Брак по расчёту

Они поднялись на третий этаж пешком — лифта в старом здании не было, только широкая лестница с вытертыми до блеска дубовыми ступенями, каждая из которых помнила не одно поколение посетителей. Перила были чугунными, литыми, с затейливыми узорами в виде виноградных лоз — когда-то, наверное, красивыми, а теперь покрытыми толстым слоем краски, которая облупилась и пузырилась в тех местах, где к ним часто прикасались руки. Стены лестничного пролета были выкрашены в бледно-зелёный — казённый оттенок, который так любят в учреждениях и так ненавидят посетители. Краска местами потрескалась, обнажая более старые слои — жёлтый, серый, и где-то в самом низу, возможно, даже довоенный голубой. На стенах, в простых деревянных рамках, висели пожелтевшие объявления: «Осторожно, ступеньки», «Не курить», «Приём по предварительной записи», «О месте парковки транспорта обращаться в отдел благоустройства». Некоторые из них выцвели так, что текст читался с трудом, но их, видимо, никто не собирался менять. Окна на лестничных площадках были старыми, деревянными, с толстыми стёклами, в которых пузырился воздух — признак того, что стеклу не один десяток лет. Сквозь мутные стёкла пробивалось утреннее солнце, окрашивая пыльный воздух лестницы в тёплые, медовые тона. На втором этаже пахло стоматологией — лекарствами, резиной и тем особенным, трудно определимым запахом, который всегда витает в таких местах. Из-за двери с табличкой «Стоматологический кабинет д-ра Файнберга» доносилось приглушённое жужжание бормашины — монотонный, навязчивый звук, от которого у нормального человека сводит зубы. Реджина невольно поёжилась и ускорила шаг. — Ненавижу зубных, — пробормотала Эмма, тоже ускоряясь. — Я тоже. На третьем этаже было тише. Звуки улицы сюда почти не доносились — только далёкий, приглушённый гул машин и редкие крики чаек. Пахло здесь иначе: старыми бумагами, табачным дымом (хотя курить в здании давно запретили, запах въелся в стены за десятилетия), и кофе — крепким, чёрным, таким, какой варят в офисах, чтобы не заснуть над бумагами. Запах доносился из-за единственной на этаже двери с табличкой «Лео Франклин, адвокат. Приём по предварительной записи» , оттуда доносились негромкие голоса — радио или телевизор, настроенный на новостной канал. Реджина постучала. — Войдите! — раздалось изнутри. Голос был низким, чуть хрипловатым, но твёрдым — голос человека, привыкшего, что его слушают. Дверь открылась внутрь, и они вошли. Кабинет Лео был именно таким, каким и должен быть кабинет старого адвоката в маленьком городке — заваленным папками, книгами, бумагами, но при этом уютным, почти домашним. Помещение оказалось довольно просторным, с высокими потолками и огромным окном во всю стену, выходящим на улицу. Утреннее солнце лилось внутрь широкими золотыми потоками, расчерчивая пол и мебель длинными, чёткими тенями. В центре комнаты стоял массивный дубовый стол — настоящий монумент краснодеревщикам прошлого века, с тяжёлыми резными ножками и столешницей, покрытой бесчисленными следами времени: чернильными пятнами, царапинами от перьевых ручек, круглыми следами от кофейных чашек. На столе, в образцовом беспорядке, громоздились стопки папок, раскрытые кодексы, блокноты, ручки и одинокий ноутбук — единственная уступка современности, выглядящая здесь довольно чужеродно. За столом, в кожаном кресле с высокой спинкой, сидел Лео Франклин собственной персоной — взлохмаченный, в рубашке с закатанными до локтей рукавами и с неизменной чашкой кофе в руке. Ему было за шестьдесят, но выглядел он моложе — подтянутый, с острым взглядом серых глаз, которые, казалось, видели собеседника насквозь, и седеющими висками, аккуратно зачёсанными назад. Рубашка на нём была дорогая, итальянского покроя, но мятая — признак того, что ночевал он если не в офисе, то очень близко к тому. Галстук отсутствовал, воротник был расстегнут, и в вырезе виднелась белая майка-алкоголичка. Вдоль стен тянулись тяжёлые дубовые шкафы, застеклённые сверху и глухие внизу. Они ломились от фолиантов в кожаных переплётах — своды законов, судебная практика, комментарии, многотомные издания, которые, судя по корешкам, не открывали уже лет двадцать. На полках, вперемешку с книгами, теснились странные безделушки: керамическая сова с надбитым крылом, старый глобус на подставке, несколько фотографий в рамках — Лео с какими-то людьми на фоне моря, Лео с собакой, Лео в молодости, в мантии выпускника. На нижних полках громоздились картонные коробки с надписями перманентного маркера: «Дело Смита, 1998», «Архив 2000-2005», «Наследственные споры». На стенах, в простых деревянных рамах, висели дипломы и благодарственные письма, пожелтевшие от времени. Гарвардская школа права, сертификаты о повышении квалификации, благодарность от городской администрации — все эти свидетельства профессионального пути, которым Лео, видимо, гордился, но не настолько, чтобы поместить их на самое видное место. Единственное окно, как уже было сказано, выходило на улицу. Сквозь чисто вымытые стёкла (редкость для офисных помещений) открывался вид на противоположную сторону улицы — ряд невысоких зданий, витрины магазинов, тротуар, по которому спешили прохожие. На подоконнике, в глиняных горшках, стояла герань — ярко-красная, ухоженная, единственное живое пятно в этом царстве бумаг и пыли. Рядом с горшками примостился старый вентилятор, покрытый слоем пыли — летом здесь, видимо, было душно. — Проходите, присаживайтесь, — Лео махнул рукой в сторону двух стульев напротив стола. Стулья были такими же старыми, как и всё в этом кабинете, с высокими резными спинками и вытертыми до блеска подлокотниками. Эмма опустилась на один из них, и стул жалобно скрипнул под ней. Реджина села рядом, положив шкатулку на колени и не решаясь поставить её на стол. Шкатулка казалась неуместно новой в этой обстановке — слишком чистой, слишком блестящей, несмотря на патину. — Чай? Кофе? — предложил Лео, отхлебывая из своей чашки и морщась — кофе, видимо, уже остыл. — Нет, спасибо, — ответила Реджина. Голос у неё был ровным, но Эмма чувствовала, как напряжена её спина, как пальцы сжимают шкатулку. — Лучше посмотри вот это. Она глубоко вздохнула, словно перед прыжком в воду, и поставила шкатулку на стол. Металл глухо стукнул о дерево — тяжёлый, основательный звук, который, казалось, повис в воздухе. Лео подался вперёд, с интересом разглядывая находку. Его острый взгляд скользнул по узору на крышке, по замочной скважине, по потёртостям на углах. — Антиквариат? — спросил он, протягивая руку и осторожно касаясь крышки кончиками пальцев. — Похоже на бронзу. Восемнадцатый век? — Не знаю, — ответила Эмма. — Мы нашли её в подвале Голда. В тайнике. — Голда? — Лео нахмурился, и его брови сошлись на переносице, образовав глубокую складку. — А он-то тут при чём? — Открой, — сказала Реджина. — Там дневник. Лео замер. Его лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло — всего на секунду, но Эмма заметила. Он перевёл взгляд на Реджину, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу. — Ты уверена? — спросил он тихо. — Открой. Лео поднял крышку. Внутри, на выцветшем бархате, который когда-то был, наверное, тёмно-бордовым, а теперь стал бурым, лежали документы — стопка пожелтевших бумаг, перевязанных тесёмкой, несколько фотографий, и небольшая тетрадь в кожаном переплёте. Тетрадь была потёртой, с загнутыми уголками, но в хорошем состоянии — видно, что её берегли. — Дневник? — удивился Лео, осторожно доставая тетрадь. Он держал её так, будто она могла взорваться. — Но чей? — Моей матери. Коры Стивенс. До замужества. Лео присвистнул сквозь зубы — тихий, протяжный звук. Он надел очки, которые до этого висели на шнурке на груди, и принялся листать страницы. Очки у него были в тонкой золотой оправе, старомодные, с круглыми стёклами, отчего он становился похож на профессора из старого кино. Несколько минут в комнате стояла тишина, нарушаемая только шелестом страниц и приглушённым шумом улицы за окном. Солнце медленно перемещалось по полу, подбираясь к ногам Эммы, и в его лучах танцевали пылинки. Где-то внизу, в аптеке, играло радио — едва слышная, далёкая музыка, какой-то старый джаз. Пахло старыми книгами, кофе и ещё чем-то — может быть, воском, которым натирали мебель. Лицо Лео постепенно менялось. Сначала сосредоточенное, потом озадаченное, потом — всё более мрачное, пока наконец не застыло в выражении, которое Эмма не могла назвать иначе как тревога. Его пальцы, держащие страницы, чуть заметно дрожали. — Реджина, — сказал он наконец, поднимая глаза. Голос его звучал глухо, как из подземелья. — Ты читала это? — Только начало, — ответила Реджина. — Не решилась дальше. — Правильно сделала. — Лео снял очки, потёр переносицу — жест, выдающий сильное волнение. — Потому что дальше... дальше там такое, что я сам не знаю, как тебе сказать. — Говори как есть. Я ко всему готова. — Ты не готова, — тихо сказал Лео. — К такому нельзя быть готовой. Эмма почувствовала, как Реджина напряглась ещё больше. Кожа под её рукой, лежащей на колене, стала прохладной. Она взяла руку Реджины в свою, сжала пальцы. — Мистер Франклин, — твёрдо сказала Эмма. — Говорите. Мы справимся. Адвокат помолчал, собираясь с мыслями. Он отложил очки, провёл ладонью по лицу — жест усталого, очень усталого человека. Потом открыл дневник на заложенной странице и начал читать вслух. Голос его звучал ровно, без эмоций — как у профессионала, зачитывающего показания, но Эмма слышала, как в нём дрожит скрытое напряжение. — «14 марта 1978 года. Ричард узнал о деньгах. Я не знаю, как, но он узнал. Он сказал, что пойдёт в полицию, что не позволит мне всё разрушить. Я пыталась объяснить, что это для нас, для нашей семьи, но он не слушал. Он смотрел на меня так, будто я была чужой. Будто никогда не любил. Я не знала, что делать. Я позвонила Румпелю. Он сказал, что всё уладит. Я не спрашивала как. Я боялась спрашивать. А теперь Ричард мёртв. Сердечный приступ, сказали врачи. Но я знаю. Я всегда буду помнить». Лео закрыл дневник и посмотрел на Реджину. Та сидела неподвижно, глядя в одну точку на стене — туда, где на книжной полке стояла керамическая сова с надбитым крылом. Только пальцы, сжимающие руку Эммы, дрожали мелкой, почти незаметной дрожью. — Это не единственная запись, — продолжил Лео, перелистывая страницы. — Дальше она пишет о том, как Голд помогал ей заметать следы. Как переводил деньги через подставные счета. Как нашёл адвоката, который замял дело. И как они вместе... — он запнулся, сглотнул. — Как они вместе планировали всё это заранее. — Заранее? — переспросила Эмма. В её голосе звенела сталь. — За месяц до смерти Ричарда. Здесь есть запись: «Румпель говорит, что есть способ. Что если Ричард исчезнет, все проблемы решатся сами собой. Я боюсь даже думать об этом, но я так устала бояться. Он обещает, что всё будет чисто. Никаких следов. Никаких подозрений. Я сказала, что подумаю. Но я уже знаю ответ». В комнате повисла тишина. Такая плотная, что было слышно, как за окном чирикают воробьи — громко, беззаботно, не подозревая о том, что происходит внутри. Реджина молчала. Эмма смотрела на неё, не в силах произнести ни слова. Лео вертел в пальцах очки, не решаясь продолжать. Наконец Реджина заговорила. Голос её был тихим, почти безжизненным: — Этого достаточно, чтобы посадить их обоих. — Да, — кивнул Лео. — Если, конечно, дневник не уничтожат. Если мы сможем доказать его подлинность. Если Голд не исчез навсегда. — Он не исчез, — сказала Реджина, и в её голосе появилась странная, пугающая уверенность. — Я видела его вчера ночью. У ворот. Лео резко поднял голову. На его лице отразился неподдельный ужас. — Что? — Он стоял и смотрел на дом. А потом исчез. — Вы вызвали полицию? — Кого бы мы вызвали? — горько усмехнулась Эмма. — Сказать, что призрак бывшего антиквара явился нам в ночи? Чтобы нас отправили к психиатру? Лео забарабанил пальцами по столу — нервный, нехарактерный для него жест. Ногти его, коротко остриженные, выбивали дробь по дереву. — Это плохо, — сказал он. — Очень плохо. Если Голд вернулся, если он знает, что у вас дневник... Реджина, ты в опасности. — Я всегда в опасности, — устало ответила Реджина. — Всю жизнь. — Сейчас речь не об опеке и не о судах. Сейчас речь о твоей жизни. — Лео подался вперёд, глядя ей прямо в глаза. Его серые глаза, обычно спокойные, теперь горели тревогой. — Этот человек уже убил однажды. Если он узнает, что у вас есть доказательства, он не остановится. Он не оставит свидетелей. — Откуда он может знать? — спросила Эмма. — Мы нашли тайник только сегодня. Никто, кроме нас троих и Грэма, об этом не знает. — Грэм — коп, — отрезал Лео. — Он вне подозрений. Но Голд мог следить за вами. Мог видеть, как вы входили в его лавку. Мог догадаться, что вы что-то нашли. А если он догадался... Он не закончил. Не нужно было. — И что нам делать? — спросила Реджина. В её голосе появились нотки, которых Эмма никогда раньше не слышала — не страха, нет. Отчаяния. — Дневник нужно спрятать, — твёрдо сказал Лео. — В надёжное место. Не в доме. Не в банковской ячейке — это первое, что проверят. Где-то, где Голд никогда не догадается искать. — У Бабушки? — предложила Реджина. — Нет. — Лео покачал головой. — Если Голд заподозрит, он и туда придёт. И она пострадает. Она уже стара, она не выдержит. — У Дэвида? — Слишком очевидно. Голд знает, что Дэвид — ваш друг. Он будет следить за всеми, с кем вы близки. Эмма молчала, глядя на дневник. Солнечный луч упал на потёртую кожу переплёта, высветлив буквы на обложке. В голове крутилась одна мысль, опасная, безумная, но, возможно, единственно верная. — У меня есть место, — сказала она. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Где? — спросил Лео. — В старом тоннеле. Под городом. Арчи упоминал. Реджина резко повернулась к ней. Её глаза, только что пустые, вспыхнули. — Ты с ума сошла? Это же... — Это единственное место, куда Голд не пойдёт, — перебила Эмма. — Он боится того, что там. Мы видели это по его лицу, когда он понял, что мы знаем про это место. Эта сила, этот источник — он его пугает. — И ты хочешь спрятать дневник в самом сердце этой силы? — Я хочу спрятать его там, где Голд побоится его искать. Лео слушал этот разговор с растущим недоумением. Он переводил взгляд с одной на другую, и на его лице отражалась сложная гамма чувств: непонимание, тревога, и, кажется, зарождающееся понимание того, что эти две женщины знают о городе что-то, чего не знает он. — О каком тоннеле вы говорите? — спросил он наконец. — О какой силе? Реджина? — Долгая история, — отмахнулась Эмма. — Поверьте, это место — самое безопасное из всех возможных. — Я не могу доверять тому, чего не понимаю, — жёстко сказал Лео. — Это моя работа — не доверять. Объясните. Реджина и Эмма переглянулись. Короткий, полный понимания взгляд. — Под городом есть тоннели, — начала Реджина медленно, словно подбирая слова. — Старые, ещё с колониальных времён. В них... есть что-то. Какая-то сила. Энергия. Мы не знаем точно, что это. Но Голд знает. И он боится этого. — Боится настолько, что не полезет туда за дневником? — Да. Лео откинулся на спинку кресла. Кожа скрипнула под его весом. Он смотрел на них долго, изучающе, как смотрит опытный адвокат на свидетеля, пытаясь понять, врёт тот или говорит правду. — Вы верите в это? — спросил он наконец. — Действительно верите? — Мы видели это, — ответила Миллс. — Своими глазами. Лео молчал минуту. Потом кивнул — медленно, словно принимая решение, которое даётся с трудом. — Хорошо, — сказал он. — Я не понимаю, о чём вы говорите, но я вам верю. И если вы считаете, что это безопасно... действуйте. Реджина смотрела на Эмму. В её глазах боролись страх и доверие. Страх за Эмму, за то, что она полезет в эту тьму. Доверие к её интуиции, к её опыту, к её любви. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я спрячу его. — Нет, — Эмма покачала головой. Её лицо было решительным, непреклонным. — Не ты. Мы. Мы пойдём вместе. — Эмма... — Вместе. Или никак. Реджина смотрела на неё долгую минуту. Солнце освещало её лицо, и Эмма видела каждую морщинку, каждую тень — всю ту красоту, которую она так любила. Потом Реджина кивнула. — Хорошо. Лео переводил взгляд с одной на другую. В его глазах, несмотря на тревогу, мелькнуло что-то похожее на уважение. — Вы обе понимаете, что это безумие? — спросил он. — Лезть в какие-то подземелья, когда за вами охотится убийца? — Мы понимаем, — ответила Эмма. — Но другого выхода нет. Этот дневник — единственное, что может остановить Голда. И Кору. Если мы его потеряем, мы потеряем всё. — А если вы потеряете друг друга? Тишина. Такая глубокая, что Эмма услышала, как где-то далеко, на первом этаже, хлопнула дверь. — Этого не случится, — сказала Реджина. Её голос звучал твёрдо, как сталь. — Мы обещали.

***

Лео поднялся из-за стола и подошёл к одному из шкафов. Порывшись на нижней полке, он извлёк потрёпанный рюкзак армейского образца — зелёный, с множеством карманов, видавший долгие годы использования. — Возьмите, — сказал он, протягивая рюкзак Эмме. — Спрячете дневник сюда. Надёжнее, чем дамская сумочка. — Спасибо, — Эмма приняла рюкзак, оглядела. Внутри было пусто, только на дне лежал старый, сложенный в несколько раз перочинный нож. Она вопросительно посмотрела на Лео. — Оставьте себе, — кивнул он. — На всякий случай. Реджина переложила дневник в рюкзак. Шкатулка легла на дно, и Эмма застегнула молнию. — Документы и фотографии тоже заберите, — сказал Лео. — Всё, что может пригодиться. Здесь сейчас небезопасно. — Ты думаешь, Голд может прийти сюда? — спросила Реджина. — Не знаю. Но я не хочу рисковать. — Лео вернулся за стол и открыл ящик, достав оттуда связку ключей. — Вот, возьмите. От моего гаража на окраине. Если что — там можно переждать. Там есть старый диван, печка, даже консервы какие-то. — Лео, ты... — Не благодари. — Он поднял руку, останавливая её. — Я работаю на тебя двадцать пять лет, Реджина. Я видел, как ты росла, как боролась, как строила себя. Ты не заслужила того, что с тобой происходит. И если я могу помочь — я помогу. Реджина подошла к нему и обняла — порывисто, по-детски. Лео, смутившись, похлопал её по спине. — Ну-ну, — пробормотал он. — Всё будет хорошо. Вы справитесь. — Спасибо, — прошептала Реджина. — Идите. И будьте осторожны. Очень осторожны. Берегите друг друга. Они вышли из кабинета, и дверь за ними закрылась с тихим, мягким щелчком.

***

Лестница встретила их тем же запахом пыли и лекарств. На втором этаже стоматология всё ещё работала — бормашина жужжала, не переставая, и этот звук, такой обыденный, казался сейчас почти издевательским. Они спустились в холл первого этажа. Здесь было прохладно — видимо, кондиционер работал на полную, несмотря на осень. На стене висело большое зеркало в тяжёлой деревянной раме, мутноватое, в пятнах. Реджина остановилась перед ним на секунду, всматриваясь в своё отражение. Та, кто смотрел на неё из зеркала, казалась ей знакомой, но в то же время чужой. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с плотно сжатыми губами. Женщина, которая только что узнала, что её мать — убийца. Женщина, которая собиралась лезть в подземелье, чтобы спрятать доказательства. — Ты как? — тихо спросила Эмма, подходя сзади. — Не знаю, — честно ответила Реджина. — Я знала, что моя мать способна на ужасные вещи. Но предположить, что в этот список входит заказное убийство... Она замолчала, глядя на своё отражение. После затяжной паузы, на выдохе, сказала: — Ты женилась на дочери убийцы, Свон, я просто чёртов джекпот... — Милая, это для меня неважно. У тебя с этой женщиной, кроме фамилии, нет ни грамма сходства. Она, наверное, никогда в жизни не совершала поступков ради любви, а не ради выгоды или наживы. Эта женщина изводила тебя всю твою жизнь, собственную дочь. Она жестока настолько, что способна на убийство. А ты любящая мать, которая пошла на всё ради того, чтоб сын рос в любви и безопасности. Чёрт возьми, ты придумала этот безумный план с нашей свадьбой, чтоб спасти его. И теперь, я не знаю, как я бы жила без тебя, без Генри. Реджина, я безмерно благодарна судьбе за то, что встретила тебя. Вы с Генри стали моей семьёй, о которой я и мечтать не могла. Я запрещаю тебе сомневаться в том, что ты лучшее, что со мной случилось в жизни. — Ты правда так думаешь? — спросила брюнетка, явно поражённая такой пронзительной речью. — Я не думаю, я точно знаю. И чувствую. — Спасибо, Эмма. Спасибо, что ты со мной. Я так люблю тебя. Я тоже не знаю, как жила бы без тебя. Наверное, и дальше медленно увядала в мэрии, ходила на нудные заседания, вежливо улыбалась чиновникам, а потом приходила бы домой, укладывала Генри спать, ложилась бы в пустую кровать. Боже, я бы так и не узнала, каково просто пройтись по прохладному песку босиком, просто подставить лицо океанскому ветру, замёрзнуть, а потом сидеть у камина с кружкой какао и смотреть на то, как счастлив Генри, когда обыгрывает тебя в слова. Ты наполнила нашу жизнь новым смыслом. — Я тоже тебя люблю. — просто сказала Эмма, притянув Реджину для крепкого объятия. Они вышли на улицу, и солнце ударило в глаза, заставив обеих зажмуриться. Небо над Сторибруком было высоким, чистым, голубым — ни облачка, только тонкая, едва заметная дымка на горизонте, там, где океан встречался с небом. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить улицу тёплым, золотистым светом, но в воздухе всё равно чувствовалась осень — лёгкая прохлада, терпкий запах увядающих листьев, особая прозрачность света, которая бывает только в октябре. Город жил своей обычной жизнью. По тротуарам спешили люди — кто с сумками, кто с детьми, кто просто так, наслаждаясь погожим днём. У витрины булочной миссис Гинзберг собралась небольшая очередь — пахло свежим хлебом и корицей. Мистер Коулмэн поливал цветы перед аптекой — герань и петунии, которые всё так же цвели, несмотря на октябрь. Двое подростков на велосипедах пронеслись мимо, чуть не сбив пожилую даму с пуделем. Сторибрук находился в счастливом неведении. Он не знал, что только что в кабинете старого адвоката рухнули ещё одни стены. Он не знал, что его мэр раскрыла такую ужасную правду о матери, от которой любой человек опустил бы руки. Но только не она, нет. Не Реджина Миллс. Брюнетка остановилась на тротуаре, глядя на эту мирную картину. Рюкзак с дневником висел у неё на плече — лёгкий, почти невесомый, но она чувствовала его вес каждой клеточкой тела. — Куда теперь? — спросила Эмма. — В тоннели. — Она повернулась к Эмме. — Ты уверена, что хочешь идти со мной? — Я уже сказала. Вместе или никак. — Это опасно. — Я знаю. — Голд может быть где угодно. — Знаю. — Он уже убивал. — Реджина, я знаю. — Эмма взяла её за руку, сжала пальцы. — И поэтому я пойду с тобой. Потому что одна ты — мишень. А вместе мы — уже армия. Реджина смотрела на неё долго, очень долго. В её глазах стояли слёзы, которые она запрещала себе проливать. — Уверенность это у нас семейное, да? — с улыбкой спросила она. — Это точно, — подтвердила Эмма. Они стояли посреди тротуара, держась за руки, и прохожие обходили их стороной, думая, наверное, что это просто две влюблённые женщины, наслаждающиеся утром. Они не знали, что эти две женщины только что взяли на себя груз, который мог раздавить кого угодно. — Поехали, — сказала наконец Реджина. Они сели в машину. Миллс завела двигатель, и автомобиль плавно тронулся с места, увозя их от офиса Лео, от Мейн-стрит, от обычной жизни — в неизвестность. В зеркале заднего вида отдалялось здание с табличкой «Лео Франклин, адвокат». Таяло, уменьшалось, пока не превратилось в точку и не исчезло за поворотом.

***

Машина взяла курс на окраину города. Реджина сосредоточилась на дороге. Эмма сидела рядом, положив рюкзак с дневником на колени и придерживая его рукой, словно это был не просто груз, а живое существо, которое могло выпрыгнуть в окно. За стеклом проплывали знакомые улицы, но теперь они казались чужими — каждый переулок, каждая тень могла скрывать опасность. Солнце всё ещё светило, но на горизонте, со стороны океана, уже начали набухать грозовые тучи. Тяжёлые, свинцовые, они медленно наползали на город, заслоняя небо. Ветер усилился, гоняя по тротуарам сухие листья и обрывки газет. Воздух стал плотнее, влажнее — пахло приближающимся дождём. Реджина бросила взгляд в зеркало заднего вида. Чёрный седан, который маячил за ними последние два квартала, свернул налево, исчезнув из виду. Она выдохнула, но расслабляться было рано. — Ты заметила? — спросила Эмма, тоже следившая за зеркалом. — Да. Может, показалось. — Или нет. Реджина сжала руль крепче. На лбу, между бровей, появилась еле заметная складка, которая всегда означала то, что она напряжена. — Ты знаешь этот город, как свои пять пальцев. Как нам лучше подобраться к нашему тайнику? — спросила Эмма. — Мост Троллей. Там вход в тоннели, через старый подвал. Арчи рассказывал. — Ты уверена, что запомнила? — Нет. — Реджина усмехнулась — горько, безрадостно. — Но другого плана у нас нет. Автомобиль миновал центр, выехал на пустынную дорогу, ведущую к побережью. Дома здесь попадались реже, их сменяли пустыри, поросшие жёлтой, выжженной травой, и редкие рощицы берёз и осин. Листья на них уже облетели, и голые ветви тянулись к небу, как скрюченные пальцы. Небо тем временем окончательно затянуло. Солнце исчезло, и мир погрузился в серые, болезненные сумерки, хотя на часах было только начало двенадцатого. Тучи нависали так низко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Ветер завывал сильнее, раскачивая верхушки деревьев и срывая последние листья. — Дождь будет, — сказала Эмма, вглядываясь в тучи. — Да, Сторибрук так же драматичен, как ты, когда я забываю посыпать твой капучино корицей. — Ты ведь специально так делаешь, чтоб посмеяться надо мной? — с шуточной обидой спросила блондинка. — Я знаю, что ты никогда и ничего не забываешь, особенно, когда дело касается твоей любимой...меня. — Детектив Свон, Вы, определённо, раскусили меня, — еле сдерживая улыбку, возмутилась Миллс. — Я под арестом? Она на секунду сбавила скорость и оторвала руки от руля в покорном жесте «Я сдаюсь». Эмма закатила глаза, но потом не выдержала и рассмеялась. На весь салон. — Посмотрим на Ваше поведение, Мадам Мэр, — отсмеявшись, Свон сделала голос нарочито занудным, будто превратилась в дотошного профессора, который не мог определиться, сжалиться ли над ленивым студентом и поставить оценку, или справедливо отправить пересдавать предмет. — Надеюсь, Вы впредь будете внимательнее. — Ничего не могу обещать, — ехидно улыбнулась Миллс и заливисто засмеялась. — Ты просто невыносима, — буркнула Эмма. — О, я знаю, милая, за это ты меня и любишь, — с довольным смешком ответила Реджина. — Местами по области.

***

Первые капли упали на лобовое стекло, когда они уже подъезжали к мосту. Крупные, тяжёлые, они разбивались о стекло с громкими шлепками, оставляя мокрые разводы. Через минуту дождь превратился в настоящий ливень — вода заливала дорогу, дворники едва справлялись, и видимость упала почти до нуля. Реджина притормозила, вглядываясь в серую пелену. — Ничего не видно. — Осторожнее, тут поворот. Она сбросила скорость до минимума, и машина поползла вперёд, как слепой котёнок. Дождь барабанил по крыше с такой силой, что приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. — Вон! — Эмма ткнула пальцем в лобовое стекло. — Мост! Серая громада старого моста выступила из дождевой завесы, как призрак. Он был старым, сложенным из огромных, грубо отёсанных каменных глыб, которые, казалось, росли прямо из земли. Они были полностью покрыты слоем лесного мха, и такой пейзаж мог бы быть очень романтичным, не будь причиной их визита сокрытие вещественных доказательств убийства. Два мощных столба поддерживали арочный свод, и под ним зияла чернота — провал, уходящий куда-то вниз, в самое сердце холма. Дождь стекал по камням, образуя маленькие водопады, и вода с глухим шумом падала вниз, в невидимую глубину. Реджина остановила машину на обочине, под старой, разлапистой сосной, чьи ветви хоть как-то защищали от ливня. Двигатель заглох, и в салоне стало тихо. Только дождь барабанил по крыше, создавая ощущение, что они внутри гигантского барабана. — Дальше пешком, — сказала она. Эмма посмотрела на мост. Вода стекала по его камням, и в красном свете фар она казалась кровью. — Ты готова? — спросила она. — Нет, — ответила Реджина, и впервые в её голосе Эмма услышала настоящий, неприкрытый страх. — Но у нас нет выбора. Они вышли под дождь, и он сразу же хлестнул по лицам, холодный, колючий, злой. Эмма накинула на плечи Реджины старый кожаный плащ, который иногда брала с собой на случай дождя, пытаясь защитить её от воды. Реджина достала из багажника два фонаря и протянула один Эмме. Они побежали к мосту, пригибаясь под напором ветра. Вход в подземелье находился под аркой, с левой стороны, за огромным, поросшим мхом валуном. Сейчас этот проём был почти скрыт струями воды, падающими с моста, но они нашли его. Свон нырнула внутрь первой, Миллс — за ней. Здесь было темно, сыро и тихо. Дождь остался снаружи, его шум доносился приглушённо, как сквозь вату. Вместо него появились другие звуки: капли, падающие с потолка; далёкое, едва слышное журчание воды где-то в глубине; и собственное дыхание — громкое, неровное. Эмма включила фонарь. Мощный луч разрезал темноту, выхватывая из неё фрагменты: стены из грубого камня, покрытые вековой плесенью; низкий потолок с почерневшими деревянными балками; пол из утрамбованной земли. Воздух был холодным, сырым, пахло гнилью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, похожим на запах гниющих цветов. — Ступени, — заметила Реджина, направляя свой фонарь вниз. Начался спуск. Ступени были узкими, крутыми, вырубленными прямо в скале, и каждая из них была покрыта скользкой, мокрой плёнкой. Эмма ступала осторожно, держась рукой за стену, и чувствовала под пальцами холодный, шершавый камень. Реджина шла следом, держась за её плечо, и её дыхание было таким же неровным, как у Эммы. Они спустились в узкий, низкий коридор. Стены здесь были влажными, покрытыми странной слизью, которая поблёскивала в свете фонаря, как ртуть. Потолок нависал так низко, что приходилось пригибаться. — Это здесь, — прошептала Реджина. — Арчи говорил, что есть развилка. Нам налево. Они двинулись вперёд. Тоннель петлял, то сужаясь, то расширяясь, образуя небольшие залы с высокими, уходящими в темноту сводами. На стенах одного из залов Эмма заметила странные рисунки — сложные, замысловатые узоры, выбитые в камне много веков назад. — Спирали, — сказала Реджина, останавливаясь. — Круги. Как на плате. Вскоре тоннель разделился. Брюнетка, не колеблясь, повернула налево. Тоннель здесь был уже, и потолок опускался так низко, что приходилось идти согнувшись. Стены были сплошь покрыты светящимися нитями — они появились внезапно, пульсировали в унисон, и воздух вокруг них был тёплым, почти горячим. — Как вены, — прошептала Реджина. — Или корни, — заметила Эмма. — Корни дерева. Тоннель закончился тупиком. Стена впереди была сложена из огромных каменных глыб, и в центре её, на уровне груди, виднелась небольшая ниша. Светящиеся нити обвивали её, как венки, и в самом углублении лежало что-то тёмное. — Шкатулка, — сказала Эмма, подходя ближе. Это была шкатулка, старая, грубая, сделанная из необработанного камня, с выбитым на крышке тем же символом — кругом с расходящимися лучами. Она была открыта, и внутри лежало что-то, что слабо светилось собственным, внутренним светом. — Камень, — прошептала Реджина. — Тот самый. Эмма открыла рюкзак, достала дневник. Тетрадь в кожаном переплёте выглядела чужой в этом месте — слишком хрупкой, слишком человеческой. Она положила её в шкатулку, рядом с камнем. Свет от камня вспыхнул ярче на секунду, словно приветствуя новую соседку, и снова угас. Реджина закрыла каменную крышку. Символ на ней на мгновение засветился, потом потух. — Всё, — сказала она, и в её голосе прозвучало облегчение. Они постояли ещё минуту, глядя на шкатулку, потом Эмма взяла Реджину за руку. — Пора возвращаться. — Да. — Реджина сжала её пальцы. — Пора. Они повернулись и пошли обратно. Светящиеся нити провожали их, пульсируя в такт их шагам. Наконец, они вышли к развилке, свернули направо, и вскоре впереди показался слабый, серый свет — дневной, пробивающийся сквозь щели в каменной кладке у входа. Эмма ускорила шаг. Ступени, сто двадцать три ступени, которые они отсчитывали на спуске, теперь тянулись вверх, и Эмма карабкалась по ним, цепляясь за влажные камни, потом помогала вскарабкаться Реджине. Они вынырнули наружу. Дождь почти перестал. В сером, влажном воздухе висела тишина — особенная, послеливневая, когда даже деревья замирают, стряхивая с листьев последние капли. С запада, из-за туч, пробивался бледный, усталый свет. Эмма глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются холодной свежестью и озоном. Они стояли у входа в подземелье, на пороге, где кончался камень и начиналась мокрая, примявшаяся трава. Рюкзак за спиной Эммы был пуст. Дневник остался там, внизу, в каменной шкатулке, рядом с пульсирующим светом древнего камня. Реджина посмотрела на чёрный провал под аркой моста. Темнота внутри казалась пустой. Не зловещей, не таящей угрозу — просто пустой. Как комната, из которой только что вышли. Как дом, который на время оставили хозяева. — Поехали, — сказала Эмма, взяв её за руку. — Генри ждёт. Реджина кивнула. Она ещё раз взглянула на мост, на старые камни, на чёрную пустоту под аркой, и отвернулась. Они сели в машину. Мэр завела двигатель, и автомобиль плавно тронулся с места, увозя их от Моста Троллей, от подземелья, от тайны, которую они заперли в каменной шкатулке. В зеркале заднего вида мост уменьшался, таял, пока не превратился в точку и не исчез за поворотом.