and it's a little too late to sterilize my brain

В зале суда пахло старой бумагой и лакированным деревом — таким запахом, который никогда полностью не выветривается из одежды. Минджон сидела совершенно неподвижно, скрестив пальцы на полированной поверхности, ногти впились в ладонь, и тогда голос судьи нарушил тишину. В пользу ответчика. Она выдохнула быстрее, чем успела себя остановить — едва слышный, едва ощутимый звук, который услышала только она. Позади неё в ряду представителей компании кто-то шевельнулся. Пока никто не улыбался, но она чувствовала, как с их плеч сходит напряжение, как его сменяет тихое удовлетворение от победы. К тому моменту, когда она вышла из здания суда, город уже успел проглотить эту новость. Заголовки бежали по лентам в режиме реального времени — как всегда. Она поправила пиджак, выпрямила спину и двинулась сквозь толпу с выверенной осторожностью человека, который старается не привлекать к себе внимания, — что, если подумать, тоже было своего рода ролью. Вечер сгустился в тот мягкий синеватый час, когда Сеул начинает расплываться по краям. Толпа на ступенях здания суда уже растворялась в городе: адвокаты, ослабляющие галстуки, студенты с низко перекинутыми рюкзаками, курьеры, лавирующие в потоке машин. Минджон влилась в это течение, почти не задумываясь; шаги уносили её прочь от напряжения здания, словно она могла убежать от того, что только что произошло за этими стенами. Воздух пах жареными каштанами и выхлопными газами, дождём, который ещё не пролился, но уже таился где-то в влажной духоте. Светящиеся вывески загорались одна за другой, и она ослабила хватку на ремне сумки. Плечи опустились. Шум вокруг — мотор, голоса, чья-то музыка, просачивающаяся из наушников, — странным образом ощущался как облегчение, от которого щемило в груди. Когда она успела так устать? Люди плыли мимо неё волнами: мужчина, бормочущий что-то в телефон, женщина в шерстяном пальто, сжимающая букет цветов, студенты, спорящие о том, что поесть. Случайные столкновения плечами сопровождались невнятными извинениями. Теперь она была просто ещё одним человеком, просто ещё одним телом в потоке города — и в этой безымянности было странное утешение. Она остановилась у пешеходного перехода, наблюдая, как светофор переключается с красного на зелёный, и медленно втянула в лёгкие холодный воздух. Он обжёг их именно так, как ей нравилось — чисто, заземляюще, по-настоящему. На миг в голове стало пусто: ритм улицы унёс её мысли куда-то совсем в сторону, туда, где не было ни зала суда, ни того, что ждало впереди. Только это — переход, дыхание, холод. Впереди показалась станция метро, ​​металлические ступени которой блестели под уличными фонарями. Она спустилась вместе с остальными, её отражение мелькало на стеклянных панелях, пока она шла. Поезд подъехал с тихим металлическим вздохом, и, когда двери раскрылись, тёплый воздух из вагона коснулся её лица. Она нашла место у окна, прижалась плечом к холодному стеклу. Поезд дёрнулся и тронулся. Когда он вынырнул из-под земли, ​​город вновь обрёл очертания: фары и вывески оживляли улицы, окна квартир мерцали, словно рассыпанные созвездия, река Хан блестела в слабом лунном свете. Сегодня — по причине, неизвестной даже ей самой, — она смотрела на всё это так, будто видела впервые. В зеркале на неё глядело отражение — обычно растрёпанные волосы аккуратно заколоты, вишнёвый тинт на губах почти стёрся, глаза обведены усталостью. Не та женщина, которая только что выиграла дело на миллиард вон. Не та женщина, какой её считали руководители. Просто ещё одна пассажирка. Уставшая. Маленькая. Она подумала о своей квартире: тихое жужжание компьютера, игра, которую она поставила на паузу посреди уровня, вещи, тщательно расставленные именно так, как ей нравилось. Может, она закажет еду на вынос. Будет играть, пока мир не сузится до миссий, пикселей и ничего, что могло бы причинить ей боль. Да. Она это заслужила. Поезд с тихим гулом выкатился на её станцию. Минджон поднялась и вместе с редким потоком пассажиров направилась к выходу на поверхность. Ночной воздух снова встретил её — теперь холоднее, резче, — и городские огни показались слишком яркими после приглушённого тепла метро. Она моргнула, давая глазам привыкнуть; тело уже шло вперёд, на несколько шагов опережая мысли. Здание ее фирмы возвышалось в двух кварталах отсюда — высокая колонна из стекла и стали, логотип которой сверкал на фоне ночного неба. Большинство верхних этажей уже погрузилось во тьму, но вестибюль всё ещё светился — единственная часть здания, отказывавшаяся отдыхать. Внутри воздух был фильтрованный и неподвижный, такая неподвижность, когда любой звук казался вторжением. Ее шаги эхом отдавались по мрамору, когда она направлялась к лифтам. В этот час здесь были только уборщики, толкавшие безмолвные тележки. Она вежливо кивала, но не сбавляла шаг. Ей не терпелось забрать забытые вещи и наконец отправиться домой. Двери лифта разошлись с мягким звоном. Зеркальные стены отбросили ей навстречу отражение, и она заметила размазанный след помады, которого раньше не видела. С усталым фырканьем стерла его. Нажала кнопку двадцатого этажа. Наблюдала, как вверх ползут цифры, — тем особым образом, от которого кажется, будто время остановилось. Когда двери распахнулись, перед ней раскинулся знакомый коридор: тёмный ковёр, стеклянные кабинеты, тихое механическое гудение компьютеров, оставленных работать на ночь. В фирме всегда пахло чернилами принтера и воздухом, прогнанным через рециркулятор — запах, который стал настолько привычным, что она почти перестала его замечать. Её туфли бесшумно ступали по ковру. Дверь её кабинета всё ещё была приоткрыта — изнутри лился свет. Она нахмурилась, замедляя шаг. Она была уверена, что выключила всё перед тем, как отправиться в суд этим утром. Она всегда была осторожна в таких вещах. Она толкнула дверь и застыла. Мистер Хан стоял там, небрежно прислонившись к её столу, словно он был его владельцем. Он всегда так делал — вторгался в любое пространство, будто оно изначально было создано для него. Это был тот тип мужчин, которые улыбаются зубами, но никогда — по-настоящему — глазами. — Сегодня ты отлично справилась, Ким, — сказал он подрагивающим от удовлетворения голосом, и он тяжело похлопал её по плечу. — Более чем отлично. Сегодня ты спасла им миллиарды. И нам тоже. Она сжала лямку сумки, ногти впились в кожу. Его комплименты всегда ложились тяжёлым обязательством, а не теплом. Она научилась им не доверять. Они всегда предшествовали чему-то другому — каким-то неожиданным последствиям, каким-то сложностям, которые вот-вот должны были возникнуть. Она молчала, ожидая. Он дал паузе протянуться, прежде чем — с нарочитой непринуждённостью — сказал: — Тебе кое-что прислали. Давление в груди усилилось. Кое-что. — Что вы имеете в виду? — Ну, не просто кое-что, — поправил он, глаза блестели от удовольствия: он знал, что новость ей не понравится. — Кое-кого. Одна из их новейших моделей. Персональный андроид, топового класса. Считай это… благодарностью. Слова опустились ледяным комом ей в живот. На мгновение офисные стены будто сомкнулись вокруг. Она сглотнула, горло сжалось. — П-подарок? — само слово казалось неправильным. Он улыбнулся шире, ничуть не смущенный её тоном. — Награда. Лучшая из лучших. Та, которую получают всего раз в жизни. Они не делают этого просто так. — Мне это не надо, — ответ вырвался резче, чем она хотела. Она быстро смягчила его: — Я имею в виду… я прекрасно живу одна. Правда. Его брови приподнялись в притворном удивлении. — Ты отказываешься от андроида стоимостью в несколько миллионов вон? Не говори глупостей. Она переступила с ноги на ногу, её беспокойство проявилось в виде тревоги, которую она не могла сдержать. Мысль о том, чтобы обладать чем-то настолько человечным, мгновенно завладела ею, вызвав дискомфорт, источник которого она не могла определить, словно это было сугубо инстинктивное чувство. Она хотела отвергнуть это более решительно, но что-то удерживало её — что-то в том, как он смотрел на неё; в ожидании, которое возникло в пространстве между ними. — Мне это не подходит, — сказала она, пытаясь подобрать слова, чтобы сформулировать что-то рациональное, а не параноидальное. — Присутствие… кого-то такого в моем доме… Я не… Она замолчала, понимая, что путает слова в попытке что-то сказать. — Я не уверена, что это имеет смысл. Я работаю допоздна. Я редко бываю дома. Это не… Она остановилась, поморщившись от того, как предложение рассыпалось, не дойдя до конца. Мистер Хан усмехнулся, словно она была ребёнком, отказывающимся от десерта, а его снисходительное отношение было похоже на наказание за беготню по классу. — Минджон, они не просто кто-то. Они — собственность. Запрограммированы на служение. Думай об этом как об… идеальном помощнике. Секретарь, повар, телохранитель. Чёрт возьми, они даже будут поливать твои растения. Собственность. Она поджала губы. Это слово застряло у неё в груди, тугое и неправильное. Он выпрямился, стряхнул с рукава воображаемую пыль небрежным жестом человека, окончательно прекращающего уже закончившийся разговор. — К тому же, это уже здесь. Её взгляд резко поднялся. — Здесь? Он указал на матовое стекло конференц-зала в конце коридора. — Доставлено сегодня утром. Ждёт тебя. На мгновение сердце забилось как-то странно — сбилось, замерло, отказалось поддерживать ритм. Ждёт. Образ, который возник при этом слове, был слишком ярким: что-то стоит в этой комнате, неподвижное, существующее в пространстве между имуществом и человеком. Она осторожно выдохнула через нос, пытаясь успокоиться. Это была логистика. Это была вещь, которую она не просила, но с которой ей придется иметь дело. Она справлялась с ситуациями и похуже. Наверное. — Так… как же мне… — она неопределенно махнула рукой, вопрос вырвался прежде, чем она успела его сформулировать. — Мне отвезти это домой в каком-нибудь транспортировочном кейсе, или… Господин Хан запрокинул голову и рассмеялся, глубоко и весело. — Транспортировочный кейс? Минджон, нет. Просто скажи ей следовать за тобой. Она послушается. Она. Местоимение прозвучало громче, чем его смех. Ладони вспотели. Она молча кивнула, но мысли сопротивлялись, заставляя всё тело напрягаться. Награда. Собственность. Что-то в форме женщины, ожидающей её приказов. Все это казалось ей в корне неправильным, и она не могла сформулировать это так, чтобы это не прозвучало параноидально или педантично — а в подобных ситуациях она научилась быть как можно более сдержанной. Смех господина Хана всё ещё эхом разносился по кабинету, когда он отпрянул от её стола. — Пойдём, — сказал он, указывая в сторону коридора. — Тебе захочется её увидеть. Её каблуки по-прежнему не издавали ни звука на ковре, но теперь каждый шаг, казалось, громыхал внутри её черепа. Впереди виднелся конференц-зал, стеклянные стены размывали фигуру внутри. Минджон на мгновение понадеялась, что это всего лишь секретарь, ожидающий инструкций. Какое-нибудь обычное объяснение, которое придало бы всему этому смысл. Дверь раздвинулась. Женщина повернулась к ней лицом. Минджон застыла. Мир сузился. Звуки приглушились. Всё, что не относилось к этому моменту — гул сломанных лампочек, шум машин за окном, её собственные мысли — растворилось в белом шуме. Ох. Перед ней стоял, несомненно, самый красивый человек, которого она когда-либо видела. Как может кто-то быть таким… Она не могла закончить мысль. И не могла отвести взгляд. Глаза сами следили за линией её челюсти, изгибом шеи и снова возвращались к лицу, словно что-то невидимое и магнетическое притягивало их обратно. Она невольно отмечала каждую невозможную деталь. Кожа без единого изъяна, будто светящаяся под резким светом конференц-зала. Черты лица выверены до миллиметра, каждая линия и изгиб — идеально рассчитаны. Волосы такие тёмные и гладкие, что отражали свет, как отполированный обсидиан, с ровным пробором посередине; ниспадающие так, что это казалось невозможным с точки зрения любой физики. Дыхание Минджон стало поверхностным. Даже её неподвижность была продуманной— спина прямая, руки свободно сложены, каждая линия и изгиб её тела выверены с невероятной грацией. Воздух между ними казался густым, сопротивляющимся, словно движение сквозь воду. Совершенство выдавало её. Слишком точное, слишком намеренное — созданное, а не рожденное. Словно портрет, над которым кто-то мучительно трудился с бесконечным терпением и очень конкретным видением того, что заставит людей пялиться на неё. И Минджон пялилась. Время тянулось бесконечно. Секунда превратилась в пять, потом в десять. Она ощущала биение собственного сердца, слишком громкое для её ушей. Её щеки покраснели. Она заставила себя отвести взгляд, сосредоточившись на стене за плечом женщины, но её глаза постоянно возвращались к ней. Конечно, она так выглядит, — упрекнула себя Минджон. — Она была создана, чтобы так выглядеть. Но это знание не делало легче. Оно не замедляло пульс и не мешало ей неосознанно облизывать губы. Дизайн работал именно так, как и задумывалось, даже когда видны все швы, даже когда знаешь, как всё устроено на самом деле. Андроид слегка наклонила голову — небольшой, сдержанный жест. Не случайное движение. Не праздное ёрзание. Всё в ней излучало целеустремленность. Никакой лишней выразительности. Никакой мягкости привычки или случайности. Она смотрела на Минджон так, как смотрел бы объектив камеры: непоколебимо, сосредоточенно, фиксируя что-то важное. — Это твоя новая спутница, — сказал мистер Хан, и его голос прозвучал слишком громко среди гула в ушах Минджон. — Она полностью укомплектована — личный помощник, домработница, телохранитель, и даже… для личного удовольствия, если ты когда-нибудь этого захочешь. Это слово поразило её как пощёчина. Минджон тяжело сглотнула, отводя взгляд от губ андроида, на которых виднелась едва заметная дуга — не совсем улыбка, не совсем равнодушие. — Она выглядит… — слово «человек» застряло у неё во рту, меж зубов. Она сдержала его. — Не совсем так, как я ожидала. Взгляд андроида слегка смягчился, или, по крайней мере, так показалось. Затем она заговорила. Её голос был тихим и мягким, но лишенным каких-либо эмоций. — Добрый вечер, Минджон-щи. Мне поручено служить и помогать вам во всём, что вы пожелаете. Что-то в том, как она произнесла её имя, заставило кожу Минджон покрыться мурашками. Улыбка мистера Хана стала шире. — Она последует за тобой домой. Тебе нужно всего лишь отдать приказ. Язык Минджон застрял между зубами. Во рту пересохло. Ей внезапно захотелось залпом выпить стакан воды. Приказать ей? Как собаке? Она не могла снова взглянуть на андроида; не тогда, когда её глаза продолжали сканировать её лицо. Сотня протестов рвалась наружу — мне это не нужно, она мне не нужна, я прекрасно живу одна, я этого не просила. Но слова запутались и умерли, так и не достигнув языка, потому что под этим взглядом, под тяжестью ожидания мистера Хана всё, что она скажет, могло прозвучать как оправдание. Как испуг. Она напряженно кивнула, ладони вспотели от кожаного ремешка сумки. Андроид стоял совершенно неподвижно, ожидая. Минджон ненавидела, как красива она даже в таком положении, просто стоя, не двигаясь. Эта красота была чем-то непристойным. Непристойным, потому что она была создана, потому что она была рассчитана, потому что Минджон не могла отвести от неё взгляд, даже когда хотела. Тишина затянулась. Сердце билось в ушах, каждый стук был обвинением. Скажи что-нибудь. Сделай что-нибудь. Ты должна контролировать ситуацию. Но во рту у неё было сухо. Андроид не сдвинулась ни на дюйм. Она стояла там, словно безупречная скульптура — слишком живая, чтобы её можно было принять за мрамор, слишком совершенная, чтобы её можно было принять за человеческую плоть. Даже чёрные волосы были идеально ровными, словно занавеска, отражающая флуоресцентный свет так, как не могла бы ни одна генетическая случайность. В ней не было ничего случайного. Ничего не было оставлено на волю случая. — Тебе придётся привыкнуть давать ей указания, — сказал мистер Хан, прислонившись к дверному косяку с таким видом, словно он наслаждался какой-то шуткой. — Она и пальцем не пошевелит, пока ты ей не скажешь. У Минджон перехватило дыхание. Мысль о том, чтобы командовать кем-то — чем-то — кто так похож на человека, казалась ей неправильной. Она взглянула на своего босса, ища лазейку, какой-нибудь изящный выход, но он лишь выжидающе поднял брови. Её ладони были влажными. Она незаметно вытерла их о брюки. — Итак… если я хочу, чтобы она пошла со мной домой… как мне… — она замолчала, поморщившись от собственного неуверенного, слишком тихого голоса. — Мне, э-э… просто сказать это? Вслух? Мистер Хан фыркнул. — А что ты думала? Что она сложится в коробку, чтобы ты смогла её просто унести? Жар залил её лицо. Андроид перед ней даже не дёрнулся; она лишь ждала, сохраняя спокойствие, терпение и пугающую безмятежность. Минджон выпрямила плечи, поправляя пиджак, словно броня могла облегчить произнесение слов. Она заставила свой взгляд подняться вверх, мимо безупречного лица, мимо нечитаемых темных глаз, к точке где-то чуть выше головы андроида. — Следуй за мной, — сказала она. Собственный голос испугал её в этой тишине. Андроид склонила голову, точно, как механизм часов. — Да, Минджон-щи. Вот и всё. Больше ничего. Ни малейшего проявления эмоций, ни лишнего движения, только послушание — чистое и точное. Что-то внутри Минджон сжалось. То, как собственное имя соскользнуло с этих губ — плавно, выученно, интимно — липло к коже, как духи, которые она не выбирала. Как будто кто-то другой решил, что это ей подходит, не спросив её. Как будто её пометили без разрешения. Господин Хан удовлетворенно хлопнул в ладоши. — Видишь? Это легко. Теперь она твоя. Твоя. Слово ударило ей в грудь тяжелее любого приговора, который она когда-либо слышала в суде. Минджон сжала сумку так крепко, что пальцы заныли, кожа впилась в кожу. Она сохраняла бесстрастное выражение лица, как в суде, как её учили. Но что-то в ней изменилось — фундаментально и необратимо. Она больше не была одна. Ужас, зародившийся внутри при этой мысли, был безымянным — и именно это делало его невыносимым.