Под маской

Прошел ровно месяц. Тридцать один день. Семьсот сорок четыре часа. Хаск перестал считать минуты только на прошлой неделе, потому что это окончательно свело бы его с ума. Его комната в отеле Хазбин была погружена в привычный полумрак, пахло пылью, дешевым виски и тоской. На кровати, свернувшись калачиком у его боковины, посапывала маленькая розовая свинка Нагетс. Единственное живое существо, которое он не сумел оттолкнуть. Единственное, что осталось от него. После той драки с Воксом Энжел свалил. Разрыдался как мелкий подросток, решил прятаться от проблем, которые якобы из за него. «Я был шпионом»; «Они заставляли меня, а я даже не помню этого» звучали как сраные отговорки. По крайней мере Хаску так казалось. Паучок уполз обратно в свою клетку, к Валентино. Бросил отель. Бросил Чери. Бросил.. всех. А Хаск остался. Потому что Аластор был здесь. Потому что долг, ебаный долг, и призрачная надежда на искупление, которая теперь казалась таким же дерьмом, как и вся эта идея Чарли. Но он был привязан. Как собака на цепи. В этот вечер он сидел за барной стойкой, отпиливаясь в одиночестве. Стеклянный бокал с чем-то крепким и аммиачным стоял перед ним, уже третий по счету. Правила? «Можно ли барменам пить на работе?» — чья-то бледная тень в его голове попыталась возмутиться. Хаск мысленно послал ее нахуй. Ему было насрать. На все. Его желтые глаза с вертикальными зрачками лениво скользили по залу. Чарли и Вегги, сплетенные в неразрывный комок, что-то шептали друг другу у камина, и на их лицах сияли улыбки. Они любили. Они выжили. Они нашли друг в друге опору. Хаск почувствовал во рту вкус желчи. Он был рад за них, черт возьми, правда был. Но от этого его собственная пустота становилась только острее, звонче.На диване Нифти, хвастаясь новой метлой, что-то яростно доказывала Бакстеру, который лишь кивал с видом ученого, разглядывающего редкий, но докучливый вид плесени. Хоть и безумно милым. Даже Аластор и Люцифер, эти два вечных антагониста, о чем-то горячо спорили в углу гостевой. Радиошипение Аластора смешивалось с возмущенными взвизгами короля ада. Жизнь кипела вокруг. А он был один. Снова один. Всегда один. Он допил свой напиток, ощущая, как огненная волна растекается по жилам, притупляя остроту мыслей. Но не боль. Боль была похожа на старую рану, которая ноет перед дождем. Только вместо дождя была вечная пекельная погода за окном и память, которая предательски подкидывала обрывки прошлого. Вот он, пьяный и злой, шипит на Энжела, чтобы тот отстал. А тот, длинный, худой, четырехрукий уродец, только ухмыляется своей голливудской улыбкой. «Не злись, котенок~ Испортишь свою красивую мордашку~» «Котенок». Это прозвище сводило его с ума. Оно было слащавым, унизительным и... будто своим. Только этот похотливый паук его так называл. Сначала это вызывало приступы ярости, потом — раздраженное рычание, а потом... Потом он к нему привык. И в самые тихие, пьяные ночи, когда Энжел развалившись на барной стойке в открытую флиртовал с ним, и специально выводя его на злость, его «Котёнок» звучало слишком мило для него.  Хаск с силой поставил пустой бокал на стойку.  — Еще, — прохрипел он, глядя на свою собственную пустоту в полированной поверхности стойки. Он налил себе еще, рука не дрожала, что странно для того количества выпитого им алкоголя за последний час, что уже плавало у него в желудке. Грешник-кот. Высокий класс. Мог перепить половину сраного круга и не склонить морду в унитаз. Больше проклятие, а не дар. Внезапно дверь отеля с легким скрипом открылась, впустив порцию уличного смога и гула Пентаграмсити. Хаск не стал поднимать глаз. Новый грешник, какая-то шлюха или очередной неудачник. Не его проблема.Но шаги были слишком знакомыми. Легкие, чуть шаркающие, с характерным цокотом каблуков. Хаск замер, его спина напряглась, шерсть на загривке встала дыбом. Он надеялся что ему кажется, что это просто глюки.  Хаск медленно, очень медленно поднял взгляд. В дверях стоял он. Энжел Даст. Он выглядел... бледнее. Его обычно ослепительно-белый мех казался тусклым, подведенные глаза — еще больше, почти синяками. Он был в своем корсете и мини-юбке, но накинутый на плечи розовый боа был в пыли, а на одном каблуке виднелась глубокая царапина. В одной из верхних рук он сжимал телефон, а на другой висела модная розовая сумочка с множеством обвесов. Их взгляды встретились. Желтый, горящий ненавистью и чем-то еще, с розовым, усталым и пустым. Энжел первым нарушил тишину. Его голос прозвучал хрипло, но с привычной, натужной игривостью. — Ну что, котенок, скучал? Хаск оскалился, обнажив острые клыки. Весь гнев, вся боль, все эти тридцать один день вырвались наружу одним шипящим словом. — Пошел нахуй, паук.