Brick by brick

Состояние здоровья Джорджа с самого утра дало знать: сегодня вылезти из кровати не получится никак. Был тому причиной сложный перелет и смена климата, или просто непереносимость жары, или ещё что-то, никто не мог сказать точно. Но Расселл для себя наверняка решил, поберечь себя перед более важными этапами и поваляться под одеялом до самых практик. И все шло по плану, пока пространство не рассек до ужаса громкий звук стука в дверь. Мысленно британец проклял всех, кто по его мнению мог там оказаться, но все же мобилизировав последние силы собственного тела, он лениво прошел ко входу в номер и отворил дверь. Открыв рот для того, чтобы разразиться злостной тирадой о том, что ему не нужно никакой помощи и все будет хорошо, мужчина внезапно завис. На пороге стоял Макс. Ферстаппен, мать его, действительно припёрся и это вызвало лёгкое (полное) недоумение (ахуй). — Я не второе пришествие Иисуса, можешь так не смотреть, — голос голландца прозвучал тихо, но уверенно. Он, не спрашивая, шагнул в номер, вынуждая временного хозяина обители отступить вглубь комнаты. — Ты сегодня отсутствовал. Подумал, может, есть повод переживать. Неловкое оправдание повисло в воздухе, превращая ситуацию во все более абсурдную. Какие причины могли таиться в голове у голландца, было тайной, покрытой мраком. Наверняка, глубоко в лесу сдох последний мамонт, если Макс счел важным прийти в номер Джорджа после треклятого медиа-дня. — Все в порядке, просто некоторые проблемы с адаптацией, организм дал осложнение. Можешь не сомневаться – на завтра я буду в строю, — голос Джорджа звучал непривычно низко и хрипло, выдавая правду. — Знаю я твое: «Завтра буду в строю», а после этого – слечь с температурой на неделю. Врач приходил? — перейдя на более уверенный диалог, Макс проследовал к кухонному островку в номере. Он скептично оценил отсутствие грязной посуды и мусора, с пониманием, что за сегодня Расселл ничего не ел и, наверняка, лекарства тоже не принимал. Сюрреализм происходящего маячил на периферии, вынуждая голландца ощущать неопределенную тревожность. Комок нервов, который он туго накрутил перед своим визитом, сейчас зудел и призывал разодрать собственную грудную клетку. — Это обычная акклиматизация, не понимаю к чему эта забота. — Да потому что ты на себя хуй забил. Вот ты ел сегодня? — на мгновение заколебавшийся, Джордж отрицательно махнул головой, — Тогда каким образом надеешься, что завтра встанешь на ноги? На данный момент ты мой главный соперник, без тебя мне будет элементарно скучно, поэтому будь добр, стремись к выздоровлению, или этим займусь я. Методы у меня может и не классические, но действенные. — Это абсурд, как ты сам сказал – мы соперники, и ты не должен мне никак помогать. Какого черта ты вообще сюда пришел? — руки Джорджа эмоционально взметнулись вверх, а щеки покраснели. И как бы не хотелось списать это на эмоции, резкий жар прошёлся вдоль тела, вынуждая тяжело выдохнуть. Каждая клеточка его тела противилась и тянулась к этой заботе одновременно. Без него Максу скучно... Эта мысль греет воспаленный мозг, вынуждая щеки покраснеть пуще прежнего. — Ты еле на ногах стоишь и отказываешься от помощи. Это все британцы такие отбитые, или ты особенный? — Ферстаппен аккуратно приблизился к Джорджу, который меж тем уже опирался на стену. Тело било мелкой дрожью, а кости неприятно ныли, подтверждая, что все же голландец прав. Расселл прикрыл глаза и попытался выровняться, но был прерван большой ладонью, что опустилась на его лоб, — У тебя жар, идиот. Дуй в кровать, я сейчас. Наверное, впервые за все время их знакомства, Джордж не начал спорить и отпираться, ему действительно плохо. Может, помощь Макса все-таки не такой уж и кошмар. Зарывшись под одеяло, Расселл даже не успел заметить, как на прикроватной тумбочке появился горячий чай. Он вообще пропустил сколько времени прошло, но слышал, как Ферстаппен хозяйничает в его номере. Буквально через несколько секунд голландец стоял возле кровати, протягивая градусник. — Давай, меряй температуру и будем решать, что в тебя заливать, — грубо, нелестно и все такое прочее, но никто другой не пришел. В момент слабости руку помощи протянул тот, кто обычно скидывает с вершины. Незнакомые мысли и чувства водоворотом бурлили внутри, заставляя чувствовать себя ещё хуже, чем весь день до этого. Джордж до стыдного долго боролся с одеялом в попытке сесть, и все же ему это удалось. Он сразу взял протянутый термометр и поместил под подмышку. Тишина вокруг была странной, непривычной, обычно они только ругались. Складывалось впечатление, что происходящее сон или какая то параллельная вселенная, в которой они не враги, а… кто они? Сигнал электронного градусника прервал поток мыслей. Макс перехватил устройство сразу после того, как Джордж достал его. — 38.4, придется искать жаропонижающее. Пей чай, я сейчас, — Ферстаппен вновь скрылся, очевидно, чтобы выпотрошить отельную аптечку. В глубине души англичанин был смущён и искренне радовался присутствию соперника, но снаружи это все отдавалось настороженностью и полным неверием. Макс, человек которого он знает большую часть своей жизни, никогда не заботился о других. Все знали, что для него важна лишь карьера, здоровье соперников точно должно было быть последним, что будет волновать его. Мозг уверенно пробивал тревогу, но ослабленный организм и сердце упрямо противились. Хотелось оттолкнуть, послать и сказать, что сам справится, но вместо этого Джордж лишь покорно сделал глоток кипятка, обжигая раздраженную кожу горла. Голландец вернулся все так же быстро, как и в предыдущий раз: — Так, держи, это выпьешь сейчас, а это через несколько часов, я оставлю на тумбочке. Если вдруг понадоблюсь, то напишешь, а лучше все-таки вызови медика, — Макс протараторил это так быстро, что мыслями Расселл зацепился лишь за фразу о надобности. Нужен ли ему сейчас здесь Ферстаппен? — Погоди, останься, — язык был быстрее мозга в этот раз, а непривычно дрожащая ладонь ухватилась за локоть Макса. Секундная тишина оглущающе ударила по затылку. Он сам только что попросил остаться рядом своего соперника, человека, который чуть меньше года назад публично его унижал. Это ломало, все внутри кричало, что это неправильно, но у времени есть одна, до чертиков ужасная, характеристика — оно необратимо. — Что прости? — горло Джорджа сжал спазм. В голове крутился лишь вопрос: «Зачем он это сказал?» , но Макс услышал и находился в таком же замешательстве. — Ты не мог бы пожалуйста остаться, хотя бы пока температура не спадёт? Я отключаюсь, если температура держится долго, и мне бы не хотелось, чтобы завтра все новостные строки были заполнены известием, что Джордж Вильям Расселл в прямом смысле того слова сгорел изнутри. Ощущение излишней драматичности в словах британца взывало Макса к тому, чтобы уйти, в конце концов, любое его решение может закончиться скандалом в прессе. И все же эмпатичность взяла свое, он лишь кивнул и опустился в кресло, что стояло близ кровати. — Хорошо, если вдруг усну и тебе станет хуже, то буди, — вскользь брошенная фраза отдалась теплом около солнечного сплетения. Никогда Макс не думал, что придет заботиться о заболевшем Джордже, но сожаления он так же не испытывал. Ферстаппен, до прихода в номер, даже не понимал, зачем это делает. Первопричина была в слишком взволнованном Кими. Это слишком мало, учитывая общую ситуацию, но какая-то нерациональная часть Макса сподвигла на это, теперь же он вынужден остаться с болеющим Джорджем, пока тот не сможет сам за собой присмотреть. Вместо дискомфорта, внутри лишь переживания за коллегу. Слово расстворилось и осело на языке пеплом лжи. Такая забота превышает полномочия тех, кто просто работает вместе. Но это не имело никакого значения. Сейчас он здесь и сделает все, чтобы Джорджу стало лучше. Катать без него было бы неинтересно. Расселл был красной тряпкой для быка и без него шоу не было. Часть механизма, которая держит всю конструкцию, и если она неисправна, то Макс проявит все свои умения в области механики, чтобы починить. Система должна работать, потом, завтра. Сейчас нужны тишина, покой и здоровый Джордж Вильям Расселл.