма определяла как смесь благодарности, настороженности и надежды. — Есть новости? — спросила Реджина. — Да, — ответил Джонс, понижая голос. — Плохие: Этот подлец… простите, Спенсер, действительно тесно связан с вашей матерью. Я пробил его финансовые отчёты за последние пять лет — три крупных пожертвования на его предвыборную кампанию от фондов, которые контролирует Кора. Через подставных лиц, конечно, но следы есть. — А хорошие? — Сегодня утром я передал эти материалы в отдел внутренних расследований судебного департамента. Анонимно, через третьи руки. Если Спенсер узнает, что его проверяют, он будет осторожнее. Возможно, даже чересчур. — То есть он может вынести решение в нашу пользу, чтобы отвести от себя подозрения? — Или может затянуть процесс, чтобы выиграть время. — Джонс пожал плечами. — Судьи — они как кошки. Никогда не знаешь, куда прыгнут. Миллс кивнула, обдумывая информацию. Свон смотрела на неё и видела, как за этими спокойными, сосредоточенными глазами работает механизм — просчитываются варианты, взвешиваются риски, выстраиваются новые линии защиты. — Спасибо, агент Джонс, — сказала Реджина наконец. — Вы делаете для нас больше, чем мы вправе ожидать. — Я делаю это не для вас, — честно ответил Джонс. — Я делаю это для себя. Чтобы потом, лет через двадцать, не просыпаться по ночам с мыслью, что я мог что-то изменить и не стал. Он посмотрел на часы. — Мне пора. Рейес уже начала подозревать, что я слишком часто отлучаюсь по личным делам. Если что — звоните. Он развернулся и быстро пошёл по коридору, растворившись в полумраке у лестницы. Эмма проводила его взглядом. Странный человек, этот Джонс. Слишком правильный для продажного мира федералов, слишком неправильный для того, чтобы вписаться в систему. Она всё ещё не решила, можно ли ему доверять полностью. Но сегодня, здесь, он был на их стороне — и это было главное. — Десять минут, — раздался голос секретаря суда, полной женщины в строгом сером платье, которая появилась в конце коридора. — Сторонам приготовиться. Реджина встала. Эмма поднялась следом. Генри тоже спрыгнул со скамьи, прижимая к груди книгу. — Ты как? — спросила Эмма у Реджины, касаясь её руки. — Как человек, который сейчас пойдёт на казнь, — ответила та, и в её голосе проскользнула горькая усмешка. — Или на помилование. Пока неясно. — Это будет освобождение, — твёрдо сказала Эмма. — Я знаю. — Откуда? — Сердцем чувствую. Реджина посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом. Потом, не говоря ни слова, взяла её лицо в ладони и поцеловала — быстро, крепко, отчаянно. Прямо в коридоре, перед дверью в зал суда, на глазах у секретаря и нескольких зевак. — Мы сможем, — сказала она, отрываясь. — Несомненно, — согласилась Эмма.

***

В зале ничего не изменилось — те же тяжёлые люстры, дубовые панели, портрет президента на стене, глядящий на происходящее с выражением вечной, нечеловеческой скуки. Только свет стал другим — солнце поднялось выше, и теперь его лучи пробивались сквозь высокие окна, ложились на пол длинными золотыми полосами, в которых танцевали пылинки. В этом даже могла бы быть доля романтики, если бы не такие прескверные обстоятельства. Судья Спенсер уже сидел на своём месте. Лицо его было непроницаемо, как у статуи, только пальцы, лежащие на столе, всё также, чуть заметно барабанили по полированной поверхности — единственный признак нетерпения или, может быть, волнения. Стороны заняли свои места. Кора сидела за своим столом, прямая, как копьё, её светлый костюм выделялся на фоне тёмной мебели, как маяк. Рядом с ней адвокат что-то быстро писал в блокноте, с тревогой поглядывая на часы. Он явно нервничал всё больше с каждой минутой. Помощники перекладывали бумаги с таким видом, будто от этого зависела судьба человечества. Реджина села, положила руки на стол. Эмма опустилась рядом, чувствуя, как под рёбрами колотится сердце. Лео раскрыл папку, пробежал глазами по документам, кивнул сам себе. — Слушание продолжается, — объявил судья Спенсер, и его голос не казался более усталым, чем до двухчасового перерыва. — Сторона защиты вызывала свидетеля. Мэр Миллс, вы готовы продолжить? — Да, ваша честь, — ответила Реджина, поднимаясь. Она снова подошла к свидетельской трибуне. На этот раз её лицо было спокойнее — может быть, потому что самое страшное уже случилось, может быть, потому что впереди была только битва, а биться она умела. — Мэр Миллс, — начал Лео, подходя ближе, — вы предоставили суду банковскую выписку, датированную мартом 1978 года. Можете объяснить, какое отношение этот документ имеет к сегодняшнему заседанию? — Прямое, — ответила Реджина. — Моя мать, Кора, на протяжении многих лет представляла себя как заботливую бабушку, которая печётся исключительно о благе внука. Этот документ показывает, что она способна на нечто совсем иное. — Адвокат истца возражает! — нервно заявил адвокат Коры. — Сторона защиты пытается оклеветать мою клиентку, используя документ, не имеющий к делу никакого отношения! — Возражение отклоняется, — спокойно сказал судья Спенсер, На секунду его лицо отразило что-то, отдалённо напоминающее интерес. — Продолжайте. Адвокат сел, бросив быстрый взгляд на Кору. Та сидела неподвижно, но на лбу стала еле заметно пульсировать жилка. — Мэр Миллс, — продолжал Лео, — расскажите суду, что вам известно об обстоятельствах смерти вашего отца, Генри Миллса старшего. Реджина глубоко вздохнула. — Мой отец умер, когда мне было пять лет. Я почти не помню его — только отдельные картинки: его руки, большие и тёплые, его голос, когда он читал мне сказки на ночь, запах табака и одеколона. Моя мать всегда говорила, что он умер от сердечного приступа. Это была официальная версия, и я никогда не сомневалась в ней. — А теперь? — А теперь у меня есть основания сомневаться. — Какие именно? Реджина посмотрела на Кору. Та смотрела в ответ — и в этом взгляде не было ничего, кроме холодной, расчётливой ненависти. — Во-первых, эта банковская выписка. Двести пятьдесят тысяч долларов, переведённые на счёт моей матери за два дня до смерти Ричарда Стивенса. По тем временам — огромные деньги. Компания , которой он владел, «СтивенсЭндКо», была на грани банкротства. Откуда взялись эти средства? Почему, мой отец и мистер Стивенс умерли по одной и той же причине, при этом, будучи связанными с моей матерью? — Это риторический вопрос? — вмешался адвокат Коры. — Или сторона защиты располагает конкретными доказательствами? — Располагает, — ответил Лео. — Мы вызываем следующего свидетеля. Майкл Голдман. В зале в очередной разпослышался шёпот. Кора дёрнулась, как от удара, но быстро взяла себя в руки. Дверь в конце зала открылась, и вошёл мужчина лет пятидесяти с небольшим, в строгом тёмном костюме, с портфелем в руке. Он был невысок, чуть полноват, с умными, усталыми глазами и редеющими от нервной работы рыжеватыми волосами. Двигался он уверенно, но без вызова — как человек, привыкший к залам суда, но не стремящийся привлекать к себе внимание. — Проходите, — сказал судья Спенсер. — Назовите ваше имя и род занятий для протокола. — Майкл Голдман, — ответил мужчина, останавливаясь перед трибуной. — Адвокат, партнёр в фирме «Голдман Ассошиэйтс», Бостон. — Мистер Голдман, — начал Лео, — вы знакомы с Корой Миллс? — Лично — нет, — ответил Голдман. — Но я знаком с делом, которое вела когда-то моя фирма. Дело о банкротстве компании «СтивенсЭндКо» и о смерти её владельца, Ричарда Стивенса. — Расскажите суду, что вам известно. Голдман помолчал, собираясь с мыслями. — Мой отец, Сэмюэль Голдман, был адвокатом, который представлял интересы «СтивенсЭндКо» в семидесятых годах. Он вёл дело о банкротстве и имел доступ ко всем финансовым документам компании. В 1978 году, незадолго до смерти Ричарда Стивенса, к нему обратилась Кора Стивенс с просьбой о юридической консультации. — О чём именно она спрашивала? — Она хотела знать, как обезопасить личные активы от кредиторов в случае банкротства. Как переписать имущество на себя. Как сделать так, чтобы компания, даже разорившись, не затронула её личные счета. — И ваш отец дал ей эту консультацию? — Да. Это входило в его обязанности. — Голдман помолчал. — Но после смерти Ричарда Стивенса к нему пришла та же женщина. И заплатила ему за молчание. — Заплатила за молчание? — переспросил Лео. — В каком смысле? — В прямом. — Голдман полез в портфель и извлёк ещё один документ. — Вот расписка, датированная 20 марта 1978 года. Подпись — Кора Стивенс. Сумма — пятьдесят тысяч долларов. Назначение платежа — «за юридические услуги». — Какие именно? — Детали о том, откуда взялись двести пятьдесят тысяч долларов, переведённые на счёт Коры за два дня до смерти мужа. И о том, что эти деньги поступили со счёта компании, который, по идее, должен был быть арестован кредиторами. — То есть, — медленно проговорил Лео, — ваша версия: Кора вывела крупную сумму со счёта умирающей компании незадолго до смерти мужа, а после его смерти заплатила вашему отцу, чтобы он молчал об этом? — Это не моя версия, — твёрдо сказал Голдман. — Это факты, изложенные моим отцом в личном письме, которое он оставил мне перед тем, как болезнь окончательно стёрла его память. Вот это письмо. — Он протянул документ судье. — Здесь всё изложено подробно. Судья Спенсер взял письмо, надел очки, начал читать. Лицо его оставалось бесстрастным, но что-то в его позе изменилось — может быть, лёгкий наклон головы, может быть, чуть более пристальный взгляд. — Ваша честь! — в состоянии, близком к панике, завопил адвокат Коры. — Это возмутительно! Сторона защиты представляет суду документы сомнительного происхождения, основанные на словах человека, страдающего деменцией! Это не может быть принято как доказательство! Я протестую! — Мистер Голдман, — перебил его судья Спенсер, поднимая глаза от письма. — Ваш отец жив? — Да, ваша честь. Но он в доме престарелых во Флориде. Его состояние… нестабильно. — Но в моменты ясности он способен давать показания? — Да. Иногда. Судья Спенсер прищурился, немного помолчал. В зале стояла тишина — такая плотная, что её можно было резать ножом. — Я приму это письмо к сведению, — сказал он наконец. — Как материал для дальнейшего расследования. Но для решения по делу об опеке этого недостаточно. Мистер Голдман, вы можете идти. Благодарю за сотрудничество. Голдман кивнул, собрал документы и вышел из зала, не глядя на Кору. — Сторона защиты, — сказал судья Спенсер, — у вас есть ещё свидетели? Лео и Реджина обменялись быстрым взглядом. — Есть, ваша честь, — сказал Лео. — Мы вызываем… — он сделал паузу, — …Генри Миллса. В зале стало тихо. Тихо настолько, что Эмма услышала, как где-то за окном кричит чайка. Кора резко обернулась, её лицо исказилось. Адвокат в очередной раз вскочил: — Ваша честь, это неслыханно! Ребёнок не может давать показания в таком деле! — Ребёнок может быть опрошен в моём кабинете, в присутствии психолога и без участия сторон, — спокойно ответил судья Спенсер. — Это стандартная процедура. — Он посмотрел на Реджину. — Мэр Миллс, вы согласны? Реджина сглотнула. Эмма видела, как дрожит её рука, лежащая на столе. — Да, ваша честь, — сказала она. — Я согласна.

***

Генри увели в кабинет судьи через боковую дверь. Перед этим он подошёл к Реджине и Эмме, обнял каждую по очереди — быстро, крепко, по-взрослому сдерживая эмоции. — Я справлюсь, — сказал он тихо. — Вы не волнуйтесь. — Мы не волнуемся, — ответила Эмма, хотя врала так отчаянно, что даже сама себе не верила. — Ты у нас герой. — Герои тоже боятся, — философски заметил Генри. — Просто делают, что должны. И ушёл. Дверь за ним закрылась с тихим, окончательным щелчком. Время в коридоре снова остановилось. Эмма сидела на той же скамье, Реджина — рядом. Они не разговаривали — слова были лишними. Всё, что можно было сказать, уже было сказано. Оставалось только ждать. Ждать и надеяться. Минуты тянулись, как часы. Где-то в здании хлопали двери, гудели лифты, раздавались приглушённые голоса — обычная жизнь суда продолжалась, равнодушная к их маленькой семейной драме. За окном солнце поднялось ещё выше, и теперь его лучи падали прямо на подоконник, нагревая старый камень. — Я никогда не думала, что буду так бояться, — наконец тихо сказала Реджина, не глядя на Эмму. — Даже когда Генри болел в детстве, даже когда он упал с велосипеда и сломал руку — я знала, что делать. Я контролировала ситуацию. А сейчас… сейчас я ничего не контролирую. Всё зависит от десятилетнего мальчика и старого судьи. — Ты контролируешь главное, — ответила Эмма. — Ты здесь. Ты с ним. Ты не сдалась. — Этого мало. — Этого достаточно. — Эмма взяла её руку, сжала пальцы. — Ты его мать. Ты любишь его. Это единственное, что имеет значение. Реджина посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Этот взгляд был скорее не направленным, а пространным, словно одновременно был прикован к блондинке, и одновременно был где-то не здесь, вспоминал что-то. — Знаешь, — сказала Реджина тихо, — я всю жизнь думала, что любовь — это слабость. Что если любишь, значит, можешь потерять. Что лучше не рисковать. А потом поняла кое-что. Любовь — это не слабость. Это единственная настоящая сила. Потому что только ради любви люди способны на невозможное. Она помолчала. — Я люблю тебя, Эмма. Если я раньше не сказала это достаточно ясно — говорю сейчас. Я люблю тебя. И Генри тоже любит. И если сегодня мы выиграем — а мы выиграем, я это чувствую, — мы будем вместе. По-настоящему. Не по контракту. Не по расчёту. Просто вместе. Эмма смотрела на неё и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Она не пыталась их смахнуть. — Я тоже тебя люблю, — сказала она. — И знаешь, я давно хотела признаться, что ты чертовски сексуально выглядишь в своих костюмах за три тысячи баксов. Реджина улыбнулась — Совершенно обворожительной, счастливой улыбкой, которую Эмма так любила. — Что ж, по крайней мере кому-то они нравятся. — Дело не в костюмах, а в той, кто их носит. Дверь кабинета открылась. Генри вышел первым, за ним — судья Спенсер и женщина-психолог средних лет с усталым, но добрым лицом. Генри выглядел бледным, но спокойным. В руках он сжимал книгу и фигурку стегозавра. И вдруг, произошло то, чего никто из присутствующих никак не мог ожидать. Непонятно, что конкретно привело Спенсера к последующим словам, может разговор с Генри, может усилия Джонса, но судья сказал: — Мэр Миллс, Мисс Свон. Я хочу, чтобы вы знали: ваш сын — необыкновенный мальчик. Умный, смелый, честный. Он рассказал мне всё, что считал нужным. И я ему поверил. Искренне. Реджина смотрела на него, не веря своим ушам. — Ваша честь… — Решение будет объявлено через час, — перебил судья Спенсер. — Но я могу сказать вам уже сейчас: дело закрыто. Генри остаётся с вами. Все обвинения сняты. Кора, стоявшая в нескольких шагах, побледнела так, что даже её идеальный макияж не мог скрыть этого. — Это невозможно! — выкрикнула она. — У меня есть доказательства! У меня есть… — У вас ничего нет, миссис Миллс, — холодно сказал судья Спенсер, поворачиваясь к ней. — Кроме желания контролировать то, что вам не принадлежит. Ваш внук — не собственность. Он — человек. И он выбрал свою семью. Не вас. Он кивнул Реджине и Эмме и ушёл, сопровождаемый секретарём. В коридоре повисла тишина. Такая же плотная, как перед грозой, — но теперь в ней не было угрозы. Только облегчение. Реджина опустилась на колени перед Генри, обняла его, прижала к себе так крепко, будто хотела вплавить в собственную грудь. — Ты справился, — прошептала она. — Ты справился, мой мальчик. Мой герой. — Я же обещал, — ответил Генри в её плечо, и голос его дрожал. — Я обещал, что она не заберёт меня. Эмма стояла рядом, смотрела на них и думала, что никогда в жизни не видела ничего прекраснее. Два её любимых человека, две головы — склонённые друг к другу. Две её любимые руки, переплетённые в объятии. Две её любимые жизни, спасённые такими невероятными усилиями. — Эмма, — позвал Генри, поднимая голову. — Иди сюда. Она подошла, присела рядом. Генри обнял её свободной рукой, прижался щекой к её плечу. — Ты теперь тоже моя семья, — сказал он. — Навсегда. — Навсегда, — повторила Эмма, и голос её сорвался. Они сидели на полу в коридоре суда, обнявшись втроём, и плакали — Реджина, Эмма и Генри. Мимо проходили люди — секретари, адвокаты, зеваки, — но никто не решался подойти. Это был их момент.

***

Они вышли из здания суда в начале четвёртого. Солнце уже клонилось к закату, и косые лучи золотили верхушки деревьев на Парк-авеню. Листья клёнов горели жёлтым и красным, и ветер срывал их, закручивая в маленькие вихри на тротуаре. Пахло осенью, дымом откуда-то издалека и той особенной, послегрозовой свежестью, которая бывает, когда буря наконец стихает. На ступеньках их ждали. Дэвид и Мэри Маргарет — с цветами и счастливыми лицами. Грэм — в своей шерифской форме, при параде, с едва заметной улыбкой на обычно суровом лице. Бабушка — в своём неизменном фартуке, с корзинкой, полной свежих круассанов. Даже Руби, которая отпросилась с работы и теперь стояла чуть поодаль, смущённо улыбаясь. — Это что, парад? — спросила Эмма, оглядывая эту нестройную шеренгу. — Это твои фанаты, — ответила Реджина. — Привыкай. Генри, забыв о своей недетской серьёзности, бросился к Дэвиду и повис у него на шее. Бэнжи, которого Дэвид привёз с собой, носился вокруг, оглашая окрестности радостным лаем и пытаясь одновременно лизнуть Генри, укусить собственный хвост и съесть круассан из корзинки Бабушки. — Тише, тише, — приговаривала Бабушка, отбиваясь от пса, но в её голосе слышался смех. — Всё хорошо, всё уже хорошо. Кора вышла из здания через несколько минут после них. Одна. Без адвоката, без помощников, без этой на время купленной свиты. Её костюм, ещё утром сиявший безупречной чистотой, теперь казался помятым, жемчуг на шее — тусклым, лицо — серым и старым. Она остановилась на верхней ступеньке, глядя на эту картину: Реджина, Эмма и Генри, окружённые друзьями, смеющиеся, счастливые. Её взгляд встретился со взглядом дочери. На секунду — всего на секунду — Реджине показалось, что она видит в этих глазах что-то человеческое. Боль. Потерю. Одиночество. Но Кора отвернулась первой. Она медленно спустилась по ступенькам, села в ожидавший её чёрный автомобиль и уехала, не оглядываясь. — Она ещё вернётся, — тихо сказала Эмма, провожая машину взглядом. — Знаю, — ответила Реджина. — Но теперь мы готовы. Они стояли на ступеньках суда и смотрели, как над Сторибруком медленно заходит солнце. Где-то вдалеке шумел океан — ровно, спокойно, убаюкивающе. — Мама, — сказал Генри, поднимая голову. — А поедем на океан прямо сейчас? Реджина и Эмма переглянулись. — Прямо сейчас? — переспросила Реджина. — А чего ждать? — Генри пожал плечами. — Ты же обещала разуться. И следы оставить. Чтобы город знал, что ты его часть. Реджина смотрела на него и чувствовала, как внутри неё разрастается что-то огромное, тёплое, невозможное — чувство, для которого не было названия. Или было. Счастье. — Хорошо, — сказала она. — Едем на океан. Прямо сейчас. Они извинились перед остальным за то, что так скоро их покидают и сели в машину. Генри устроился на заднем сиденье, пристегнулся, положил книгу на колени. Бэнжи, которого Дэвид снова согласился отдать им на вечер, улёгся у его ног, довольно поскуливая. Эмма села на пассажирское сиденье, Реджина — за руль. — Ты готова? — спросила Эмма. — Жду не дождусь, — ответила Реджина. Машина выехала на Парк-авеню и направилась к побережью. В зеркале заднего вида таяло здание суда — место, где сегодня решалась их судьба. Машина медленно катилась по дороге, ведущей к океану. За окном проплывали тёмные силуэты сосен, редкие огни придорожных домов и всё шире, всё явственнее открывалось небо — чистое, лишь изредка, с перистыми облаками, каким оно бывает только далеко от города, там, где нет труб местных предприятий. Генри на заднем сиденье уже клевал носом, прижимая к груди книгу. Бэнжи, свернувшийся у его ног, тихо поскуливал во сне. В машине было тепло и уютно, пахло облегчением и той особенной, победной усталостью, когда тело требует отдыха, а душа всё ещё ликует. Реджина вела медленно, не спеша. Ей хотелось растянуть этот момент — первую за долгие месяцы минуту настоящего, ничем не омрачённого покоя. Рядом, на пассажирском сиденье, Эмма откинула голову на подголовник и смотрела в окно, рассеянно улыбаясь чему-то своему. — О чём думаешь? — тихо спросила Реджина. — О том, что ты сейчас наконец сделаешь то, о чём так долго мечтала. — Эмма повернула голову, улыбнулась такой детской улыбкой. — Впервые в жизни пройдёшься по песку. Я горжусь тобой. — Это всё ты. — Не скромничай. Реджина хотела ответить, но в этот момент на приборной панели коротко и требовательно завибрировал телефон Эммы. Один раз — сигнал входящего сообщения. Эмма лениво потянулась за ним, глянула на экран. И замерла. Брюнетка краем глаза увидела, как изменилось её лицо — расслабленность исчезла, сменившись настороженностью, почти тревогой. — Что там? — спросила она, не отрывая взгляда от дороги. Эмма молчала несколько секунд, вглядываясь в экран. Потом убрала телефон в карман. — Ничего, — ответила она. — Потом разберусь. Но Реджина знала этот тон. Она слышала его слишком много раз за последние месяцы. Так Эмма говорила, когда не хотела пугать, когда намеревалась разобраться сама, что значило, что правда была слишком тяжёлой, чтобы грузить ею уставших близких. — Эмма. — Ммм? — Не замалчивай. Пожалуйста. Мы это переросли. Тишина в машине стала гуще. Даже Генри, казалось, задышал тише во сне. Бэнжи перестал скулить. Эмма достала телефон снова, посмотрела на экран. Потом протянула его Реджине. На дисплее светилось сообщение от Джонса. Короткое, ёмкое, без единого лишнего слова: «Голд исчез. Утром был в городе. После обеда — ни в лавке, ни дома, ни у знакомых. Телефон недоступен. Машина на месте. Вещи в доме. Как сквозь землю провалился. Будьте осторожны». Реджина смотрела на экран, и тёплое, уютное чувство предвкушения медленно таяло, сменяясь холодной, липкой тревогой, где-то в районе лопаток. Голд. Тот, кто стоял за всем этим. Тот, кто охотился за сознанием Генри. Тот, кто знал о городе больше, чем кто-либо. Исчез. Она вернула телефон Эмме. Несколько секунд они ехали молча, глядя на дорогу, на приближающийся впереди маяк, на тёмную громаду океана, которая вырастала из дали вечернего города с каждой минутой. — Что это значит? — спросила Реджина наконец. — Не знаю, — честно ответила Эмма. — Но в Сторибруке ничего не исчезает просто так. Ты это знаешь лучше меня. — Мы едем к океану, — сказала Реджина, и в её голосе прозвучало что-то похожее на вызов. — Мы обещали Генри. Я обещала тебе. — Я помню. — Я не хочу, чтобы он знал. Не сейчас. Пусть у него будет этот вечер. Эта ночь. Эмма посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом. Потом кивнула. — Хорошо. — Она убрала телефон в карман. — Завтра будем думать. А сегодня — мы и этот вечер. Машина свернула на последнем повороте, и перед ними открылся пляж. Темнеющий под закатным оранжевым солнцем, бескрайний, оглашаемый ровным, убаюкивающим шумом прибоя. Маяк на мысе посылал пока не до конца заметный золотой луч, разрезая участки земли, которые уже не освещало солнце, на секундные, пульсирующие полосы света. Реджина остановила машину на парковке и заглушила двигатель. Телефон в кармане Эммы молчал. Но сообщение Джонса уже сделало своё дело — посеяло семя тревоги, которое прорастёт завтра, когда закончится эта ночь. Голд исчез. И в Сторибруке, как они уже знали, ничего не исчезало просто так.