Брак по расчёту

Реджина проснулась оттого, что её половина кровати опустела. Это было странное ощущение — за долгие годы одиночества она привыкла просыпаться одна, привыкла к пустоте рядом, к холоду не согретой чужим телом простыни. Но за последние месяцы она снова стала чувствовать это тепло. Теперь пустота ощущалась острее — как потеря, как отсутствие чего-то важного. Она приоткрыла глаза. За окном только начинало светать — серый, нерешительный рассвет пробивался сквозь щели между шторами, ложась на пол бледными полосами. Часы на тумбочке показывали десять минут седьмого. Эммы не было. Реджина прислушалась. Внизу, на кухне, что-то звенело — посуда, ложка о чашку, крышка кофейника. И пахло...кофе. Но не так, как пахло всегда, когда брюнетка варила его сама — благородно, с нотками карамели и лесного ореха, идеально сбалансированно. Этот запах был другим. Крепким, чуть резковатым, с привкусом резины, бесхитростным. Пахло так, как пахнет кофе в придорожных забегаловках, где его варят большими порциями и не парятся насчёт сортов и обжарки. Пахло Эммой. Реджина улыбнулась сама себе и бесшумно выбралась из кровати. Накинула халат — шёлковый, цвета спелой сливы, совершенно непрактичный, но такой любимый — и на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, двинулась к лестнице. Она кралась как вор. Как девчонка, которая подсматривает за родителями в канун Рождества. Сердце билось часто и глупо — от предвкушения, от чего-то трепетного, почти запретного. Спустилась на несколько ступенек, замерла. Эмма стояла у плиты спиной к лестнице. На ней была старая выстиранная футболка с дурацкой надписью, которую Реджина терпеть не могла — и отчего-то, в глубине души, обожала. Надпись гласила: «Я говорю на языке сарказма и плохих решений». Футболка была велика размера на два, висела мешком, и в вырезе виднелась ключица — острая, тонкая, безумно родная. Волосы Эммы, спутанные после сна, торчали в разные стороны. Одна прядь упала на лицо, и она то и дело сдувала её, руки были заняты — одной она держала турку, другой помешивала что-то в маленькой кастрюльке. Было в этой картине что-то такое... домашнее. Уютное. Невыносимо трогательное. Реджина смотрела, как Эмма колдует над плитой. Как хмурится, пробуя кофе на вкус — и тут же морщится, обжигаясь. Как бранится сквозь зубы, когда крышка кастрюльки норовит соскользнуть. Как поправляет сползающую с плеча ткань футболки — уже привычным жестом, который Реджина видела сотни раз и который каждый раз заставлял её улыбаться. Боже мой, — подумала она. — Как же я люблю смотреть на тебя, когда ты не знаешь, что я рядом. Эмма обернулась, чтобы взять чашку с полки — и замерла, увидев Реджину на лестнице. — Ты чего там стоишь? — спросила она, прищурившись. — Подглядываешь? — Любуюсь, — честно ответила Реджина, спускаясь на кухню. — Любование — это тоже форма подглядывания, если объект не в курсе. — Теперь в курсе. — И что скажешь? Реджина подошла ближе, встала за спиной Эммы, обняла её за талию, уткнулась носом в плечо. Пахло стиральным порошком, подушкой и тем особенным, едва уловимым запахом, который был только у Эммы. — Скажу, что ты прекрасна, — прошептала она. — Даже в этой дурацкой футболке. — Это не дурацкая футболка. Это философское высказывание. — О том, что у тебя плохой вкус? — У меня отличный вкус. Я же тебя выбрала. Эмма рассмеялась, откинув голову назад, на плечо Реджины. Турка в её руке опасно качнулась. — Осторожно, — сказала Реджина. — Прольёшь. — Не пролью. Я профессионал. — По части кофе — любитель. — Любитель, который варит тебе его каждое утро. — Это правда. — Реджина чмокнула её в висок. — И я это ценю. — Должна. Я встаю ради этого на полчаса раньше. — Ради меня? — Ради кофе. Ты — приятный бонус. — Романтично. — Ещё бы. Они стояли так, обнявшись, посреди кухни, и за окном медленно вставало солнце, и кофе на плите закипал, и Бэнжи где-то наверху завозился, почуяв, что пора вставать. Это было так обыденно, так просто, так правильно, что у Реджины защипало в глазах. — Ты плачешь? — спросила Эмма, чувствуя, как её рука дрогнула. — Может. — Из-за чего? — Из-за всего, — Реджина уткнулась лицом ей в плечо. — Из-за того, что ты есть. Что мы есть. Что я могу стоять на кухне в халате и смотреть, как ты варишь отвратительный кофе. — Он не отвратительный. — Он ужасный. — Но ты его пьёшь. — Каждое утро. Потому что его сварила ты. Свон повернулась в её руках, оказавшись с брюнеткой лицом к лицу. Глаза у неё были зелёные-зелёные в этом утреннем свете, и в них стояло что-то такое, от чего у Реджины окончательно перехватило дыхание. — Я люблю тебя, — сказала Эмма просто. — Знаешь? — Знаю. Я тоже тебя люблю. Они поцеловались — долго, медленно. Турка на плите закипела, стала шипеть и бурлить, и Эмма оторвалась, чтобы снять её с огня. — Спасу кофе, — сказала она. — Потом продолжим. — Договорились. Реджина села за стол, наблюдая, как Эмма разливает кофе по чашкам. Две. Свою и её. Чашка Эммы — большая, почти кружка, с чёрной жидкостью до краёв. Чашка Реджины — поменьше, с молоком и ложкой сахара. Эмма уже знала, как она любит. Запомнила эту мелочь. Она запоминала такие мелочи всегда, когда дело касалось мэра Сторибрука. — Ты сегодня рано проснулась, — сказала Реджина, принимая чашку. — Не спалось? — Ага, — Эмма села напротив, обхватила свою кружку ладонями. — Думала. — О чём? — О Голде, о том, что нам делать дальше. Что мы не можем сидеть сложа руки. Что нужно искать. У нас есть улики, есть зацепки, есть люди, готовые помочь. И что... Она замолчала, глядя в чашку. — Что? — мягко спросила Реджина. — Что я боюсь. Не за себя — за вас. За тебя и Генри. Если Голд действительно готовит удар... я не знаю, смогу ли я вас защитить. Реджина протянула руку через стол, накрыла ладонь Эммы своей. — Мы защитим друг друга, — сказала она. — Вместе. Как всегда. Эмма подняла глаза. В них стояла благодарность. И тревога. И любовь. — Вместе, — повторила она. — Как всегда. Они допили кофе в тишине. За окном совсем рассвело, и первые лучи солнца упали на кухонный стол, осветив чашки, сахарницу, вазочку с печеньем — весь этот простой, обычный, бесценный уют. Где-то наверху завозился Генри, послышался топот маленьких ног и радостный лай Бэнжи. Начинался новый день.

***

Миллс младший спустился вниз через полчаса — заспанный, взлохмаченный, с отпечатком подушки на щеке. На нём была синяя футболка с динозавром, которую он надевал по особым случаям, и растянутые пижамные штаны. Бэнжи плёлся за ним, держа в зубах мятый носок — трофей, добытый в ночных охотничьих экспедициях. Пёс гордо нёс свою добычу, поглядывая на присутствующих с выражением «видите, какой я молодец». За окном разгоралось утро. Солнце поднималось над океаном, пробиваясь сквозь утреннюю дымку, и его лучи золотили верхушки зарослей густых сосен за домом. Роса на траве блестела тысячами крошечных алмазов. Где-то вдалеке кричали чайки — они всегда начинали свой концерт с рассветом, и этот звук уже стал для всех обитателей особняка привычным будильником. На кухонном столе, накрытом светло-бежевой льняной скатертью, стояли тарелки с овсянкой, вазочка с сухофруктами, кувшин с молоком и свежевыжатый апельсиновый сок — Реджина, несмотря ни на что, оставалась перфекционисткой даже в мелочах. В центре стола красовалась ваза с осенними цветами — хризантемами и астрами, которые Мэри Маргарет принесла накануне. Их терпкий, чуть горьковатый запах смешивался с ароматом кофе и свежей выпечки. — Вы уже не спите? — удивился Генри, увидев Реджину и Эмму за столом. — Рано же. — У нас много дел, — сказала Реджина, ставя перед ним тарелку с овсянкой. — Ешь. — Каких? — Взрослых, — уклончиво ответила Эмма. Она сидела, подобрав под себя ногу, и грызла тост, одновременно листая что-то в телефоне. На её лице застыло то особенное выражение сосредоточенности, которое Реджина научилась распознавать — Эмма была уже там, в расследовании, мысленно перебирала улики, строила версии, прокладывала маршруты. Генри посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом. Слишком серьёзным для десятилетнего мальчика. В его карих глазах, таких похожих на глаза Реджины, отражалось понимание, которое приходит только к детям, вынужденным рано повзрослеть. — Это из-за мистера Голда? — спросил он. — Он пропал? Реджина и Эмма переглянулись. — Откуда ты знаешь? — осторожно спросила Реджина. — Я слышал, как вы говорили вчера. — Генри пожал плечами и принялся за овсянку, размеренно работая ложкой. — И потом, город маленький. Люди говорят. — Что говорят? — Что он исчез. Что его ищут. Что он забрал с собой какие-то бумаги. Эмма присвистнула и отложила телефон. — Информационная служба сплетников Сторибрука работает лучше ФБР. Генри задумался, пережёвывая овсянку. Солнечный луч упал на его лицо, высветлив рыжеватые крапинки в волосах. — Ладно, — сказала Реджина, вставая из-за стола. — Доедай, и Дэвид отвезёт тебя в школу. У нас правда много дел, и мы вернёмся только вечером. — А Бэнжи? — Бэнжи остаётся с тобой. Он сегодня твой телохранитель. Пёс, услышав своё имя, поднял голову и радостно застучал хвостом по полу, разбрызгивая слюну в радиусе метра. — Фу, Бэнжи, — поморщилась Эмма. — Ты как ребёнок, честное слово. — Он и есть ребёнок, — возразил Генри. Через полчаса машина Дэвида скрылась за поворотом, увозя Генри и Бэнжи в школу. Реджина стояла на крыльце, провожая их взглядом, пока красные габаритные огни не исчезли за деревьями. Утро заявляло о себе в полной мере. Солнце уже поднялось выше, и его лучи заливали сад тёплым золотом. Листья на клёнах горели жёлтым и красным — осень в этом году выдалась на редкость яркой. Ветер шелестел в кронах, срывая отдельные листья и закручивая их в маленькие вихри на дорожке. Воздух пах сырой землёй, прелой листвой и океаном — этот запах здесь чувствовался всегда, даже в центре города. — Поехали? — Эмма подошла сзади, тронула Реджину за локоть. — Да. Они сели в машину. Реджина повернула ключ зажигания, и двигатель ожил с привычным урчанием. — Куда сначала? — К Грэму. Он обещал ключи от лавки Голда. Федералы уже закончили обыск, и шериф может провести нас внутрь, если мы пообещаем ничего не трогать без перчаток. — А мы обещаем? — Мы обещаем не трогать. Осматривать — можно. Реджина усмехнулась. — Ты умеешь находить лазейки. — Это моя работа. Машина выехала за ворота и направилась в центр города. Улицы Сторибрука просыпались медленно, как пожилой человек, который не любит спешить. Миссис Гинзберг уже открывала свою булочную, выставляя на витрину противни с ещё горячими булочками с разнообразными начинками. Мистер Коулмэн поливал цветы перед аптекой — герань и петунии, которые всё ещё цвели, несмотря на октябрьскую прохладу. Около кафе «У Бабушки» собралась небольшая очередь — постоянные клиенты, не представляющие утра без её кофе. Город жил своей обычной жизнью. Он не знал, что где-то в его недрах таится правда, способная всё изменить.

***

Здание, где располагалась антикварная лавка мистера Голда, стояло на углу Мейн-стрит и Олд-Милл-роуд — двухэтажный особняк викторианской эпохи, с облупившейся краской и заколоченными окнами второго этажа. Когда-то, в прошлом веке, это был один из самых красивых домов города — с башенками, резными наличниками и витражными стёклами. Теперь краска облупилась, наличники прогнили, а витражи заменили обычным стеклом, кое-где треснувшим и заклеенным бумагой. Вывеска «Лавка Голда. Антиквариат. Оценка. Скупка» всё ещё висела над дверью, но буквы на ней выцвели, а металлическая основа проржавела по краям. Витрина, где раньше красовались старинные часы и фарфоровые статуэтки, была заклеена бумагой — полицейской лентой и предупреждением о проведении следственных действий. Жёлтая лента лениво колыхалась на ветру, создавая впечатление, что дом оцеплен, но никого это особо не волнует. Грэм ждал их у входа. На нём была форма, но вид у него был такой, будто он не спал всю ночь — тёмные круги под глазами, небритость, взъерошенные волосы, которые он то и дело приглаживал ладонью. В руках он держал два стаканчика с кофе — видимо, захватил по пути, зная, что утро у них выдалось раннее. — Шериф, — кивнула Реджина, подходя. — Мэр. — Он перевёл взгляд на Эмму. — Мисс Свон. — Просто Эмма. Мы уже почти родные. Грэм усмехнулся уголком рта — устало, но доброжелательно. — Ладно. Просто Эмма. — Он протянул им стаканчики. — Держите. Кофе отвратительный, из автомата в участке, но ещё горячий. — Спасибо, — Эмма приняла стаканчик, принюхалась. — Пахнет как мой. — Сочувствую. Все трое обменялись понимающими взглядами людей, которые знают толк в плохом кофе. Грэм достал ключи. Они звякнули в утренней тишине, и этот звук показался неестественно громким на пустынной улице. — Внутри бардак, — предупредил он, отпирая дверь. — Федералы уже всё перерыли, но они искали контрабанду, чипы, документы на поставки. А то, что нужно вам, может быть, ещё там. — А что нам нужно? — спросила Реджина. — Понятия не имею, — честно ответил Грэм, толкая дверь. — Но вы, двое, всегда знаете, что ищете. Он посторонился, пропуская их внутрь, и они вошли. Первое, что поразило Эмму — запах. В лавке пахло пылью, старой мебелью, воском и чем-то ещё — едва уловимым, химическим, похожим на запах проявителя для фотографий. Этот запах въелся в стены, в деревянные панели, в обивку кресел, и казалось, ничто не смогло бы его выветрить. Второе — свет. Солнце с трудом пробивалось сквозь запылённые окна, и в помещении царил полумрак, в котором предметы теряли свои очертания, превращаясь в призрачные силуэты. Когда глаза привыкли, перед ними открылось зрелище, от которого у Эммы перехватило дыхание. Лавка была забита антиквариатом до отказа — так, что между предметами едва можно было пройти. Казалось, Голд собирал свою коллекцию десятилетиями, не разбирая, не сортируя, просто скупая всё, что попадалось под руку, и складывая сюда, в это огромное помещение, превратившееся в лабиринт из вещей. У самой двери, словно охраняя вход, стояли двое напольных маятниковых часов в рост человека. Одни из них были выполнены в стиле ампир — тёмное дерево, бронзовые накладки в виде львиных голов, потускневший циферблат с римскими цифрами. Вторые — строгие, английские, с простым деревянным корпусом и стеклянной дверцей, за которой виднелся тяжёлый латунный маятник, замерший в вечности. Они показывали разное время, и молчали — механизмы давно умерли. Рядом с часами, накрытый выцветшим бордовым бархатом, стоял небольшой столик с гнутыми ножками в стиле рококо. На нём была разложена коллекция табакерок — фарфоровых, с ручной росписью, серебряных, с гравировкой, даже одна золотая, с крошечным портретом неизвестной дамы под стеклом. Табакерки лежали в идеальном порядке, словно их владелец готовился к приёму гостей, которые так и не пришли. Дальше начинался настоящий лабиринт. Стулья всех эпох и стилей громоздились друг на друге, как в театре после закрытия сезона — венские, с гнутым деревом, ампирные, с прямыми спинками, обитые потемневшим шёлком, тяжёлые дубовые, резные, с подлокотниками в виде львиных лап. Некоторые из них были сломаны, у других не хватало ножек, третьи выглядели так, будто их только что принесли из дворца — и всё это было свалено в кучу, без системы, без уважения к возрасту и ценности. Этажерки всех мастей и размеров теснились вдоль стен — от крошечных, настольных, до огромных, в рост человека, занимающих целые простенки. На них, на каждой полке, в каждом углу, громоздились фарфоровые статуэтки. Пастушки в треуголках, пастушки в венках, пастушки с ягнятами — целое стадо пастушек с отколотыми руками, ногами, головами. Собачки всех пород — болонки, спаниели, пудели, фарфоровые и керамические, с глазурью и без. Балерины в пачках, застывшие в вечном пируэте, с микроскопическими трещинами на лицах. Клоуны, арлекины, коломбины — целый карнавал, сошедший с ума и застывший навеки. Над этажерками, заполняя каждый свободный сантиметр стен, висели картины. Их было так много, что они почти касались друг друга рамами, создавая причудливый коллаж из эпох и стилей. Тяжёлые масляные полотна в объёмных рамах с облупившейся позолотой — портреты незнакомых людей, чьи глаза, казалось, следили за каждым движением в комнате. Пейзажи с коровами и овцами, с речками и мельницами, с закатами и рассветами — такие идиллические, что казались ненастоящими. Натюрморты с увядшими цветами, битой дичью, спелыми фруктами, которые никогда не испортятся. Акварельные холсты в простых деревянных рамках — виды старого Сторибрука, улиц, которых уже нет, домов, которые снесли. И среди всего этого великолепия — несколько фотографий в пыльных рамках: чёрно-белые, сепийные, тусклые, с незнакомыми лицами людей в старомодной одежде. В углу, почти скрытый грудой стульев, стоял старый граммофон с огромной трубой, похожей на гигантский цветок. Труба была медной, потемневшей от времени, с вмятинами и царапинами. Рядом, в пыльных конвертах, громоздилась коллекция пластинок — толстых, тяжёлых, с выцветшими этикетками. На некоторых ещё можно было разобрать названия, другие стёрлись до полной нечитаемости. Посередине комнаты, на самом видном месте, стоял огромный дубовый стол, заваленный книгами. Не просто книгами — фолиантами в кожаных переплётах, с золотым тиснением на корешках, с мраморными обрезами страниц, с ляссе из старого шёлка. Некоторые были раскрыты, другие лежали стопками, какие-то валялись на полу — федералы явно не церемонились с ними. Страницы были испещрены пометками, сделанными каллиграфическим почерком — Голд читал, изучал, комментировал. Рядом с книгами валялись старые географические карты, свёрнутые в трубочки и рассыпавшиеся по столу, как осенние листья. За столом, на стене, висело огромное зеркало в тяжёлой серебряной раме. Рама была покрыта затейливой резьбой — виноградные лозы, амуры, цветы, всё переплетённое в причудливый узор. Стекло посерело от времени, пошло пятнами, и в нём почти ничего не отражалось — только смутные силуэты, призраки вещей, бродящие по комнате. Под зеркалом стоял комод — красное дерево, бронзовые накладки, мраморная столешница. В нём было множество ящичков — маленьких, побольше, совсем крошечных, каждый с бронзовой ручкой в виде львиной головы, держащей в пасти кольцо. Ручки позеленели от времени, но всё ещё поблёскивали на солнце. Эмма подошла к прилавку — массивному, деревянному, с потёртой столешницей и множеством таких же ящичков. За ним, на стене, висели старые фотографии в рамках — чёрно-белые, пожелтевшие, с выцветшими лицами. Женщины в длинных платьях с турнюрами, мужчины в сюртуках и котелках, дети в матросских костюмчиках. Здания, которых больше нет — старый вокзал, сгоревший в двадцатых, церковь, разрушенная ураганом, гостиница, закрывшаяся ещё до войны. Улицы, изменившиеся до неузнаваемости — сейчас на их месте красовались парковки и супермаркеты. Голд коллекционировал не только вещи. Он коллекционировал память. Чужую, обрывками, клочьями. Собирал её по крупицам и складывал сюда, в эту кунсткамеру, где время остановилось навсегда. Федералы, проводившие обыск, не заботились о таких сентиментальных вещах. В центре лавки царил хаос — ящики выдвинуты, содержимое вывалено на пол, книги свалены в кучу, несколько стульев опрокинуто. Одна из этажерок лежала на боку, рассыпав статуэтки по полу. Фарфоровые осколки хрустели под ногами — пастушки, балерины, собачки, клоуны, все перемешались в этой бессмысленной резне, устроенной людьми в форме, которым не было дела до красоты и истории. — Жутковато, — сказала Эмма, оглядываясь. — Как в музее восковых фигур. Только для мебели. — Он жил здесь? — спросила Реджина. Она держалась ближе к двери, словно не решаясь углубляться в этот хаос. — На втором этаже, — кивнул Грэм. — В квартире. Там тоже чисто, вернее, было чисто — до обыска. Сейчас везде одно и то же. — Что искали федералы? — В основном документы, компьютеры, платёжные ведомости. Всё, что может подтвердить незаконное хранение контрабанды. Нашли немного — Голд либо хорошо прятал, либо успел вывезти. — Или сжёг, — добавила Эмма. — Ты говорил, в подвале пепел. — Да. Много пепла. — Грэм поморщился. — Целая куча. Эксперты забрали пробы, но результат будет не скоро. Судя по всему, жгли бумаги. Много бумаг. Эмма медленно двинулась вглубь лавки, обходя груды хлама. На одном из стульев сидела кукла — огромная, в человеческий рост, с фарфоровым лицом и настоящими волосами, спутанными в колтун. Её стеклянные глаза смотрели в пустоту, а пухлые губы застыли в вечной, загадочной улыбке. На ней было старинное кружевное платье, когда-то белое, теперь серое от пыли. — Жуткая вещь, — пробормотала Эмма, обходя куклу стороной. Рядом с куклой, на небольшом столике, стояла коллекция старинных медицинских инструментов — хирургические наборы в деревянных ящиках, скальпели с костяными ручками, щипцы для удаления зубов, странные приспособления непонятного назначения, от одного вида которых становилось не по себе. Всё это было разложено с хирургической аккуратностью — Голд явно гордился этой коллекцией. Над столиком висело распятие — католическое, с фигурой Христа из слоновой кости, искусно вырезанной, с капельками крови на лбу и на боку. Рядом, на полке, стояли подсвечники — костёльные, тяжёлые, серебряные, с орнаментом из виноградных лоз. В углу, почти скрытый тенью, стоял старый сейф. Не тот, современный, что открывается кодом — а настоящий, чугунный, с огромным колесом-ручкой и замочной скважиной размером с кулак. Дверца сейфа была приоткрыта, внутри зияла пустота — федералы уже всё оттуда выгребли. — Пусто, — сказал Грэм, заметив её взгляд. — Там было несколько папок и немного денег. Папки забрали, деньги — тоже. — Понятно. Эмма подошла к прилавку. Он был старым, потёртым, со следами бесчисленных сделок — царапинами от монет, пятнами от кофе, чернильными разводами. На столешнице валялись забытые вещи: потёртая лупа в медной оправе, увеличительное стекло для чтения мелких шрифтов, пара перчаток — белых, хлопчатобумажных, какими пользуются коллекционеры, чтобы не оставлять следов на антиквариате. Эмма начала открывать ящики один за другим, методично, профессионально. В каждом — мелочи, годами копившиеся и никем не разобранные. Старые квитанции, исписанные каллиграфическим почерком. Пожелтевшие ценники — «стул венский, 200 крон», «часы карманные, швейцарские, 50 долларов», «кукла фарфоровая, Германия, 1930-е». Сломанные часы — карманные, наручные, настольные, с разбитыми стёклами и остановившимися стрелками. Перьевые ручки без чернил — золотые перья, эбонитовые корпуса, некоторые с инициалами прежних владельцев. Пуговицы — медные, солдатские, с гербами полков, о которых давно забыли. Монеты — стёртые, тёмные, разных стран и эпох, перемешанные в одной коробке, как дешёвая мелочь. Реджина подошла ближе, встала за её спиной, наблюдая. Грэм остался у двери, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди — поза человека, который привык ждать. Солнце за окном поднялось выше, и косые лучи упали на пол, осветив пыль, танцующую в воздухе. В этом свете лавка казалась ещё более призрачной, нереальной. Тени от предметов удлинялись, переплетались, создавая на полу и стенах причудливые узоры, в которых угадывались очертания давно ушедших людей. В третьем ящике, среди старых квитанций и пожелтевших ценников, Эмма обнаружила маленький ключ. Не от двери — слишком маленький, изящный, с затейливой бороздкой, покрытый тёмной патиной. Он лежал на дне ящика, прикрытый слоем пыли, и если бы не случайность — не солнечный луч, упавший прямо на него, — Эмма могла бы его не заметить. Она взяла ключ, поднесла к свету. Металл был тёплым на ощупь, гладким — его часто держали в руках. Бороздка была выполнена в виде символа — круга с расходящимися лучами. Солнце. Цветок. Что-то древнее, забытое, но важное. — Грэм, — позвала она, не оборачиваясь. — Что это? Шериф подошёл, вгляделся в ключ на её ладони. Нахмурился. — Похож на ключ от шкатулки. У Голда были шкатулки? — Были, — Реджина обвела рукой лавку. — Много. Целая коллекция вон там, на этажерке. — Но этот ключ не от них. — Эмма повертела его в руках. — Слишком старый. И слишком... необычный. Видишь? Там какой-то символ. Реджина присмотрелась. Действительно, на ключе был выгравирован крошечный знак — тот, что они видели в «Хрониках Основания». — Тот же символ, — сказала она тихо, и в её голосе прозвучало что-то похожее на страх. — Что это значит? — Это значит, что Голд носил этот ключ с собой. Или прятал очень хорошо. — Эмма сжала ключ в кулаке. — Где ещё в этом доме могут быть тайники? — В доме обыскали всё, — ответил Грэм. — Стены простучали, полы проверили, даже чердак. Ничего. — А подвал? — Только пепел. — Надо проверить.

***

Лестница в подвал находилась за тяжёлой дубовой дверью в углу лавки, почти скрытой высоким шкафом. Грэм толкнул дверь, и из темноты повеяло сыростью, холодом и чем-то ещё — кислым, затхлым, как из старого погреба, где хранили овощи, а потом забыли. Ступени были деревянными, скрипучими, в некоторых местах с пробоинами от многократного использования и естественной влаги подвала. Эмма включила фонарик на телефоне, и узкий луч выхватил из темноты куски: перила, покрытые паутиной, стены из грубого камня, пол из утрамбованной земли. Реджина спускалась следом, стараясь не касаться перил, и чувствовала, как по спине бегут мурашки — от холода, от сырости, от ощущения, что они спускаются в самое сердце тьмы. Подвал оказался небольшим, низким — взрослый человек едва-ли мог стоять здесь выпрямившись, и то с трудом. Потолок подпирали массивные деревянные балки, кое-где подгнившие, кое-где покрытые плесенью. Стены были сложены из дикого камня, и между ними зияли щели, в которых, казалось, могло поместиться что угодно. В углу действительно лежала куча пепла. Серого, перемешанного с чёрными, обгоревшими кусками бумаги. Он был рассыпан по земляному полу, и вокруг виднелись следы — от обуви, от колен, от рук. Кто-то долго и тщательно собирал остатки. Эмма опустилась на корточки, осторожно коснулась пепла пальцем. Он был холодным. Совершенно, мёртво холодным. — Жгли несколько дней назад, — сказала она, вглядываясь в серую массу. — Судя по слою, сожгли много. Целую папку, может быть, не одну. — Можно восстановить? — спросила Реджина. Она стояла у лестницы, не решаясь подойти ближе. — Вряд ли. — Эмма покачала головой. — Слишком мелко. Даже если эксперты найдут кусочки, на расшифровку уйдут месяцы. У нас нет столько времени. Она встала, оглядывая подвал. Луч фонарика скользил по стенам, выхватывая из темноты детали: ржавые трубы вдоль потолка, старые полки с банками — когда-то здесь, видимо, хранили заготовки, — груду тряпья в углу. Вдруг луч замер на стене за верстаком. Верстак стоял у дальней стены, массивный, старый, заваленный хламом: ржавые инструменты, банки с краской, куски проволоки. За ним, в кладке, виднелось что-то странное. — Грэм, посвети, — попросила Эмма. Шериф включил мощный фонарь, и стена осветилась ярко, безжалостно. Один кирпич выглядел иначе — чуть светлее, будто новее, и вокруг него были видны следы свежего раствора. — Интересно, — с энтузиазмом произнесла Эмма. Она подошла к стене, отодвинула верстак — тот заскрипел, но поддался. Опустилась на колени прямо на земляной пол, не обращая внимания на грязь, и взялась за кирпич. — Помоги, — сказала она Грэму. Вдвоём они подцепили кирпич монтировкой, которую Грэм предусмотрительно захватил с собой. Кирпич поддался с удивительной лёгкостью — за ним была пустота. Небольшая ниша, выдолбленная в стене, выложенная изнутри тканью — старой, выцветшей, но когда-то дорогой. В нише стояла металлическая шкатулка, покрытая паутиной, с затейливым узором на крышке. Замочная скважина — точь-в-точь под ключ, который Эмма нашла наверху. — Гениально, — прошептала она. — Спрятать тайник за кирпичом, а ключ — в ящике прилавка. Чтобы если нашли ключ, не нашли тайник, и наоборот. — Проверяй, — сказала Реджина. Голос у неё дрожал, хотя она старалась держаться. Эмма обернулась, посмотрела на неё. В тусклом свете фонаря лицо Реджины казалось бледным, почти прозрачным, и только глаза горели — тёмным, тревожным огнём. — Держи, — Эмма протянула ей ключ. — Открой его. Думаю, это связано с Корой, так что, лучше ты. Реджина взяла ключ. Пальцы у неё дрожали — она долго не могла попасть в замочную скважину. Наконец ключ вошёл, повернулся с лёгким щелчком, и крышка открылась. Внутри лежали документы. Старые, пожелтевшие, но хорошо сохранившиеся. Фотографии. И небольшая тетрадь в кожаном переплёте, с потёртыми уголками и потускневшими чернилами на обложке. Реджина взяла тетрадь, открыла. Почерк был аккуратным, почти каллиграфическим — женским. Буквы выведены с нажимом, с завитушками, какими учили писать в старых гимназиях. — Это не Голд, — сказала она, и голос её дрогнул. — Это... Она замерла, вглядываясь в подпись на первой странице. Слова расплывались перед глазами, но она заставила себя читать. — Кора Стивенс, — произнесла она вслух. — 1973 год. Дневник. В подвале повисла тишина. Такая плотная, что было слышно, как где-то наверху скрипнула половица — может быть, ветер, может быть, сам дом вздохнул. — Дневник твоей матери? — переспросил Грэм. — У Голда? — Похоже на то. — Реджина листала страницы, и с каждым поворотом лицо её становилось всё бледнее. — Здесь записи. О том, как они познакомились. О ритуале. О том, что они нашли под яблоней. — Она подняла глаза на Эмму. — Это не просто дневник. Это исповедь. — Что там? — тихо спросила Эмма. — Пока не знаю. Но судя по датам — последняя запись сделана в марте 1978 года. За несколько дней до смерти моего отца. Эмма подошла к ней, встала рядом. Взяла её свободную руку в свою. Пальцы у Реджины были ледяными. — Надо показать это Джонсу, — сказала Эмма. — И адвокату. Это может быть ключом ко всему. — Или бомбой, — тихо ответила Реджина. — Которая взорвёт мою семью окончательно. — Твоя семья — это мы. — Эмма сжала её руку. — А им уже конец. Реджина смотрела на неё долгую минуту. В полумраке подвала, при свете фонарей, лицо Эммы казалось чужим и одновременно бесконечно родным. Спокойным. Уверенным. Таким, каким её собственное лицо не могло быть сейчас. Потом кивнула. — Забираем всё. Поехали к Лео. Она закрыла шкатулку, сунула её под мышку. Эмма помогла ей подняться, и они пошли к лестнице. Грэм задержался на секунду, посветил фонарём в пустую нишу, будто надеялся найти там ещё что-то. Но там было пусто. — Идём, — сказала Эмма с лестницы. — Здесь больше ничего нет. Они вышли из подвала, и дверь за ними закрылась с тяжёлым, глухим стуком.

***

На улице их встретил ослепительный свет. После полумрака лавки и темноты подвала даже пасмурное небо показалось бы ярким, а тут, к тому времени, когда они вышли, солнце заливало Мейн-стрит щедрым, почти летним светом. Реджина зажмурилась, прикрывая глаза ладонью. Шкатулка под мышкой казалась невесомой и одновременно тяжёлой, как свинец. — Сколько времени? — спросила Эмма. — Одиннадцать, — ответил Грэм, взглянув на часы. — Успеваете к Лео, если поторопитесь. — А где он сейчас? — В конторе, наверное. У него приём до двух. Эмма посмотрела на Реджину. Та стояла, морщась на солнце, бледная, с тёмными кругами под глазами, сжав шкатулку так, будто боялась, что она исчезнет. — Ты как? — спросила Эмма. — Не знаю, — честно ответила Реджина. — Я думала, что уже ничего не может меня удивить. После всего, что было. А теперь... Она замолчала, глядя на шкатулку. — Это просто бумага, — сказала Эмма. — Просто старая тетрадь. Она не кусается. — То, что в ней, может кусаться сильнее любой собаки. — Бэнжи бы поспорил. Реджина улыбнулась — слабо, но улыбнулась. — Ты всегда находишь, что сказать. Грэм кашлянул. — Я поеду в участок, составлю отчёт. Если что — звоните. — Спасибо, Грэм, — искренне сказала Реджина. — Ты нам очень помог. — Это моя работа. — Он помолчал. — И не только. Он развернулся и пошёл к своей машине, припаркованной у обочины. Через минуту двигатель завёлся, и полицейский автомобиль скрылся за поворотом. — Ну что, — Эмма взяла Реджину за руку. — Поехали к Лео? Или сначала зайдем за пончиками? Ты бледная совсем. — Пончики потом. Сначала Лео. — Уверена? — Нет. Но надо. Они сели в машину. Реджина положила шкатулку на заднее сиденье, пристегнула её ремнём — будто это был не архив, а живой человек. Эмма промолчала, но понимающе кивнула. Машина выехала на Мейн-стрит. Город жил своей обычной жизнью — магазины работали, люди спешили по делам, дети играли в сквере. Реджина смотрела на дорогу и думала о том, как странно устроен мир. Несколько часов назад они были счастливы, пили кофе на кухне, смеялись. А теперь в её руках — прошлое, которое может всё изменить. — О чём думаешь? — спросила Эмма, поглядывая на неё. — О том, что счастье — это умение забывать. После этого они ехали в тишине. Каждая думала о своём. Окна машины были опущены, и ветер трепал волосы, принося запах осени и океана. Эмма легонько поглаживала руку Реджины, лежащую на рычаге коробки передач. Через десять минут они остановились у старого трёхэтажного здания в центре города. На первом этаже располагалась аптека, на втором — стоматология, на третьем — адвокатская контора Лео. — Приехали, — сказала Реджина. Она взяла шкатулку, и они вышли из машины. Впереди был разговор, который мог изменить всё.