Брак по расчёту

Реджина проснулась первой. Это не было редкостью — она всегда просыпалась первой, привычка, ставшая обыденностью, выработанной годами бессонницы и необходимостью контролировать мир до того, как он успеет нанести ей первый удар. Но сегодня пробуждение казалось каким-то... другим. Она лежала на спине и смотрела в потолок, залитый мягким, ещё не решительным утренним светом. Где-то за шторой уже угадывалось солнце, но оно не торопилось врываться в комнату, деликатно задерживаясь на подоконнике, перебирая лучиками света складки плотной ткани. Часы в холле ещё не пробили семь, но город за окном уже проснулся — женщина слышала далёкий, приглушённый расстоянием гул грузовика, въезжающего в порт, крики чаек, которые всегда первыми приветствовали рассвет на причале, и размеренный, успокаивающий рокот океана. Океан. Она всё ещё чувствовала его на коже. Солёный ветер, который трепал волосы и заставлял щуриться. Холодную воду, коснувшуюся щиколоток — она так и не решилась зайти глубже, но Эмма не смеялась, только смотрела со своей детской улыбкой, в которой помещалось всё: нежность, насмешка, понимание и что-то ещё, для чего у Реджины не было точного названия. Песок под босыми ногами — она действительно разулась, прошлась по самой кромке прибоя, оставляя следы, которые следующая волна слизнула без следа. Хоть и во сне. — Ты улыбаешься, — раздалось откуда-то сбоку, низко, с хрипотцой, которая бывает только у людей, только что вынырнувших из глубокого сна. Реджина повернулась. Эмма лежала на боку, подперев щёку рукой, и смотрела на неё в упор. Её светлые волосы, спутанные после ночи, топорщились в разные стороны, напоминая скорее одуванчик, чем причёску взрослой женщины детектива. На щеке краснел след от подушки. В уголке глаза застыла крошечная, ещё не смытая при умывании утренняя соринка. Реджина смотрела на неё и думала: Боже мой, какая же ты смешная и прекрасная. Как же я люблю тебя. — Я не улыбаюсь, — плохо скрывая смущение, сказала она. — Улыбаешься, — возразила Эмма. — Уголками. Еле заметно, но я вижу. — Тебе показалось. — Мне никогда не кажется. Я детектив. — Ты детектив, который спит с открытым ртом и пускает слюни на подушку. Эмма мгновенно нахмурилась и провела ладонью по щеке, проверяя. Реджина с трудом подавила смешок. — Врёшь, — констатировала Эмма, убирая руку. — Ничего я не пускаю. Ложь и провокация. — Это наблюдение. — Это провокация. Я подам на тебя в суд. — Удачи. Мой адвокат стоит триста долларов в час и не проиграл ни одного дела за последние десять лет. — А я сама себе адвокат. И я беру не деньгами. — А чем? Эмма не ответила. Она протянула руку, коснулась пальцами подбородка Реджины, провела линию вниз по шее, остановилась у ключицы. Её пальцы были тёплыми — или, может быть, это кожа брюнетки горела под их прикосновением. — Кофе, — сказала Свон серьёзно. — Сегодня ты расплатишься. Три чашки в день. И пирожные. И ещё чтобы ты перестала улыбаться, когда думаешь, что никто не видит. Это сбивает мою репутацию циника. Реджина перехватила её руку, сжала. Костяшки, тонкие запястья, маленький белый шрам на указательном пальце — давний, ещё с приюта, Эмма никогда не рассказывала, при каких конкретно обстоятельствах он появился. — Договорились, — сказала она с увлеченной ухмылкой. — Три чашки. Пирожные. И я буду улыбаться только когда ты смотришь. — А когда не смотрю? — Тогда я буду думать о том, как ты смотришь. Это почти одно и то же. Эмма открыла рот, собираясь что-то сказать — наверняка очередную нежность, завернутую в колкость, — но в этот момент за стеной раздался топот, падение какого-то предмета на пол и радостный лай. — Бэнжи! Бэнжи, ко мне! Нет, не на кровать! Мама! Эмма! Он опять украл мой носок! Генри ворвался в спальню без стука — вихрь, ураган, стихийное бедствие в пижаме с динозаврами. За ним, с торжествующим видом, сжимая в зубах мятый полосатый носок, следовал Бэнжи, за ним в комнату влетел собственный хвост, который вращался с частотой пропеллера. — Я же просила стучаться, — сказала Реджина, но в её голосе не было слышно строгости. Она уже села в кровати, поправляя волосы, натягивая одеяло до подбородка — жест, оставшийся с тех времён, когда она стеснялась собственной уязвимости перед этим ребёнком. Теперь это был не более, чем ритуал. — Он его жуёт! — Генри ткнул пальцем в Бэнжи, который, нисколько не раскаиваясь, улёгся на ковёр и начал ехидно уничтожать носок. — Это мой любимый! — Это тот носок, который ты потерял две недели назад, — напомнила Эмма, тоже усаживаясь. — Мы думали, его унесло беспорядком под твоей кроватью. — Его унесло Бэнжи! — Бэнжи не может быть беспорядком. Он — пёс. — Значит, он пёс-беспорядок! Реджина и Эмма переглянулись. В этом взгляде, длиною в секунду можно было прочесть молчаливое обещание самой себе и им: мы это защитим и сохраним. Любой ценой. — Ладно, — сказала Эмма, выбираясь из кровати и на ходу натягивая застиранную темно-синюю футболку, которая была ей велика, по меньшей мере, размера на три. — Идём спасать твой носок. Бэнжи, фу! Отдай немедленно. Я сказала — фу! Бэнжи, это команда, а не приглашение к игре. Бэнжи! Пёс, истолковавший её крики как одобрение, закусил носок крепче и ринулся в коридор, увлекая за собой девушку, которая на полпути потеряла тапок и теперь скакала на одной ноге, пытаясь сохранить равновесие. Генри хохотал, лёжа на полу. Бэнжи свесил язык набок, виляя хвостом. Эмма ругалась, но едва ли сдерживала смех. Реджина сидела в кровати, слушала этот гвалт, и думала о том, что сейчас, в эту самую секунду, её мать наверняка уже проснулась в своём огромном пустом доме и строит планы разрушения этой семьи. Она мерила комнату шагами в мыслях о том, как отнять у неё этого сорванца, очаровательного детектива, пса-воришку,утро, смех. Не сможешь, — подумала Реджина, и впервые за долгое время эта мысль прозвучала не молитвенно, а уверенно. — Мы не позволим. Она встала, подошла к окну, раздвинула шторы. Океан был на месте. Он виднелся вдалеке, серый, спокойный, бесконечный. Я приду к тебе снова, но уже наяву, — пообещала она ему мысленно. — Правда, сегодня я немного занята. У меня война. Вода не ответила, но Миллс и не ждала ответа. Завтрак прошёл в режиме повышенной боевой готовности. Генри, вооружённый спасённым но слегка пережёванным носком, уплетал овсянку и строил планы на день. Бэнжи, получивший строгий выговор и кусок сыра в качестве отступных, дремал у ножки стола, изредка вздрагивая во сне. Эмма пила кофе — первую чашку из трёх — и листала новости в телефоне. — Тихо, — сказала она. — Рейес пока проводит обыск у Голда. Джонс пишет какие-то отчёты. Кора, судя по соц. сетям, вчера была на благотворительном ужине в Бостоне. Фоткалась с мэром. — У неё всегда были хорошие связи, — сухо заметила Реджина, изящным движением ножа, намазывая на тост тонкий слой масла. — Вопрос в том, как долго она сможет их использовать, пока мы не найдём то, что ищем. — И что мы ищем? — Эмма отложила телефон. — Конкретно. Не метафору, не «слабое место». Что мы положим на стол перед этим занудой Спенсером? Реджина помолчала, глядя в свою чашку. Кофе остывал, теряя аромат. — Я не знаю, — призналась она наконец. — Но я знаю, где искать. Она подняла глаза и посмотрела на Эмму. — Моя мать никогда не была бедной. Я помню это с детства — огромный дом, дорогие машины, дизайнерская одежда на заказ, счета в банке. Я думала, это приданое, наследство, удачный брак. Но когда умер отец, я просмотрела документы. Брачного договора не было. Всё, что у неё появилось после свадьбы, было записано на них двоих. А до свадьбы… до свадьбы у неё не было ничего. По бумагам. — Ты хочешь сказать, — медленно проговорила Эмма, — что деньги появились из ниоткуда? — Или из такого «откуда», о котором она предпочитает не вспоминать. — 1974 год, — кивнула Эмма. — Яблоня. Ритуал. Бабушка говорила, что Кора хотела богатства. Может быть, она его получила. Не магией — деньгами. Но где она их взяла? Реджина покачала головой. — Ни малейшего представления. Но есть идея, где можно попытаться найти ответ. Она встала из-за стола, подошла к шкафу в прихожей, открыла верхний ящик. Там, под старыми счетами и забытыми ключами, лежала тонкая, потрёпанная темно-синяя записная книжка в кожаном переплёте. Реджина не открывала её много лет — с тех пор, как разбирала вещи отца после его смерти и наткнулась на этот артефакт его прошлой жизни. — Что это? — спросила Эмма, подходя ближе. — Телефонная книга, — ответила Реджина, проводя пальцем по тиснению на обложке. — Папина. Он был педантичен до смешного — записывал всех, с кем когда-либо имел дело. Адвокаты, банкиры, страховые агенты, старые друзья… и один номер, которого нет ни в одной базе данных. Она открыла книжку на странице с закладкой-лентой — страница была старой, пожелтевшей, с загнутым уголком. На ней, выцветшими чернилами, было написано: «К. Миллс — довер. лицо». И номер телефона. Без кода города или имени оператора, просто семь цифр, выведенных аккуратным, почти каллиграфическим почерком Генри Миллса Старшего. — Я звонила по нему однажды, — тихо сказала Реджина. — Через год после его смерти. Просто из любопытства. Трубку взял мужчина, сказал: «Этот номер больше не обслуживается», и повесил трубку. Но я запомнила голос. Он не звучал как автоответчик. — Ты думаешь, это тот самый «швейцарский счёт»? — Я думаю, это что-то, что моя мать хотела бы похоронить навсегда. А отец, который никогда ничего не выбрасывал, сохранил на всякий случай. Эмма взяла книжку, повертела в руках, словно взвешивая. — Джонс может пробить этот номер. Если он ещё действующий, если есть какие-то записи… — Килиан рискует карьерой, помогая нам, — напомнила Реджина. — Я не могу просить его рисковать ещё и свободой. Незаконный запрос в базы данных — это уже не просто нарушение протокола, а уголовное преступление. — Тогда действуем по старинке. — Эмма закрыла книжку и сунула её в карман шорт. — Бумажные архивы, муниципальные записи, старые газеты. Ты говорила, у вас в Сторибруке есть библиотека? — У НАС в Сторибруке есть библиотека, которую моя мать финансировала последние десять лет, — уточняюще исправила Реджина. — Если мы появимся там с запросом на информацию о ней, нам дадут от ворот поворот быстрее, чем ты скажешь «конфликт интересов». — Значит, не в Сторибруке. Эмма посмотрела на неё, и в её изумрудных глазах зажегся озорной, неусидчивый огонёк, который Реджина научилась распознавать безошибочно. Это был не просто азарт. Лучше сказать одержимость. Неугомонная сила, которая заставляла Эмму Свон, частного детектива с сомнительной лицензией, браться за дела, от которых отказывались профессионалы высшего класса. Та черта ее характера, которая привела её в этот дом, в эту жизнь, к этой женщине. — В окружном архиве, — заинтригованно воскликнула Эмма. — В Бостоне. Там хранятся копии всех свидетельств о браке, разводе, смене имен, выданных в Массачусетсе за последние сто лет. Если у Коры было другое имя — а я готова поставить свой детективный значок, что было, — мы найдём, что ищем. — У тебя нет значка. — Значит, поставлю твой мэрский. Он больше и страшнее. Реджина смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается знакомая, уже почти родная волна — смесь раздражения, восхищения и нежности. Эмма Свон, которая не умеет готовить что-то сложнее яичницы, теряет ключи три раза в неделю, носит одни и те же джинсы, пока они не развалятся на ней, — эта девушка была самым целеустремлённым, упрямым и бесстрашным человеком, которого Реджина когда-либо встречала. И она не могла бы представить никого на ее месте. — Хорошо, — согласилась она. — Едем в Бостон.

***

Они выехали через час. Генри был торжественно передан в заботливые руки Дэвида и Мэри Маргарет, которые в последнее время превратились в их неофициальную службу спасения. Бэнжи, получивший строгий инструктаж на тему «не воровать носки», увязался за мальчиком, виновато виляя хвостом. Реджина поцеловала сына в лоб и пообещала вернуться до темноты — ложь, в которую все старались верить. Дорога до Бостона занимала обычно около часа, но Реджина вела машину медленнее, чем обычно. Не потому что боялась превышения — скорость была её привычной спутницей, ведь пунктуальность — второе имя мэра, даже такого небольшого городка. Просто сегодня ей хотелось растянуть этот момент. Этот редкий, украденный у войны час, когда они были только вдвоём, между просыпающимся городком в глуши и шумным мегаполисом, между прошлым, которое они расследовали, и будущим, которое пытались выстроить. За окном проплывали знакомые пейзажи: холмы, покрытые пожухлой осенней травой, редкие фермерские домики с облупившейся краской, придорожные кафе с неоновыми вывесками, обещающими «лучший кофе на трассе» и «домашние пироги». Эмма смотрела в окно, подперев щёку рукой, и молчала. Её пальцы бессознательно теребили край ремня безопасности — нервная привычка, которую Реджина заметила ещё в первые недели их знакомства. — О чём думаешь? — спросила Реджина, не отрывая взгляда от дороги. — О том, что я ненавижу Бостон, — ответила Эмма. — Там плохо варят кофе? — Просто плохие воспоминания. Реджина ждала. Она уже научилась не давить, не выспрашивать, не требовать немедленного доступа к темным закоулкам души детектива Свон. В этом была ирония, которую она отмечала про себя: женщина, построившая карьеру на контроле, настаивавшая на полной прозрачности во всех сделках, вдруг обнаружила, что любовь — это не допрос. Это умение ждать. — Я жила там пару месяцев, — сама сказала Эмма после долгой паузы. — Мне было семнадцать. Я сбежала из очередного приюта и думала, что теперь всё будет по-другому. Нашла работу в закусочной, сняла комнату в в захудалом мотеле. Платила триста долларов в месяц за помещение, где нельзя было выпрямиться в полный рост. — И что случилось? — Ничего. — Эмма пожала плечами, но жест вышел слишком напряжённым. — Именно это и пугало. Ничего. Я работала, спала, снова работала. У меня не было друзей, денег, плана. Я просто существовала. А потом старуха, которая владела мотелем, умерла, и её внук, унаследовавший эту развалюху, поднял арендную плату до пятисот. Я не потянула. Уехала. Она замолчала. Миллс смотрела на дорогу, но краем глаза видела профиль блондинки — напряжённый, замкнутый. — Это не плохие воспоминания, — тихо сказала Реджина. — Они скорее грустные. Есть разница. — Какая? — Плохие — это те, которые хочется забыть. Грустные — это те, которые хочется переписать. Эмма повернула голову и посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом. — А ты свои переписываешь? — Каждый день, — честно ответила Реджина. — Иногда получается. Она помолчала, собираясь с мыслями. — Знаешь, я тоже жила в Бостоне. Когда училась в юридическом колледже. Снимала квартиру-студию размером с мою нынешнюю гардеробную. Спала на диване, который раскладывался только если толкнуть его под правильным углом. Ела лапшу быстрого приготовления и считала это деликатесом. — Ты? — Эмма недоверчиво прищурилась. — Ты, которая не пьёт кофе, если он не из итальянской кофемашины за 5 тысяч баксов? — Я, которая не пьёт кофе не из кофемашины за ЧЕТЫРЕ тысячи, — поправила Реджина. — Потому что я наконец могу себе это позволить. Но я помню, каково это — не иметь такой возможности. И помню, каково мечтать о том дне, когда сможешь. Эмма молчала, переваривая услышанное. — Ты никогда не рассказывала, — сказала она наконец. — Ты не спрашивала. — Я думала, ты родилась с этим домом и кофемашина шла в подарок. — Я родилась с этим домом, но жить в нем с матерью, особенно, после папиной смерти, было невыносимо. И я сбежала в Бостон, — ответила Реджина. — Кофемашину купила сама, когда вернулась. И это была самая сладкая покупка в моей жизни. Они проехали ещё несколько миль в молчании, которое нельзя было назвать напряженным. За окном начали появляться пригороды — аккуратные домики с ухоженными зелёными лужайками, торговые центры с огромными парковками, заправки, на которых всегда кто-то заправлял огромный внедорожник. Город приближался, дышал в лицо выхлопными газами и деловой суетой. — Спасибо, — вдруг сказала Эмма. — За что? — За то, что не давишь. Реджина не ответила. Она просто протянула руку и накрыла ладонь Эммы, лежащую на центральном подлокотнике. Пальцы переплелись сами собой, без команды и усилия. Эмма сжала её руку в ответ. Так они и въехали в Бостон: держась за руки, глядя на город, который когда-то был для каждой из них символом одиночества, а теперь стал просто точкой на пути к ответам.

***

Окружной архив Массачусетса размещался в здании, которое одновременно внушало уважение и тоску. Построенное в начале двадцатого века, оно пережило несколько реконструкций, каждая из которых добавила к его облику что-то неуклюжее: стеклянный вестибюль, прилепленный к фасаду из рыжего гранита; современные лифты, чей футуристический дизайн диссонировал с широченными мраморными лестницами; систему кондиционирования, которая с одинаковым энтузиазмом дула то ледяным, то обжигающим воздухом. Внутри пахло бумагой. Не свежей, типографской, а старой, пожелтевшей, впитавшей в себя десятилетия чьих-то жизней, сделок, рождений, смертей, браков, разводов, смен имени. Этот запах висел в воздухе плотной завесой, смешиваясь с едва уловимым ароматом полироли для деревянных панелей и дешёвого кофе из шумного автомата в холле. Реджина остановилась у стойки регистрации, за которой скучала девушка с идеальным маникюром и отсутствующим выражением лица. На её бейджике значилось: «Эмили, волонтёр». — Здравствуйте, — сказала Реджина своим лучшим «я-мэр-и-привыкла-чтобы-меня-обслуживали-немедленно» голосом. — Мне нужен доступ к архиву записей актов гражданского состояния за период с 1970 по 1980 год. Эмили моргнула, не меняя выражения лица. — У вас есть читательский билет? — Нет. — Тогда вам нужно заполнить заявление. — Девушка пододвинула к ней стопку бумаг толщиной с небольшой роман. — И приложить две фотографии 3 на 4. И копию паспорта. И справку об отсутствии судимости. И письмо-рекомендацию от… — Эмили, — вмешалась Эмма, наклоняясь через стойку и включая своё фирменное обаяние «я-простая-девушка-из-провинции-помогите-мне-пожалуйста». — Мы понимаем, что это очень сложно. Мы просто хотим найти кое-какую информацию о нашей бабушке. Она очень старая и, боюсь, не протянет долго. Это её последнее желание — узнать, где её сестра вышла замуж. Вы же не откажете умирающей старушке? Эмили колебалась. Свон усилила нажим, придав глазам максимально жалостливое выражение. — Пожа-а-а-луйста, — протяжно добавила она, и в этом слове было столько неподдельной мольбы, что даже Реджина на секунду поверила в существование умирающей бабушки с пропавшей сестрой. — Ладно, — сдалась Эмили. — Но только на час. И только в читальный зал. И ничего не выносить. — Ни за что, — торжественно пообещала Эмма, приложив руку к голове, словно отдавала честь старшему по званию. Жест получился даже чересчур театральным, от чего Реджина, едва сдержав смех, закатила глаза. Читальный зал оказался огромной комнатой с высоченными потолками, вдоль стен которой тянулись стеллажи, уходящие вверх так далеко, что для доступа к верхним полкам требовались специальные передвижные лестницы на колёсиках. Свет падал сверху, из окон, расположенных под самым потолком, создавая причудливую игру теней на столах, за которыми сидели немногочисленные посетители — пара зевающих студентов с ноутбуками, пожилой мужчина в пенсне, изучающий подшивки газет, и средних лет женщина в платке, перебирающая пожелтевшие конверты. Реджина и Эмма заняли дальний стол, в углу, откуда был виден вход. Привычка, въевшаяся в подкорку. Осторожность превыше всего. — Итак, — сказала Эмма, потирая руки. — С чего начнём? — С самого начала, — Реджина уже листала каталог, записанный на микрофишах. — Моя мать вышла замуж за моего отца в 1976 году. Свидетельство о браке должно храниться в записях за этот год. — Ты думаешь, там есть что-то странное? — Я думаю, что там может быть указано её имя до брака. А это уже что-то. Они работали молча, сосредоточенно. Реджина заказывала плёнки, просматривала их на старом проекторе, жужжащем как рассерженный шмель. Эмма листала подшивки старых газет, выискивая упоминания о «Коре Миллс», «Коре Браун», «Коре Мэйсон» — любых вариантах, которые могли всплыть в светской хронике семидесятых. Час тянулся медленно, как застывающая патока. Солнце перемещалось по полу, тени от стеллажей удлинялись, скрещивались, образуя на паркете сложный геометрический узор. Эмили за стойкой дважды подходила к ним, многозначительно поглядывая на часы, и дважды отступала под убийственным взглядом Реджины. — Нашла, — вдруг сказала Эмма, тыча пальцем в экран своего ноутбука. — Не то, но интересно. — Что там? — Бостон Глоуб, 1975 год. Светская хроника. «Мисс Кора Миллс посетила благотворительный гала-вечер в отеле Риц-Карлтон в сопровождении мистера Генри Миллса, известного банкира». — Эмма подняла глаза. — За год до свадьбы. Они уже встречались. — Это ничего не доказывает. — Доказывает, что она вращалась в этих кругах задолго до того, как получила доступ к деньгам мужа. Вопрос — на какие шиши? Реджина молчала, переваривая информацию. Она никогда не задумывалась о том, как познакомились её родители. Для неё они всегда были просто «мама» и «папа», два статичных образа в рамке семейного фотоальбома. То, что у них была история, отношения, возможно, даже любовь — это не укладывалось в привычную картину мира, где мать была холодной манипуляторшей, а отец — тихой жертвой. — Вот, — сказала она, наконец найдя нужную запись. — Свидетельство о браке. 12 июня 1976 года. Округ Саффолк, штат Массачусетс. Она подвинула к Эмме экран проектора. На желтоватом, в трещинках, изображении виднелся стандартный бланк, заполненный от руки. Имена, даты, подписи. — Читай, — велела Реджина, и её голос дрогнул. Эмма наклонилась, вглядываясь. — Жених: Миллс, Генри. Дата рождения: 15.03.1940. Место рождения: Бостон, Массачусетс. Род занятий: банкир. — Она сделала паузу. — Невеста: Стивенс, Кора. Дата рождения: 22.08.1945. Место рождения:… здесь пусто. — Как пусто? — Прочерк. Видишь? — Эмма ткнула пальцем в экран. — Графа «место рождения» не заполнена. Не «неизвестно», не «не установлено». Просто прочерк. Как будто человек, заполнявший бланк, не знал, что туда писать, или ему запретили. Реджина смотрела на экран, и перед глазами у неё плыло. Стивенс. Её мать когда-то была Корой Стивенс. Не Миллс. Не та, кого она знала всю жизнь. Кто-то другой, с другим прошлым, другой историей, другими корнями. — Стивенс, — повторила она вслух. — Это ничего не даёт. Стивенсов в Массачусетсе — половина населения. — Зато мы знаем дату рождения, — возразила Эмма, уже строча что-то в своём блокноте. — 22 августа 1945 года. Если она родилась здесь, у неё должно быть свидетельство о рождении. А в свидетельстве о рождении — имя родителей. — Или она родилась не здесь. — Тоже вариант. Но тогда у неё должны быть иммиграционные документы. Или документы о смене имени. Или ещё что-то, что оставляет след. Реджина откинулась на спинку стула. Голова гудела от напряжения и запаха старой бумаги, библиотечной пыли. За окном уже начинало смеркаться, тени в углах читального зала сгустились, превратившись из геометрических узоров в нечто более зловещее. — У нас есть еще час? — спросила она. — У нас есть столько, сколько мы сможем выпросить у Эмили, — ответила Эмма, кивая в сторону стойки, где волонтёрша уже откровенно клевала носом. — И, честно говоря, мне кажется, её энтузиазм иссякает пропорционально количеству выпитого кофе. — Сколько она выпила? — Три чашки за последние полчаса. — Эмма прищурилась. — Ещё одна — и она либо взлетит, либо упадёт лицом в клавиатуру. Реджина вздохнула. — Значит, работаем быстро. Они заказали записи о рождении за 1945 год. Толстая папка, перетянутая резинкой, которую Эмили принесла с явным неудовольствием, пахла нафталином и плесенью. Реджина открыла её и начала листать страницу за страницей, выискивая фамилию «Стивенс» и дату 22 августа. Стивенсов было много. Элизабет Стивенс, родившаяся 3 января. Джон Стивенс, родившийся 17 апреля. Маргарет Стивенс, родившаяся 30 сентября. Ни одной Коры. — Может, она родилась в другом округе? — предположила Эмма. — Или в другом штате. Или в другой стране. — Или она просто выдумала эту дату, — мрачно сказала Реджина. — Как и всё остальное. Она закрыла папку. Пальцы дрожали — от усталости, от разочарования, от чего-то ещё, чему она не хотела давать имя. — Эй, — тихо сказала Эмма, накрывая её руку своей. — Это только начало. Мы нашли ниточку. Теперь мы знаем, как её звали до того, как она стала миссис Миллс. Это уже больше, чем мы знали вчера. — Что толку от имени, за которым нет истории? — История есть, — твёрдо сказала Эмма. — Просто она спрятана. И мы её найдём. Реджина подняла на неё глаза. — Ты всегда так уверена? — спросила Реджина. — Нет, — честно ответила Эмма. — Я просто хорошо притворяюсь. Ты бы должна это знать — я притворялась твоей женой целых три месяца. — А здесь? — Здесь я притворяюсь, что знаю, что делаю. — Эмма улыбнулась своей кривоватой улыбкой. — Разница в том, что теперь я притворяюсь не одна. Реджина смотрела на неё и думала: как же тебе это удается? Как ты умудряешься превращать отчаяние в надежду, страх — в решимость, а пустоту — в нечто, наполненное смыслом? Она не спросила. Просто сжала пальцы Эммы в ответ. — На сегодня хватит, — сказала она. — Возвращаемся домой. Завтра продолжим. Они собрали бумаги, вернули папки ничего не соображающей Эмили и вышли на улицу, в холодный осенний вечер. Бостон горел огнями — тысячами окон, витрин, уличных фонарей, фар проезжающих машин. Город жил своей жизнью, равнодушный к их маленькой битве. В машине Реджина включила зажигание и долго сидела, глядя перед собой. — Стивенс, — сказала она наконец. — Кора Стивенс. Звучит… обычно. Слишком обычно. — Может быть, в этом и смысл, — ответила Эмма, пристёгивая ремень. — Спрятаться на виду. Стать незаметной, такой, как все. А потом исчезнуть в новой жизни. — Или убить старую, — тихо сказала Реджина. — И похоронить так глубоко, чтобы никто никогда не нашёл. Блондинка не ответила. Она смотрела в окно, на огни Бостона, и думала о том, что когда-то была девчонкой, сбежавшей из приюта, которая мечтала стать незаметной, хотела исчезнуть и начать всё сначала. А теперь сидела в машине с женщиной, расследующей преступление тридцатилетней давности, и чувствовала себя более живой, чем когда-либо. — Поехали домой, — сказала она. — Генри, наверное, уже заждался. Реджина кивнула и выехала на шоссе.

***

Дома их ждал сюрприз. Генри, вопреки обыкновению, не спал. Он сидел на диване в гостиной, на коленях у него лежала раскрытая книга про Мезозойскую Эру, но глаза его были устремлены не на страницы, а на дверь. Рядом, положив морду ему на ногу, дремал Бэнжи, чутко подёргивая ушами при каждом звуке. — Вы вернулись! — Генри спрыгнул с дивана и бросился к ним, на полпути замедлившись и приняв независимый вид. — Я не ждал, просто… Бэнжи беспокоился. Бэнжи, услышав своё имя, поднял голову и виновато застучал хвостом по полу. — Конечно, — серьёзно сказала Эмма. — Бэнжи у нас нервный пёс. Без присмотра никуда. — Угу, — подтвердил Генри, не глядя ей в глаза. — А вы нашли что-нибудь? Реджина и Эмма переглянулись. — Нашли имя, — осторожно сказала Реджина. — Твоя бабушка… до того, как вышла замуж за твоего дедушку, её фамилия была Стивенс. Генри нахмурился, переваривая информацию. — Как в «СтивенсЭндКо»? — Что? — Ну, на здании в порту. Большими буквами. «СтивенсЭндКо — морские перевозки». — Генри пожал плечами. — Мы с Дэвидом ходили туда на прошлой неделе, смотрели на корабли. Там такая большая вывеска, её отовсюду видно. Реджина замерла. — Ты уверен? — Ну да. Я спросил у Дэвида, кто такой Стивенс, а он сказал, что это была старая компания, которая обанкротилась ещё до того, как он родился. Но вывеску снимать дорого, вот она и висит. Эмма уже доставала телефон. — «СтивенсЭндКо», — бормотала она, лихорадочно печатая в поисковой строке. — Морские перевозки, Бостон, 1970-е… Результат появился через секунду. — Основана в 1968 году, — прочитала Эмма. — Владелец — Ричард Стивенс. Сфера деятельности — грузоперевозки, фрахт судов, таможенное оформление. Компания обанкротилась в 1977 году. Владелец скончался в 1978-м при невыясненных обстоятельствах. — Она подняла глаза на Реджину. — Невыясненных. Это официальная формулировка. Реджина молчала. Её лицо стало белым как полотно. — Ричард Стивенс, — повторила она. — Кора Стивенс. — Твой дед? — спросила Эмма у Генри. — Я никогда его не видел, — ответил мальчик. — Бабушка говорит, он умер до моего рождения. Она не любит о нём говорить. — Интересно, почему, — мрачно сказала Эмма. Она хотела добавить что-то ещё, но в этот момент зазвонил телефон Реджины. Не мобильный — стационарный, номер знали только несколько человек. Реджина посмотрела на определитель номера и замерла. — Это Лео, — сказала она. — Сейчас почти полночь. Она подняла трубку. — Слушаю. Голос адвоката, обычно спокойный и размеренный, звучал напряжённо, почти испуганно. — Реджина, извини за поздний звонок. У меня информация, которая не терпит отлагательств. — Я слушаю. — Твоя мать подала новый запрос в суд по опеке. Он будет рассматриваться завтра утром, в десять, в ускоренном порядке. У неё есть новые сведения. — Какие сведения? Пауза. Лео явно колебался, подбирая слова. — Она утверждает, что ты находишься под влиянием лица с криминальным прошлым, которое создаёт угрозу для психического здоровья и физической безопасности несовершеннолетнего. И она предоставила… — ещё одна пауза, — …медицинское заключение. Реджина почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Какое медицинское заключение? — Экспертиза, проведённая независимым психиатром. На основании записей из детских домов, показаний бывших воспитателей и… — Лео запнулся. — …интервью с тобой, взятое два года назад для программы поддержки приёмных родителей. Там есть фрагменты, которые в вырванном из контекста виде звучат… тревожно. — Это подделка, — выдохнула Реджина. — Это всё подделка. — Это не имеет значения, — сказал Лео устало. — Завтра судья будет рассматривать этот запрос. Ты знаешь его. Он играет в гольф с Корой. Ему не нужна правда, только повод. Реджина опустилась в кресло. Телефон выскользнул из пальцев, ударился о ковёр, но она даже не заметила. — Что случилось? — Эмма уже была рядом, присела на корточки, заглядывала в лицо. — Реджина, что случилось? — Завтра, — прошептала Реджина. — Завтра в десять. Она заберёт его. Генри стоял в дверях, сжимая в руках книгу про динозавров. Его лицо было спокойным, слишком спокойным для десятилетнего мальчика, только что услышавшего, что его могут отнять у матери. — Не заберёт, — сказал он. — Ты обещала. Реджина смотрела на него и не могла произнести ни слова. Всё, что она строила, все эти месяцы борьбы, компромиссов, лжи и правды — всё сжималось в одну точку, в одно утро, в один час, в одно решение старого судьи, который много лет назад проиграл Коре состояние на бирже и с тех пор был её должником. — Не заберёт, — повторил Генри громче. — Потому что вы не отдадите. — Ты прав, малыш, — сказала Эмма, поднимаясь с колен. Её голос был твёрдым. — Не отдадим. Она повернулась к Реджине. — У нас есть ночь. Одна ночь, чтобы найти то, что перевесит любые поддельные экспертизы и продажных судей. И мы её используем. — Что мы можем сделать за одну ночь? — голос Реджины сломался. — У нас даже нет адреса этого… Стивенса. У нас только имя и дата. — У нас есть больше. — Эмма уже включила ноутбук, пальцы летали по клавиатуре. — У нас есть компания, которая обанкротилась. У банкротства есть архив. У архива есть номера дел. А у номеров дел — имена судей, адвокатов, кредиторов. И среди них обязательно есть тот, кто помнит, кто такой Ричард Стивенс и откуда в этом уравнении взялась женщина по имени Кора. Она подняла глаза на Реджину. — Я детектив, забыла? Это моя работа — находить то, что спрятано. Реджина смотрела на неё и чувствовала, как что-то внутри, что сжималось в ледяной комок страха — начинает медленно оттаивать. Эмма Свон, без лицензии, без формального образования, без ничего, кроме упрямства и веры в справедливость — эта бунтарка снова тянула её за руку из пропасти. — Генри, — сказала Реджина, находя в себе силы подняться. — Иди спать. Завтра у тебя тяжёлый день. — Я не усну. Она подошла к нему, обняла, прижала к себе так крепко, будто хотела вплавить в собственную грудь. — Ты должен отдохнуть. Я не отдам тебя. Слышишь? Ни за что. — Я знаю, мама, — ответил он в её плечо. — Я всегда знал.

***

Они работали всю ночь. Эмма методично пробивала базы данных — легальные и не очень, открытые источники и закрытые архивы, к которым у неё сохранились пароли ещё с тех времён, когда она работала на страховые компании и имела доступ к системам, недоступным простым смертным. Реджина звонила всем, кого знала в юридическом мире Бостона, — бывшим однокурсникам, профессорам, знакомым адвокатам, — выуживая крупицы информации о банкротстве «СтивенсЭндКо» и судьбе его владельца. К трём часам ночи у них было: — Имя судьи, который вёл дело о банкротстве (умер в 1995). — Имя адвоката, представлявшего интересы компании (вышел на пенсию, живёт во Флориде, телефон недоступен). — Имя главного кредитора, из-за которого всё и рухнуло. — И странная, не поддающаяся немедленной проверке заметка в архиве местной газеты: «Мистер Ричард Стивенс, владелец обанкротившейся судоходной компании, был найден мёртвым в своём доме в пригороде Бостона 14 марта 1978 года. Полиция не обнаружила следов насильственной смерти. Предположительная причина — сердечный приступ». — Сердечный приступ, — фыркнула Эмма. — В пятьдесят три года. Успешный бизнесмен, который только что потерял всё. Очень удобно. — Ты думаешь, это было убийство? — Я думаю, что твоя мать очень не любит, когда ей мешают. И очень любит деньги. Реджина молчала, переваривая эту мысль. Она никогда не считала свою мать убийцей. Холодной, расчётливой, безжалостной женщиной — безусловно. Но убийцей? — Нам нужно больше информации, — сказала она наконец. — Этот адвокат из Флориды — как его звали? — Сэмюэль Голдман, — ответила Эмма. — 78 лет, двое детей, живёт в пенсионном сообществе «Сансет-Хиллз» под Майами. Трубку не берёт, на электронные письма не отвечает, социальными сетями не пользуется. — Значит, нужно ехать к нему. — В Майами? — Эмма подняла бровь. — У нас есть ночь. До туда лететь три часа. Мы не успеем. — Значит, найдём другой способ. Реджина встала из-за стола, прошлась по кабинету. — У него есть дети, ты сказала? — Двое. Сын и дочь. — Чем они занимаются? Эмма снова застучала по клавиатуре. — Сын, Майкл Голдман, 55 лет. Адвокат, практикует в Бостоне. Офис на Стейт-стрит. — Она подняла глаза. — Звони ему. — Сейчас? В четыре утра? — Да. — Реджина уже набирала номер на стационарном телефоне. — Если он адвокат, он привык к ночным звонкам от отчаявшихся клиентов. Трубку сняли после пятого гудка. Голос был сонным, раздражённым, но профессиональным. — Дэвид Голдман слушает. — Мистер Голдман, извините за поздний звонок. Меня зовут Реджина Миллс, я мэр города Сторибрук, и у меня к вам срочное дело, касающееся вашего отца. Пауза. На том конце провода зашуршало одеяло, послышались приглушённые шаги — видимо, Голдман вышел в другую комнату. — Мой отец отошёл от дел десять лет назад, — сказал он настороженно. — Если у вас юридический вопрос, я могу помочь вам в рабочее время. — Это не юридический вопрос. Это вопрос о старом деле, которое он вёл в конце семидесятых. Банкротство судоходной компании «СтивенсЭндКо». Тишина. Такая глубокая, что Реджина услышала, как скрипнул паркет под ногами Голдмана. — Откуда вы знаете об этом деле? — спросил он, и в его голосе мгновенно исчезла вся сонливость. — Я расследую обстоятельства смерти владельца компании, Ричарда Стивенса. И его связь с моей матерью. Кора Миллс. В девичестве Стивенс. Новая пауза. Длинная, тяжёлая. — Мисс Миллс, — сказал Голдман, и его голос звучал теперь не раздражённо, а устало, даже обречённо. — Мой отец никогда не обсуждал это дело. Ни с коллегами, ни с семьёй, ни с кем. Единственное, что он сказал мне за сорок лет — это то, что некоторые клиенты приносят удачу, а некоторые — проклятие. Он не уточнял, к какой категории относился мистер Стивенс. — Но вы знаете что-то ещё, — настаивала Реджина. — Иначе бы вы давно положили трубку. Голдман молчал. Реджина слышала его дыхание — неровное, прерывистое. — У моего отца деменция, — сказал он наконец. — Уже пять лет. Он не узнаёт меня, не помнит, где живёт. Но иногда… иногда он просыпается ночью и начинает говорить. О деле, которое он вёл тогда. О женщине с холодными глазами, которая пришла к нему в офис и сказала, что её муж должен умереть. Реджина почувствовала, как кровь отливает от лица. — Он называл её имя? — Он называл её «миссис Стивенс». — Голдман помолчал. — Говорил, что она заплатила ему наличными. Очень много. И что он до сих пор не знает, откуда взялись эти деньги, потому что компания её мужа была полностью разорена. — Вы сообщили об этом в полицию? — Кому? Спустя сорок лет? У меня нет доказательств, только обрывки воспоминаний больного старика. Я адвокат, мэм. Я знаю, что такое доказательная база. А это — не значит ничего. — Это не ничего, — вмешалась Эмма, слушавшая разговор по параллельной линии. — Это свидетельские показания. Даже косвенные. Даже от человека с деменцией. В сочетании с другими уликами… — У вас есть другие улики? — перебил Голдман. Эмма и Реджина переглянулись. — У нас есть плата с неизвестным символом, — сказала Эмма. — Отчёт эксперта, подтверждающий, что это устройство военного класса. Есть связь между мистером Голдом — вы знаете мистера Голда? — и моей матерью, — добавила Реджина. — И еще у нас есть подозрения, что они вместе замешаны в чём-то, что выходит далеко за пределы обычного мошенничества. Мужчина молчал долго, очень долго. Когда он заговорил снова, его голос звучал тихо, почти по-отечески. — Я не знаю, во что вы ввязались, мэр Миллс. Но я знаю одно: мой отец боялся этой женщины всю свою жизнь. Он переехал во Флориду, сменил номер телефона, порвал все связи с прошлым. И всё равно просыпался по ночам с криком. Если то, что вы говорите, правда — если Кора Стивенс действительно убила своего мужа и каким-то образом осталась безнаказанной — тогда у неё должны быть сообщники. И очень влиятельные покровители. — У неё есть, — сказала Реджина. — Один из них — мистер Голд. Другой — окружной судья, который завтра утром будет решать судьбу моего сына. — Завтра утром? — В десять часов. Новая пауза. Потом Голдман сказал: — Я не могу дать вам показания отца в суде. Это невозможно с точки зрения того, как работает судебный процесс. Но я могу кое-что другое. — Что? — Предоставить копию банковской выписки. Она хранилась у меня в сейфе сорок лет — отец отдал её мне перед тем, как болезнь окончательно стёрла его память. Сказал: «Когда-нибудь это понадобится». Я думал, он бредит. Но, видимо, он знал. — Что в ней? — Перевод крупной суммы со счёта «СтивенсЭндКо» на личный счёт Коры Стивенс. Дата — 12 марта 1978 года. За два дня до смерти Ричарда Стивенса. Реджина закрыла глаза. — Пришлите мне эту копию, — сказала она. — Пожалуйста. — Я пришлю, — пообещал Голдман. — Но помните: это не спасёт вашего сына. Это не доказывает убийство. Это просто показывает, что ваша мать была в курсе финансов мужа и имела доступ к его счетам. Для суда этого мало. — Это больше, чем у нас было час назад, — сказала Эмма. — Спасибо, мистер Голдман. — Будьте осторожны, — ответил он. И повесил трубку.

***

Письмо от Голдмана пришло через пятнадцать минут. Реджина распечатала его — тонкий лист бумаги, на котором за сорок лет успели выцвести чернила, но цифры всё ещё читались отчётливо. 12 марта 1978 года. Сумма: двести пятьдесят тысяч долларов. Назначение платежа: «личные нужды». — Личные нужды, — с явным недоверием хмыкнула Эмма. — Это даже не остроумно. Это просто нагло. Реджина молчала, глядя на цифры. Двести пятьдесят тысяч — огромные деньги по тем временам. Достаточные, чтобы начать новую жизнь, купить дом, войти в высшее общество под новой фамилией, заплатить адвокату за молчание. Достаточные, чтобы нанять человека, который обеспечит «сердечный приступ» мужу, стоящему на пути к этой новой жизни. — Моя мать — убийца, — сказала она вслух. — Мы не знаем этого наверняка, — осторожно сказала Эмма. — У нас нет доказательств. — У нас есть банковская выписка, свидетельство о браке с прочерком в графе «место рождения» и признание человека, который всю жизнь боялся её. — Реджина подняла глаза на Эмму. — Сколько ещё нужно доказательств, чтобы перестать сомневаться? — Столько, сколько потребуется суду, — ответила Эмма. — А суду, как мы знаем, нужно много. За окном окончательно рассвело. Серый, нерешительный свет заливал кабинет, делая тени в углах менее зловещими, но и менее определёнными. На втором этаже заскрипели половицы — Генри вставал с кровати. Реджина посмотрела на часы. Половина седьмого. До суда оставалось два с половиной часа. — Этого недостаточно, — сказала она. — Этой бумаги недостаточно. Спенсер отмахнётся от неё, скажет, что она не имеет отношения к делу об опеке. Скажет, что я пытаюсь оклеветать собственную мать, чтобы отвести подозрения от себя. — Значит, нужно дать ему то, от чего он не сможет отмахнуться. Эмма взяла телефон и набрала номер. — Джонс, — сказала она без предисловий. — Мне нужно, чтобы ты задержал заседание суда по опеке. На час, на два, сколько сможешь. Пауза. Голос Джонса в трубке звучал напряжённо. — Я не могу задерживать судебные заседания. У меня нет таких полномочий. — У тебя есть полномочия допрашивать свидетелей по делу о контрабанде. А судья — свидетель. — Что? — Он играет в гольф с Корой Миллс уже пятнадцать лет. Он брал у неё деньги на предвыборную кампанию. Он у неё в кармане. Это конфликт интересов. — Это не доказательство. — Тогда найди доказательство. У тебя есть два часа. Джонс помолчал. — Я попробую, — сказал он наконец. — Но ничего не обещаю. — Большего я и не прошу. Она положила трубку и посмотрела на Реджину. — Он попробует. Если получится — у нас будет время, перенос заседания. Если нет… — Если нет, мы идём в суд с тем, что есть, — закончила Реджина. — И молимся, чтобы этого оказалось достаточно. В дверях кабинета стоял Генри. Он был уже одет — в синюю парадную рубашку, в которой ходил на прошлую проверку опеки. — Я готов, — сказал он. Реджина смотрела на него и чувствовала, как по щекам текут слёзы.

***

Они вышли из дома в половине девятого. Перенести заседание не удалось. Утро было холодным, прозрачным, с тем особенным, осенним светом, который делает каждый предмет чётким, почти болезненно реальным. Океан за горизонтом дышал ровно, спокойно, равнодушно к человеческим страстям. Реджина остановилась на крыльце, глядя на воду. — Мне снился океан, — тихо сказала она. — Сон, я рассказывала. Ты сказала — разуться, пройтись по песку, оставить следы. — Я помню, — ответила Эмма. — Я не успела. — Успеешь. После. Реджина повернулась к ней. В свете утра, при полном отсутствии косметики, со следами бессонной ночи на лице, она выглядела старше, уязвимее — и прекраснее, чем когда-либо. — Обещаешь? — спросила она. — Обещаю, — сказала Эмма. Они сели в машину. Генри устроился на заднем сиденье, пристегнулся, положил книгу на колени. Бэнжи, вернувшийся к Дэвиду, провожал их тоскливым взглядом из окна. Реджина повернула ключ зажигания. — Ты готова? — спросила она. — Нет, — честно ответила Эмма. — Но это не важно, мы справимся с этим вместе. Реджина кивнула. Она взяла руку Эммы в свою, сжала пальцы. — Вместе, — повторила она. Машина выехала за ворота. Хотя Джонсу не удалось отсрочить заседание, Реджина с удивительной уверенностью направляла свой Мерседес в пекло городского суда. Океан за горизонтом дышал ровно, спокойно, равнодушно. Он умел ждать.