and it's a little too late to sterilize my brain

Спуск в лифте длился вечность. Каждый этаж отсчитывался красным свечением цифр над головой. Минджон держала подбородок вздёрнутым, взгляд был устремлен прямо перед собой, словно одна лишь сила воли могла сделать её невидимой. Андроид стоял рядом с ней, абсолютно неподвижно — ни покачивания, ни покашливания, ничего, что указывало бы на течение времени. Её поза не стала более непринужденной, как обычно расслаблялись тела людей, когда те заходили в лифт. Вместо этого она занимала пространство, словно мебель, случайно оказавшаяся на виду. Минджон убеждала себя, что она давно привыкла к тишине. Часы, проведенные над папками с делами. Ночи, похороненные под отчётами. Тишина её не пугала. Но эта тишина была ощутима. У этой тишины были глаза, тело, была красота настолько точная, что она словно насмехалась над всеми её человеческими изъянами. На двадцать четвертом этаже двери лифта открылись и вошла пара младших юристов. Они замолкли на полуслове. Их взгляды сначала остановились на андроиде — автоматическое влечение к чему-то красивому — а затем застыли на Минджон, словно пытались понять, в чем дело, и тогда любопытство переросло в зависть. Они отошли в дальний конец лифта. Один из них выдавил вежливую, натянутую улыбку. Другой даже не улыбнулся. К тому моменту, как они сошли двумя этажами ниже, пульс Минджон уже сбивался так, словно спотыкался сам о себя. Она уже видела этот взгляд раньше — момент, когда человек понимает, что хочет то, что есть у другого. Тебе повезло. Эти слова прилипли к её коже. Она их ненавидела. Ей захотелось спрятаться где-нибудь в углу, и она тут же возненавидела себя за это желание. Почему она такая неблагодарная? Когда лифт снова открылся, она шагнула наружу так быстро, будто пыталась сбежать. Цокольный этаж развернулся перед ними — бетон, флуоресцентный свет, запах масла и холод. Машина Минджон стояла там же, где она оставила её утром. За спиной она слышала стук каблуков андроида, и этот ритм не совпадал с её собственным. Это заставило её оглянуться, чтобы убедиться, что всё это реально и что её разум не подсовывает ей изощренные галлюцинации. Она порылась в сумке в поисках ключей. Пальцы дрожали от неумолимого желания что-то сделать. Но первым заговорил андроид. — Я умею водить, — сказала она. Голос был чётким, нейтральным — не совсем тёплым, но и не холодным. — Я полностью запрограммирована на гражданские и иные протоколы вождения. У меня есть автоматическое юридическое разрешение. Слова повисли между ними — странно клинические, будто строка из инструкции. И при этом андроид не шевельнулся ни на миллиметр: она просто стояла и ждала разрешения. Минджон сжала ключи в руке. Это напоминание скрутило желудок узлом: она ничего не сделает, пока ты не прикажешь. От одной мысли её затошнило. Её голос прозвучал резче, чем она хотела, торопливо и нетерпеливо. — Нет, всё в порядке. Я поведу машину. Просто… просто сядь на пассажирское сиденье. — Конечно, мэм. Это слово заставило её замереть на полпути. Мэм. Словно она была чьей-то начальницей, словно она обладала властью, которой не хотела и в которую не верила. В груди поднялся жар, колкий, раздражающий. Она слышала это слово тысячи раз — на допросах, в суде от людей, которые даже не знали её имени. Оно не должно было подействовать так. — Не называй меня так, — пробормотала она, резко распахивая дверь машины. Андроид слегка наклонил голову, будто обдумывая что-то неочевидное. — Тогда как Минджон-щи предпочла бы, чтобы к ней обращались? То, как она произнесла её имя, легло тяжелее, чем это «мэм». Отполированная вежливость резала слух, словно говорили о ней, а не с ней. Третье лицо оборачивало её имя формальностью и дистанцией — и вместо того, чтобы возвысить её, в этом ощущалось что-то странно… унизительное. На одну головокружительную секунду Минджон показалось, что во взгляде андроида что-то мелькнуло — едва заметный отблеск — а затем исчезло. Желудок неприятно сжался. Нет. Не глупи. Но мысль всё равно прилипла к коже. — Просто Минджон, — быстро сказала она, залезая на водительское сиденье. — И… без формальностей. Она щёлкнула ремнём безопасности и сжала руль. Но мысли уже ускользнули в сторону. А есть ли у неё имя? Вопрос вырвался раньше, чем она успела подумать. — У тебя… есть имя? Голова андроида повернулась к ней, движение было точным и целенаправленным. Её глаза — темные, бездонные — остановились на лице Минджон. — Нет. У меня буквенно-цифровой идентификатор. Если тебе так удобно, ты можешь выбрать для меня имя. Слова ударили, как кулак. Пальцы на руле побелели. Над ними гудели лампы гаража — равнодушно, монотонно. Она не давала кличку питомцу. Не придумывала псевдоним. Она давала имя чему-то, что выглядело как человек, но таковым не являлось, и это было другое. Это было неправильно, так неправильно, что она не могла подобрать слов. Но её мозг, всегда стремящийся заполнить тишину, уже начал перебирать варианты. Возможно, нужно нейтральное имя — что-то практичное, что легко произнести и забыть. Она подумала о «Суджин», старой подруге из старшей школы. Но воспоминание о смехе в переполненных классах резко контрастировало с мертвым безмолвием в салоне машины. Нет, это не подходило. Что-нибудь простое, более банальное, вроде «Анна»? Но это звучало слишком просто, слишком по-человечески. В груди возникло странное сопротивление, словно она пыталась втиснуть на место деталь, которая туда не подходила. Её мысли снова переключились: «Ева». Слишком в лоб, почти как жестокая шутка про Сотворение. От этой идеи её едва не передёрнуло. А потом — без приглашения, почти шёпотом, будто само пространство подсказало — возникло другое имя. Карина. Звук скользнул в сознание с какой-то странной неизбежностью. Гладкий, элегантный; имя, которое ощущалось одновременно отточенным и отстранённым. Холодным, но не враждебным. Слишком… подходящим. Горло сжалось. Хватит романтизировать. Она — машина. Это не имеет значения. Но когда она всё-таки заговорила, голос стал тише — почти так, будто она в чём-то уступала. — Карина. Я буду звать тебя Кариной. Андроид склонил голову — так точно, будто это была хореография. — Поняла. Я — Карина. Имя отозвалось странным эхом. Перед тем, как повторить его, Карина сделала короткую паузу — словно пробуя звук на вкус, перекатывая его на языке. А может, Минджон это просто показалось. Она завела машину. Двигатель рявкнул громко, на миг перекрыв всё остальное, но не до конца — что-то всё равно осталось. Её руки слишком крепко сжимали руль; жилы проступили бледными линиями под кожей. Она ненавидела себя за эту мысль, но не могла избавиться от ощущения, что вовсе не выбирала это имя — будто это оно выбрало её, росло во рту до тех пор, пока у неё не осталось иного выхода, кроме как произнести его.       

____________________

       Поездка прошла в тишине. Или, по крайней мере, Карина была тихой. Но голова Минджон — нет. Карина сидела совершенно спокойно, ладони легко покоились на коленях, осанка была неестественно прямой, взгляд устремлён вперёд — словно её так и вылепили. Отсутствие любых человеческих отвлечений — не было ни подпевания радио, ни рассеянных взглядов в окно, ни даже бессознательного ерзания на сиденье — делало все движения Минджон слишком громкими: щёлканье поворотника, собственное дыхание, постукивание пальцев по рулю. В машине человеком была только она одна — и из-за этого всё ощущалось как спектакль. Шоу, которое она отыгрывала не то чтобы хорошо. К тому моменту, когда она выехала на свою узкую улицу, застроенную многоквартирными домами, у неё уже сводило челюсть от напряжения. Она припарковалась на привычном месте и заглушила двигатель, позволяя машине тихо потрескивать, остывая. Мгновение она просто сидела, не решаясь сделать шаг в то, что ждало дальше. Квартира была её убежищем — тихой, упорядоченной, её собственной. А теперь ей предстояло затащить туда нечто, что, казалось, принадлежало совершенно другому миру. Карина замерла в ожидании, пока Минджон наконец не отстегнула ремень безопасности и не пробормотала: — Пошли. Андроид вышел из машины одним плавным движением, без колебаний, без лишних движений. Даже то, как её волосы тут же легли на место, когда она встала, казалось… намеренным. Минджон поймала себя на том, что пялится на неё, затем быстро заперла машину и направилась к входу. Она почти физически ощущала вес чужих взглядов — соседей, вероятно, гадавших, кто эта женщина, идущая за ней домой. В вестибюле пахло дезинфицирующим средством. Охранник поднял взгляд от монитора и, увидев их, моргнул. Его взгляд скользнул по Карине, задержался, а затем снова метнулся к Минджон с выражением, похожим на узнавание — или, может быть, на понимание. Она почувствовала, как покраснело её лицо. Она не обратила на него внимание и просто нажала кнопку лифта. Лифт тихо гудел, поднимая их наверх. Двери раздвинулись на её этаже, и вдаль растянулся знакомый, тускло освещенный коридор — к счастью, пустой. Минджон ступала по свежевымытому полу, и собственные шаги были слишком громкими для её ушей. Она подошла к двери, начав неуклюже возиться с ключами, потому что металл соскользнул прежде, чем она нащупала замок. Дверь открылась с обычным мягким скрипом, и Минджон окутал запах дома — любимый стиральный порошок, свечи, которые она любила зажигать, аппетитный аромат вчерашнего ужина. Обычно этот воздух успокаивал её мгновенно. Сегодня же казалось, что в пространство её дома вторглись ещё до того, как она переступила порог. Включился свет. Всё было на своих местах — книги, папки, кружка с кофе, оставленная впопыхах наполовину пустой. Это было безопасным. Это было её. Минджон вошла первой, бросила ключи в керамическую чашку у двери и привычным движением стянула обувь. Она обернулась, и от увиденного у неё сжалось сердце. Карина остановилась на пороге, в дверном проеме. Она не двигалась до тех пор, пока Минджон не махнула неловко рукой: — Э-э… Проходи, наверное. Андроид безмолвно подчинился. Она грациозно пересекла пространство так, будто всегда принадлежала этому месту. Её взгляд скользил по квартире — не исследуя, не любопытствуя, а впитывая всё. Каждый изгиб тела был выверен, будто каждый жест был заранее отрепетирован. В её выражении не было ни праздного любопытства, ни тепла, лишь это устойчивое, тревожно-спокойное присутствие. У Минджон сжалось горло. Это неправильно. Ей здесь не место. Она не должна стоять в моем коридоре, рассматривать мои вещи, дышать моим воздухом. — Обувь, — выпалила Минджон, почти защищаясь и указывая на ноги Карины. — Сними её. Карина мгновенно подчинилась, изогнувшись в плавную дугу, движения были чистыми и точными. Она выпрямилась, аккуратно поставила каблуки у двери, расположив их ровнее, чем Минджон когда-либо оставляла свои. Это зрелище заставило что-то перевернуться у неё внутри. Не благодарность. Не облегчение. Что-то более тёмное, тяжёлое. Она вдруг поняла, что снова пялится на неё. Минджон резко повернулась в сторону кухни, и слова вырвались наружу, заполнив тишину: — Хорошо. Итак. Э-э… это моё место. Эм… Ты можешь… э-э… можешь сесть, наверное. Если хочешь. Едва этот поток слетел с её губ, как она вздрогнула. Если хочешь? Боже, что я делаю? Она ничего не хочет. Карина слегка склонила голову, будто из вежливости, прежде чем плавно подойти к дивану и сесть, выпрямив спину, сведя ноги вместе и положив руки на колени. Ни единого лишнего жеста. Ни единого лишнего движения. Каждая линия её позы выглядела рассчитанной, запрограммированной. — Хочешь, чтобы я тебе чем-нибудь помогла? — голос Карины прорезал воздух ровно, тихо и без спешки. — Убрать вещи, приготовить ужин, домашние дела… — Нет, — быстро ответила Минджон. — Всё в порядке. Правда. Я сама справлюсь. Карина кивнула один раз. — Поняла. А затем она снова замолчала, устремив взгляд прямо перед собой, словно переключившись на режим ожидания. Минджон прислонилась к стойке, скрестив руки на груди и прикусив губу. Что теперь? Она не могла оторвать взгляда от андроида — от Карины. Элегантное чёрное платье подчеркивало её фигуру, ранее отложенные туфли на каблуках придавали ей внушительный рост, и весь наряд так кричал — модель для презентации, созданная, чтобы впечатлять богачей в шоуруме, а не для того, чтобы беззаботно сидеть в чьей-то гостиной. Ей было… комфортно? Андроиды вообще ощущают дискомфорт? Она ела? Ей было нужно? А если нет, то что Минджон делать во время еды — просто сидеть за столом, позволяя Карине наблюдать за собой? Это казалось… странным и граничило с вуайеризмом. Мысли сыпались на неё одна за другой. Одежда… У неё даже пижамы нет. Нужна ли она ей? От этой мысли у Минджон по коже пробежал жар. Это было одновременно нелепо и интимно, и она ненавидела этот вопрос. Но он не оставлял её в покое. Неужели этот наряд — это всё, что она носит? И сон. Самая ужасная мысль. В квартире Минджон была всего одна спальня. Неужели андроиды выключаются, как ноутбуки? Неужели они всю ночь стоят в углу? Им нужна зарядная станция? В голове у неё крутились вопросы, которые она не могла задать, вопросы, которые казались ей навязчивыми, вопросы, которые показывали, как мало она понимала в технологиях — нет, в человекоподобной машине, — которая тихо сидела на её диване, словно самый идеальный гость в мире. Она на секунду прижала ладони к лицу, тяжело вздохнув. Мне следовало сказать «нет». Мне следовало найти способ отказаться. Это уже слишком. Когда она опустила руки, Карина уже смотрела на неё. Не безучастно, а слегка наклонив голову в сторону, словно озадаченная выходками Минджон. Этот жест был небольшим, изящным, но он пронзил сердце Минджон насквозь. Он не был достаточно механическим, чтобы его отвергнуть, но и не был достаточно человечным, чтобы его принять. Её пульс участился. Она с трудом сглотнула, затем заставила себя заговорить прежде, чем тишина проглотит её целиком. — Ты… ешь? Вслух эти слова прозвучали абсурдно, по-детски, но это был единственный вопрос, который её мозг смог вырвать из бури мыслей. Карина медленно моргнула один раз, словно камера, настраивающая фокус. — Я способна принимать пищу, если захочу, но она мне не нужна для поддержания жизнедеятельности. Её основная функция — социализация. Социализация. У Минджон скрутило живот. Ей дали возможность есть только для того, чтобы она могла притворяться одной из нас. Она потерла висок, дрожащим голосом выдохнув: — Хорошо. Конечно. Это логично. Карина наклонила голову в другую сторону, внимательно разглядывая её. — Минджон предпочла бы, чтобы я присоединилась к ней за ужином? И вот снова — парадокс, от которого у неё пошли мурашки по коже. Вопрос был вежливым, но Карина обращалась к ней так, словно Минджон вообще не было в комнате. Это было похоже на насмешку. Как будто Карина держала в руках зеркало, которое отражало её собственное беспокойство. И Минджон поклялась, что — на мгновение — увидела ещё один блеск в глазах андроида. У неё пересохло в горле. Но вместо того, чтобы отступить, она услышала, как задала ещё один острый от нервов вопрос: — А как насчёт одежды? У тебя есть… э-э… Что-нибудь переодеться? Карина опустила взгляд, а затем с невозмутимым спокойствием снова посмотрела на Минджон. — Этот наряд мне дали для презентации. Дополнительных предметов одежды не предоставили. Если Минджон захочет, чтобы я переоделась, она может предложить альтернативные варианты. Эти слова застряли в груди. Альтернативные варианты. Словно она говорила о запасной части, а не о платье. Взгляд Минджон снова скользнул по чёрной ткани, по тому, как наряд безупречно подчеркивал линии её фигуры. Мысль о том, что ей надо порыться в собственном шкафу и отдать ей одну из своих рубашек или спортивных штанов — чуть не заставила её содрогнуться. Она переминалась с ноги на ногу, прикусив внутреннюю сторону щеки. — Хорошо. Ладно. Тишина снова повисла, и Минджон не смогла сдержаться. — …А сон? Тебе… это нужно? Губы Карины изогнулись. Не совсем улыбка, а нечто размеренное, обдуманное. — Я создана для того, чтобы переходить в состояние пониженного энергопотребления, напоминающее циклы отдыха человека. Это можно делать стоя, сидя или лежа. Способ зависит от предпочтений Минджон. Её предпочтения. Всё и всегда возвращалось к ней. Минджон отвела взгляд; её глаза задержались на закрытой двери спальни. Одна кровать. Одна комната. Нет гостевой спальни, нет уголка, предназначенного для… машины, похожей на женщину. От этой мысли у неё сжалось горло. Куда вообще можно поставить такую, как она? Где вообще проходит грань между мебелью и… человеком? Минджон выдохнула, проведя рукой по волосам. — Так… ладно. Разберемся со всем по порядку. Сначала… шкаф. Карина грациозно поднялась и последовала за ней по узкому коридору в спальню. Каждый шаг был тихим, точным. Сердце Минджон в этой тишине колотилось слишком громко. Она открыла шкаф, и знакомый запах кондиционера для белья заполнил небольшое пространство. — Окей, — сказала Минджон напряженным голосом. — Просто… выбери что-нибудь, что тебе понравится. Она сглотнула, понимая, как нелепо это звучит. Как будто ей когда-нибудь вообще может что-нибудь «понравиться». Голова Карины слегка наклонилась, и свет упал на неё под странным углом. Её темно-карие глаза внимательно осматривали шкаф, изучая цвета, ткани и фасоны. Впервые с момента их приезда её тело колебалось. Плечи напряглись, пальцы скользили по вешалкам, не касаясь их. У Минджон сжался желудок. Это колебание — такое едва заметное, такое мимолетное — было невозможным. Андроиды не должны колебаться. Они выполняют команды. Они обрабатывают информацию, они вычисляют, они подчиняются. Но эта… пауза… была другой. Она увидела, как Карина слегка нахмурилась, движение мышц передало неуверенность без слов. — Э-э… — тихо сказала Минджон, отступая назад. — Не торопись. Я… я имею в виду, не зацикливайся на этом. Просто… Она замолчала, осознав, что понятия не имеет, как проинструктировать кого-то, у кого вообще не должно быть предпочтений. Руки Карины зависли над мягкими серыми спортивными штанами и свободной светло-голубой толстовкой — теми самыми, которые Минджон обычно надевала тихими вечерами. Она взяла комплект, покрутила его в руках, словно оценивала… удобство, наверное? Затем сняла с вешалки и подержала перед собой несколько минут, прежде чем аккуратно положить на кровать. Что-то сжалось в груди Минджон. Она действительно выбрала то, что было домашней одеждой. То, что предназначалось для отдыха. — Отлично, — сказала Минджон, стараясь впустить в голос спокойствие, которого она не чувствовала на самом деле. — Это подходит. Мы сходим по магазинам в другой раз, я… найду тебе что-нибудь ещё, что тебе понравится. Карина кивнула. Минджон заметила, что тонкая складка между её бровями ещё не разгладилась, словно она всё ещё была в чем-то не уверена. Ей не положено колебаться. Ей не положено колебаться. Минджон открыла рот, чтобы что-то сказать, но Карина уже расстегивала молнию на своем платье. Её охватила паника. Тело среагировало прежде, чем она успела что-либо понять — она резко дёрнулась, отвернувшись лицом к дальней стене, так быстро, что чуть не споткнулась о собственные ноги. Жар разлился по ушам, щекам, и даже затылок начало покалывать. Она всего лишь машина. Просто машина. Перестань вести себя так, будто… За её спиной шелестела ткань: тихий скрип молнии, вздох платья, упавшего к ногам, аккуратный и симметричный, словно даже процесс раздевания был запрограммирован с точностью до секунды. Минджон стояла спиной к ней, плечи были напряжены, пальцы прижаты к лицу, словно это могло затушить жгучий жар. Она старалась прислушиваться только к собственному дыханию, чтобы заглушить звуки позади себя. — Не обязательно отворачиваться, — тихо сказала Карина. — Просто… — Минджон с трудом произнесла: — Это вежливо. Она неопределенно указала на стену, словно та была тем, кого ей надо было убедить. — Это элементарная порядочность, понятно? Наступила тишина. Тишина, которая казалась тяжелой, словно Карина всё ещё наблюдала за ней, анализируя несостыковку между её словами и покрасневшей кожей. И затем она совершенно спокойно сказала: — Я не испытываю стыда. Эта бесстрастность в её голосе заставила лицо Минджон пылать ещё сильнее. Она крепко обхватила себя руками и пробормотала: — Дело не в этом. Минджон поняла, что не подумала о том, где будет спать Карина. На диване? На полу? Ни один из вариантов не казался подходящим. Наконец она выдохнула, и голос её был тихим, почти смиренным. — Я не хочу есть, и я… устала. Давай просто пропустим ужин. Ты можешь, э-э… спать в кровати. Последние слова вырвались из неё быстрее, чем она хотела, словно они торопились ускользнуть от её совести. Карина кивнула один раз, ничуть не удивившись, словно это было неизбежно с самого начала. Она перешла на другую сторону спальни и осторожно откинула одеяло. Минджон колебалась, наблюдая за неё. Вид Карины, скользящей под одеяло, в бледно-голубой толстовке, собирающей на ткани свет прикроватной лампы, вызвал у неё странное чувство, которое она не могла описать словами. Не просто странное — неприятное, словно она нарушала правила, о существовании которых даже не подозревала. Она мотнула головой и пробормотала: — Я… просто… в ванную. И быстро выскочила наружу.              

____________________

       В маленькой ванной она привычно переоделась в пижаму, почистила зубы, нанесла увлажняющий крем. Зеркало отражало её напрягшуюся челюсть и лёгкий румянец на щеках. Она ненавидела свой нервный вид, словно она была подростком перед первой ночевкой у подруги. Это было нелепо. Это был даже не человек. Это была не женщина. И всё же, вернувшись в спальню, она была потрясена увиденным: Карина лежала под одеялом, словно ей здесь самое место, голова аккуратно покоилась на подушке, глаза закрыты, но она была слишком неподвижна, чтобы выглядеть по-настоящему спящей. На ней была толстовка Минджон, и это каким-то образом делало её ещё более неправильной — слишком человечной, слишком домашней. Прошло много времени с тех пор, как Минджон возвращалась домой и обнаруживала кого-то в своей постели. Эта небольшая, домашняя интимность — прогиб матраса, уже занятый кем-то, силуэт под одеялом — давила на её сердце сильнее, чем следовало бы. Она поспешила через комнату, почти нырнув под одеяло, сердце колотилось. Тепло под простынями заставило её кожу гореть. Карина открыла глаза. — Как ты предпочитаешь спать? — спросила она ровным, почти успокаивающим голосом. — На спине? На боку? Лицом ко мне? От меня? Вопросы сыпались как маленькие удары. У Минджон пересохло во рту. — Я… э-э… просто… давай каждый останется на своей половине кровати. Хорошо? Она пыталась звучать авторитетно, но слова вышли с запинками. — Как пожелаешь, — пробормотала Карина, снова закрывая глаза и возвращаясь к неподвижности. Минджон застыла на боку, глядя на тени, играющие на потолке. Она говорила себе, что не должна засыпать, что должна обдумать клубок тревог: судебный процесс, странный подарок, неземное совершенство, лежащее в нескольких сантиметрах от неё. Но усталость поглотила её быстрее, чем страхи. Когда она снова проснулась, в комнате царила тишина. Лунный свет тонкими полосками проникал сквозь занавески. Телу было слишком тепло, слишком комфортно. Ей потребовалась секунда, чтобы осознать причину: она прижалась к чему-то крепкому, мягкому, излучающему тепло. Минджон сонно моргнула, мозг медленно обрабатывал информацию до тех пор, пока детали не стали четкими: гладкая ткань толстовки под щекой, запах хлопка и лаванды, нежная, безошибочно узнаваемая мягкость кожи. Руки сами сжались прежде, чем осознание врезалось в грудь. На её бедре лежала ладонь — не свободно, не случайно, а твёрдо, намеренно, удерживая её рядом. Её глаза распахнулись. Она замерла, сердце забилось в горле, кровь прилила к ушам. Три долгие секунды она не двигалась, молясь — молясь — чтобы Карина не заметила, как Минджон прижалась к ней. Чтобы рука на её бедре была лишь случайностью — что-то, что Карина сделала в ответ, или что-то, что оказалось там просто потому, что Минджон сама свернулась рядом. Она резко и неуклюже отдёрнулась, отступила на свою сторону кровати и затаила дыхание. Она не смела посмотреть на неё. Простыни позади неё слегка зашуршали, когда Карина поменяла позу, но она ничего не сказала. Больше не двигалась. Просто вернулась в то состояние, в котором находилась, когда Минджон не смотрела. Минджон лежала неподвижно, сердце бешено колотилось. Она уставилась в стену. Бедро всё ещё было теплым в том месте, где была её рука. Она сказала себе забыть об этом. Отделить это так же, как она отделяла все остальное — поместить в коробку с надписью «не имеет значения» и запереть её. Но воспоминание об этом тепле не хотело оставаться взаперти.       

____________________

       Когда она окончательно открыла глаза, сквозь занавески уже проникал бледный свет. Минджон, дезориентированная, на мгновение подумала, что ей это всё приснилось — тепло, прикосновение, чувство стыда, тяжесть внизу живота и что-то ещё, что она не хотела называть. Но затем взгляд остановился на неподвижной фигуре рядом с ней. Карина лежала на спине, идеально устроившись под одеялом, с закрытыми глазами, словно спала. Но она не спала. Минджон это знала. Андроиды не спят. От этого зрелища у неё по коже пробежали мурашки; иллюзия отдыха казалась почти хуже, чем если бы она застала Карину смотрящей в потолок и ожидающей указаний. Она заставила себя медленно приподняться, стараясь не задеть её. Каждый шорох простыней казался оглушительным. На мгновение она задумалась, стоит ли ей что-то сказать. Озвучить то, что произошло. Но озвучивание означало бы обдумывание произошедшего, а если бы она обдумала это, ей пришлось бы это ещё и почувствовать, а если бы она это почувствовала, ей пришлось бы понять, что это значит для неё самой. Поэтому она ничего не сказала. Она свесила ноги с края кровати и встала, уткнувшись босыми ногами в прохладный пол. Карина позади неё осталась на своем месте. Ни движения, ни вздоха. Минджон стояла, глядя на безупречную неподвижность на другой стороне кровати. Солнечный свет падал на лицо Карины, подчеркивая её вылепленную, слишком точную, чтобы быть случайной, красоту. Её грудь не поднималась и не опускалась. Пульс не бился под кожей на шее. Это было тело, демонстрирующее идею отдыха, но лишённое всего, что делает его живым. Минджон потерла плечи, пытаясь избавиться от мурашек. Она ненавидела это — незнание того, что от неё ожидают. Неужели Карина ждала так каждое утро, неподвижно и терпеливо? Ждала ли она сейчас? Или она была уже где-то в другом месте, проводила диагностику, анализировала поведение Минджон или занималась чем-то еще, чем обычно занимаются андроиды в свободное время? А эта рука… Означало ли это что-то? Или это был просто автоматическая реакция на то, что тело Минджон жаждало тепла? Она не позволила себе задуматься над ответом. Она вышла из спальни прежде, чем успеет начать задавать вопросы, ответы на которые, она знала, ей не понравятся.              

____________________

       Она следовала своей привычной рутине на кухне — кофе, молоко, кружка, подогреваемая в микроволновке. Обычные вещи. Нормальные вещи. Она пыталась сосредоточиться на них, найти какой-то успокаивающий ритм в шуме кофемолки, перемалывающей зерна. Карина, по-прежнему безупречно собранная, вошла в кухонное пространство с той же непринужденной грацией. Ни малейшей скованности, ни признаков того, что она провела ночь — или что бы то ни было — рядом с Минджон. — Доброе утро, — сказала Карина нейтральным, профессиональным тоном. — Хочешь, я приготовлю завтрак? Минджон не отрывала глаз от своей чашки кофе. — Нет. Всё в порядке. — Поняла, — небольшая пауза. — Ты выглядишь уставшей. Минджон крепче сжала кружку. — Я плохо спала. — Прошу прощения, если мое присутствие помешало твоему отдыху. Слова были вежливыми, идеально выверенными. Ни малейшего намёка на понимание, ни следа того, что произошло что-то необычное. Просто запрограммированное извинение за возможные неудобства. Минджон заставила себя на мгновение встретиться взглядом с Кариной. Она искала что-то — блик, проблеск осознания, какой-то знак того, что Карина помнила то, что Минджон пыталась забыть. Но ничего не было. Только эта устойчивая, нейтральная внимательность. Может быть, это всё, что там было. Может быть, Минджон вообще всё себе придумала — и то, как Карина колебалась, и блеск в её глазах, и тёплую ладонь на своем бедре. — Всё в порядке, — сказала Минджон, снова вернувшись к своему кофе. — Просто вчера был долгий день. — Поняла. Я позабочусь о том, чтобы ты хорошо выспалась сегодня ночью. Минджон ничего не ответила. Она не могла. Она просто вцепилась в чашку кофе и изо всех сил старалась не думать о том, каково было бы снова — оказаться в этих объятиях. У неё не получилось. Утро в целом прошло в спокойной обстановке. Минджон оделась на работу, завязала волосы, натянула на лицо нейтральное выражение, которое носила для всего мира. Когда она надела пальто, Карина уже стояла у двери, ожидая, неподвижная и внимательная, словно страж. — Тебе не обязательно это делать, — сказала Минджон. — Ждать у дверей вот так. Карина слегка наклонила голову. — Тогда где мне ждать? — Не знаю, — пробормотала Минджон, надевая туфли. — Просто… не стой так, будто ты меня охраняешь. — Я тебя охраняю, — просто сказала Карина. Это заставило Минджон замереть. Руки застыли на шнурках. Она слегка повернула голову, встретившись взглядом с андроидом. Во взгляде Карины не было ни высокомерия, ни насмешки — только спокойная уверенность, словно это был факт, неизменный и объективный. — Верно, — наконец сказала Минджон, у неё пересохло в горле. — Конечно. Ты права. Она первой отвела взгляд. Дорога к метро этим утром ощущалась иначе. Холодный воздух кусал сильнее, город звучал громче. Каждый звук — сигналы на переходе, гул машин, обрывки разговоров — резал слишком отчётливо на фоне тишины, осевшей у неё внутри. Память о тепле прилипла к её бедру, словно фантомная конечность. Карина шла рядом идеально синхронно с ней. Тот же темп, тот же ритм — как отражение, которое отказывается отставать. И всё же, когда они вышли на переполненную платформу, в груди у Минджон что-то странно стянулось. Здесь, среди незнакомцев — мужчин в пальто, студентов в наушниках, ребёнка, тянущего мать за рукав, — она больше не была женщиной с андроидом под боком. Она была просто ещё одной безымянной пассажиркой в размытом потоке движения и шума. Но даже так люди смотрели. Не на неё. На неё. Красота Карины притягивала внимание, как прожектор — она требовала его. Минджон ловила взгляды, тихие перешёптывания, то, как глаза следовали за плавным поворотом её головы, за линией её челюсти. И с каждым таким взглядом внутри у Минджон что-то стягивалось всё туже. Она моя, — прошептал какой-то голос, и Минджон возненавидела себя за эту мысль. Когда подошёл поезд, они вошли в вагон молча. Внутри было тесно: плечи задевали друг друга, воздух был густым от духов, слабого запаха кофе и пота. Карина стояла рядом с ней, не реагируя на раскачивание вагона, взгляд был устремлён вперёд, в тёмный туннель. В окне слабо отражалось лицо самой Минджон — тревожные глаза, напряжённая челюсть, и весь её силуэт казался крошечным на фоне Карины. Снаружи город нёсся полосами света и движения. Синие, красные, фиолетовые вывески расплывались по стеклу, накладывались на лицо Карины, окрашивали его в меняющиеся цвета. На мгновение она выглядела почти живой — несовершенной, дышащей, непостижимой. Поезд мягко покачивался, и Минджон закрыла глаза, позволяя ритму поглотить её. Всего несколько остановок покоя — а затем очередной зал суда и очередной вердикт, который вынесет не она. Карина не говорила. Ей это и не было нужно. И всё же каким-то образом её молчание говорило обо всём. Минджон чувствовала это: тихое знание того, как в темноте она потянулась к ней. Что она искала утешения у того, кому не должна была доверять. Что она провалила — самым человечным образом — попытку удержать дистанцию, которую сама себе же обещала сохранить. И Карина, стоявшая рядом совершенно неподвижно, держала это знание, как тайну.