and it's a little too late to sterilize my brain

Потребовалось две недели, чтобы Минджон поняла, что перестала подпрыгивать каждый раз, когда Карина заговаривала. Это нельзя было назвать комфортом — просто та самая привычка, которая вырастает из повторения. Утра слились в одно: жужжание кофеварки, едва уловимый аромат кофе и ванили — сладкого, как она любила, — и панкейки, тихо румянящиеся на сковороде. Солнечный свет полосками пробивался сквозь жалюзи, падая на безупречно чистую столешницу, которая больше не казалась Минджон только своей. Карина всегда двигалась бесшумно, словно сам звук подчинялся ей. Она стояла у плиты — бледно-голубая футболка аккуратно заправлена в мягкие штаны, которые Минджон дала ей, и её волосы стекали по спине, как чернила. Эта домашняя идиллия казалась почти абсурдной. Когда Минджон зашла на кухню, Карина тут же обернулась и протянула ей чашку. Между ними клубился пар. Тёплая керамическая кружка оказалась в её руках ещё до того, как Минджон вообще догадалась, что хотела её взять. — Тебе это нравится? Минджон моргнула, глядя на идеально приготовленный кофе — молоко едва заметно взбилось на поверхности. Пенка сохранила свою форму, нежная и аккуратная. — Я ещё не попробовала. Карина слегка наклонила голову. Свет, отразившийся в её глазах, заставил их почти сиять. — Тебе понравится, — сказала она не просто с уверенностью, а с убежденностью. Минджон немного поколебалась, но затем сделала глоток. Напиток был совершенным, конечно же — тёплый, насыщенный, с идеальной сладостью. Из Минджон вырвался тихий звук — средний между довольным мычанием и вздохом — прежде, чем она успела его остановить. Выражение лица Карины почти незаметно изменилось — её глаза загорелись, и на лице появился едва заметный проблеск удовлетворения. Проводить границу становилось всё сложнее. Она убеждала себя, что ей не нужна помощь. Что ей не нужен кто-то рядом, пока она собирает сумку или надевает пальто. Но каким-то образом Карина находила способы существовать в её рутине — выкладывала папки на стол прежде, чем Минджон успевала за ними потянуться, убавляла или добавляла ровно один градус, когда та засиживалась допоздна, доливала кофе до того, как он заканчивался. Мелочи. Незаметные, гладкие, как будто так было всегда. А если Минджон начала на них опираться — что ж. Это было только её дело. Когда она уходила на работу тем утром, Карина, как всегда, стояла у двери, ожидая сигнала — одна рука легко лежала на ручке. Пальто Минджон уже было снято с вешалки и аккуратно висело в слишком совершенной руке андроида. — Я вернусь поздно, — сказала Минджон, надевая пальто. Ткань тяжело легла на плечи. — Можешь… начать готовить ужин, если хочешь. Слова застряли где-то между зубами. Так говорят супругу, который ждёт тебя дома, а не андроиду. Осознание кольнуло, заставило на мгновение замереть — и тут же отмахнуться от этой мысли. Она неловко начала возиться с молнией. Карина слегка наклонила голову — едва заметный знак понимания. Утренний свет очерчивал её профиль ореолом. Сейчас она выглядела почти ангельски — совсем не так, как те мысли, которые из-за неё закручивались в голове у Минджон. — Есть предпочтения? — спросила она. — Нет. Просто… что-нибудь простое. — Поняла. На этом всё и закончилось. Но слова липли к ней всю дорогу в метро, снова и снова прокручиваясь в голове с этим странным коктейлем вины и абсурда. Она оставляла машину хозяйничать в своём доме. Машину, которая готовит, убирает, ждёт. К концу рабочего дня она уже не могла вынести собственных мыслей. Идея пришла почти импульсивно — профессор Юн. Её бывший преподаватель по этике. Она не видела его много лет; с тех пор, как устроилась в фирму. Но она помнила его кабинет: книги до самого потолка, запах бергамотового чая, то, как он произносил её имя, когда она слишком горячо спорила о моральных абсолютах. Если кто-то и мог распутать этот узел в груди, то только он. Она написала Карине, когда выходила из офиса. Палец на секунду завис над экраном. Она делала это впервые. Задержусь. Не жди меня к ужину. Сообщение начало выглядеть нелепо сразу же, как только она его отправила — как будто она писала живому человеку. Поначалу её смущало наблюдать за тем, как Карина листает экран телефона. Устройство, пользующееся другим устройством. Но больше всего Минджон тревожило то, насколько естественно это выглядело. Его цвет, впрочем, она позволила Карине выбрать самостоятельно. Та долго стояла перед витриной, прежде чем остановиться на мягком синем — том самом оттенке, который Минджон всё чаще замечала в собственном гардеробе. Том самом, за который её взгляд почему-то постоянно цеплялся. Когда Карина держала телефон в руке, она выглядела как любая другая молодая женщина. Почти. Вот это «почти» и сжимало грудь Минджон. Разрыв между тем, чем Карина была на самом деле, и тем, как она выглядела, иногда становился настолько тонким, что почти исчезал. И потому его невозможно было игнорировать. И потому Минджон чувствовала себя безумной — из-за того, что она вообще это замечает. Ответ от Карины пришёл почти сразу: Поняла. Ужин будет готов к твоему возвращению. Минджон выдохнула и сунула телефон в карман. Пальцы замерзли. На улице город погружался в вечернее состояние — горизонт Сеула наполовину был окутан туманом, окна офисов светились золотыми и синими слоями. От холода у неё сперло дыхание, и она уткнулась подбородком в шарф. Ноги сами несли её по знакомым улицам к университету — скорее мышечная память, чем осознанное намерение. На самом деле, она не была уверена, что это хорошая идея — появиться без предупреждения и вывалить все свои проблемы на бывшего профессора. Но с кем ещё она могла поговорить? Точно не с коллегами. И уж точно не с родителями или братом. Университетский двор был залит янтарным светом и тише, чем она помнила. Студенты ютились под шарфами. Их голоса прерывались короткими вспышками смеха, растворяясь в холоде. Иней покрывал дорожки. Она нашла его кабинет именно там, где он всегда был — за стеклянным коридором; маленький мир изношенной кожи, пожелтевших страниц и той тишины, которая приходит со временем. Ничего не изменилось. Здесь было тускло, и кабинет всё так же был погребен под горами бумаг — лишь янтарный свет настольной лампы отражался в воздухе. В воздухе пахло старыми книгами и чем-то травяным — бергамотом, а может, ромашкой. Очки профессора низки сидели на носу, и когда он поднял взгляд, его глаза прищурились от узнавания. Он выглядел старше, чем она помнила. Или, может быть, раньше она просто не обращала на это внимания. — Ким Минджон, — сказал он. — Моя любимая бунтарка. Она слегка напряженно улыбнулась. У неё болела челюсть. Неужели она сжимала её всю дорогу? — Давно не виделись, профессор. — Слишком давно, — он отложил ручку. — Что заставило тебя вернуться в мою пещеру морального отчаяния? Она замерла в дверях. Тяжесть последних дней давила ей на плечи. — Мне… нужно ваше мнение по одному вопросу. Он указал на стул напротив, тот самый, на котором она сидела, когда училась. Кожа на нем уже потрескалась, а один подлокотник был скреплен скотчем. — Звучит серьезно. Садись. Рассказывай. Минджон села, сложив руки на коленях. После холода на улице кабинет казался почти душным. Пальто удерживало тепло в её теле. Она медленно вздохнула, не отрывая взгляда от покосившейся фоторамки на его полке. Три фигуры в выпускных мантиях — она не могла узнать эти лица. — Вы следили за судебным иском против компании NeoGen? — спросила она. Он тихонько усмехнулся. — Я читал об этом. Ты выиграла, не так ли? Она кивнула. В горле уже перехватило. Как ей объяснить это, не показавшись неблагодарной? Не показавшись сумасшедшей? — Да. Они… прислали мне кое-что потом. Подарок, — её голос слегка дрогнул на этом слове. — Андроида. Брови профессора Юна приподнялись, и насмешка сменилась настороженностью. — Одного из них? Модель компаньона? — Да. — И как идут дела? Минджон тихонько, безрадостно рассмеялась. Звук странным эхом разнесся по тихому кабинету, и Минджон почувствовала себя так, будто наблюдает за собой со стороны. — Это я и пытаюсь понять. Он откинулся на спинку стула, сложив руки под подбородком. Стул заскрипел. — Расскажи мне. Она рассказала. Не всё — умолчала о руке на бедре и о том, как у нее сбивался пульс всякий раз, как Карина смотрела на неё, — но достаточно много. О том, как андроид двигался, разговаривал, каким пугающим было это совершенство. О том, что она чувствовала себя так, будто за ней всё время наблюдают. Про ощущение, что её дом перестал быть её собственным. Про то, как она начала предлагать вместо прямых указаний, словно Карина была человеком. Про то, как она не могла перестать пялиться на неё. Собственные слова казались идиотскими и слишком абстрактными. Она сжала пальцы, костяшки побелели. Боже, как же жалко она звучала. Как будто она жаловалась на функционального, полезного андроида, за которого сама же и боролась в суде. Как будто она была настолько неблагодарной. Профессор Юн долго молчал, когда она закончила. Единственным звуком в кабинете было слабое тиканье его старых настенных часов. В коридоре раздались шаги и приглушенные голоса. Минджон была уверена, что никто снаружи не мог их слышать, но это не уменьшило нарастающее в её груди чувство неловкости. Она не могла удержаться и почти механически оглядывалась назад, словно боялась, что её за чем-то поймают. Поймают за чем именно? Она не делала ничего противозаконного… Для паранойи нет никаких причин, — пыталась убедить себя она. Поэтому Минджон просто ждала. И в какой-то момент ей показалось, что она снова на его уроке — высказала аргумент, в правильности которого не была уверена. Тишина затянулась. Ей пришлось сдерживать желание заполнить её. Профессор Юн, кажется, заметил ее дискомфорт. — Ты чувствуешь себя виноватой. Минджон резко подняла взгляд. Выпрямила спину. — Я… — она хотела это отрицать, но слова застряли внутри. По шее разлился жар. Она не была уверена — то ли из-за сказанного вслух, то ли из-за того, что её раскусили так легко. Конечно, она чувствовала себя виноватой. Что за человек принимает андроида-компаньона в качестве оплаты? Что за человек к этому привыкает? — …Да. Он медленно кивнул, словно убедился в чем-то. — Потому что она выглядит как человек. — Потому что она человек. Почти, — это различие казалось важным. Должно быть важным. Если бы не было никакого различия, то о чём бы она вообще беспокоилась? — Почти, — повторил он. Его голос был осторожным, размеренным. — Но не совсем. И именно это «почти» тебя и тревожит. Морщинка между её бровями углубилась. — Разве так не должно быть? Он слабо улыбнулся, но эта улыбка не достигла глаз. — Должно. В тот момент, когда нас перестает беспокоить это слово, мы теряем что-то важное, — он помолчал, изучая её лицо. — Хотя мне любопытно — что именно тебя в ней беспокоит? Минджон замялась. Руки были влажными. Почему она так разволновалась? — Она слишком… внимательна. Как будто наблюдает за мной. Но я знаю, что она не должна быть на это способна, поэтому… — Поэтому? — мягко спросил он. — Поэтому я либо ошибаюсь насчет того, кто она такая, либо… выдумываю то, чего нет. Признание чувствовалось так, будто с неё содрали кожу. Обнажили. При любом раскладе проблема была в ней самой. Либо её понимание андроидов было в корне неверным, либо она чувствовала себя одиноко и поэтому проецировала сознание на машину. Ни один из этих вариантов нельзя было назвать лестным. Ни один из этих вариантов не мог заставить её чувствовать себя менее… жалкой. Профессор Юн медленно налил себе чашку чая. Пар поднимался в воздух ленивыми спиралями. Его движения были почти медитативными. Чайник, чашка; рука уверенная — несмотря на тремор. Минджон чувствовала, что он делает это специально — пытается затянуть разговор, чтобы дать ей возможность успокоить мысли. Или, может быть, он дает время себе — время придумать, как ей ответить, чтобы не заставить её чувствовать себя ещё хуже. — Ты всё время говоришь «она». Ты это заметила? Минджон замерла. Ох, значит, её поймали с поличным. Сердце заколотилось в горле. — Это… привычка. — Привычка? — его глаза заблестели. — Или что-то другое? Её челюсть напряглась. Она почувствовала, как мышцы на лице дёрнулись, и изо всех сил старалась сдержать раздражение. — Разве другие не стали бы использовать местоимение женского рода? Она смоделирована как женщина. Это была всего лишь грамматика. Простая грамматика. Называть Карину «оно» было бы — и ощущалось бы — неправильно. Как говорить «оно» про человека. В этом-то и была проблема, не так ли? — Может быть, — он отпил чай. Маленькая чашка покоилась в его обветренных ладонях. — Скажи мне, какая разница, если ты будешь называть её «оно»? Минджон не могла найти слов. Не то чтобы это не имело значения. Имело. Но то, почему именно это имело значение, казалось… по-детски наивным, глупым. Он добавил после небольшой паузы: — Это то, что вызывает у тебя чувство вины? — А вы разве не чувствовали бы себя виноватым? — ответ последовал быстрее и резче, чем она хотела. Её голос слегка дрогнул. Он задумчиво отпил чаю. — Возможно. Но само по себе чувство вины не делает что-то неправильным, Минджон. Оно лишь указывает на то, как ты к этому относишься. — Вам легко говорить, — пробормотала она, впиваясь пальцами в ладони. — За вами никто не ходит по пятам. Профессор Юн усмехнулся. — Думаешь, я бы не хотел иметь такого помощника? Я бы с радостью обзавелся ассистенткой, которая никогда не будет путать мои документы. Он указал на царящий вокруг хаос — папки с бумагами были распахнуты, стопки почти шатались. Шутка не сработала. Или, может быть, наоборот — и именно поэтому она её задела. Она нахмурилась и сдержала улыбку, услышав его попытку поднять ей настроение. — Это не смешно. — Нет, — подтвердил он, смягчая тон. — Совсем нет. Но я хочу, чтобы ты подумала, почему именно нет. Потому что она выглядит как человек или потому что она ведёт себя как человек? Этот вопрос застал её врасплох. Минджон не сразу ответила. Её взгляд скользнул к окну, зацепился за конденсат на стекле. В чём разница? Если что-то выглядит, ведёт себя и реагирует на всё как человек, меняет ли что-то лежащая в основе этого технология? Имеет ли значение, какой код срабатывает, если результат идентичный? Она почувствовала, что он понял, что она пытается уклониться от ответа. — Видишь ли, — продолжил он, наклонившись вперед и оперевшись локтями на стол, — ты создала целую этическую дилемму на тему того, правда ли она человек или это просто программа. Но так и не спросила себя о том, почему эта разница так важна для тебя самой. — Потому что это действительно важно, — сказала Минджон, и её голос слегка дрогнул. — Если она не настоящая, то… — То? — То я… не эксплуатирую её в своих целях. Я просто использую её как инструмент. Эти слова осели горьким осадком, и на мгновение Минджон пожалела о том, что не может взять их назад. Профессор Юн поставил чашку на стол, и этот тихий стук прозвенел у Минджон в ушах. — А если она настоящая? Минджон отвела взгляд в сторону, куда-то на неровные стопки книг вдоль стены. В свете лампы кружились пылинки. Она вдруг поняла, что отводила взгляд всё это время — словно игнорирование его присутствия могло сделать её признания менее болезненными. — Тогда я чудовище, потому что обращаюсь с ней как с вещью. — Это единственный вариант? Либо ты чудовище, либо невиновна? — Здесь нет другого варианта, — тихо сказала она, едва слышно. — Если я буду относиться к ней как к личности, это будет иллюзия. Если же я буду относиться к ней как к вещи, я буду чувствовать себя ужасным человеком. Он кивнул с таким видом, словно ждал от нее именно этого. Словно она угодила прямо в ловушку, которую он поставил. — Значит, у тебя нет выхода. — Да. Она в тупике. Фактически, парализована. — Значит, будучи загнанной в угол ты сосредотачиваешься на вопросе о том, настоящая ли она, вместо того, чтобы… — Вместо того, чтобы что? — её руки дрожали. Она прижала их к бёдрам. Вместо того, чтобы признать, что она не хочет отправлять Карину обратно? Вместо того, чтобы признать, насколько всё стало проще? Он не ответил прямо. Вместо этого: — Ты сказала, что она приносит тебе кофе каждое утро. Что она регулирует температуру, когда ты работаешь. Что она предугадывает твои потребности. — Да. К чему он клонит? — И как это ощущается? Лицо Минджон слегка покраснело. По щекам разлился румянец. — Как это ощущается? — Именно то, что я спросил. Его тон был терпеливым, почти клинически бесстрастным. — Это… — она с трудом подобрала слово. — Это приятное чувство. А потом я чувствую себя виноватой за то, что мне это нравится. Вот оно. Она сказала это. Жалкая правда. — Почему виноватой? — Потому что я не должна принимать заботу от того, кто… У кого нет выбора решать, хочет он заботиться о ком-то или нет. Слова вырвались потоком, наваливаясь друг на друга. В этом и была вся суть, не так ли? Карина не могла сказать «нет». Не могла отказать. Не могла выбрать, уйти или остаться, проявлять заботу или нет. Каждый её жест был запрограммированным действием, а не проявлением доброты. Слепо принимать это… означало одновременно извлекать из этого выгоду и чувствовать, что ты этого не заслуживаешь. Профессор Юн откинулся назад. Стул заскрипел под тяжестью его тела. — Или же всё дело в том, что для тебя принимать заботу от кого бы то ни было — даже если это андроид — означает признать, что ты в ней нуждаешься? Слова ударили сильнее, чем она ожидала. Минджон раскрыла рот, а затем закрыла его обратно. Нет. Это было не… Она не нужд… Она да. Конечно, она да. Раньше в квартире было так тихо. Так пусто. Она возвращалась домой и оказывалась в темноте, в тишине, в полном одиночестве. Готовила себе еду, пила кофе, поддерживала порядок. Всё было хорошо. Она справлялась с этим. С ней всё было в порядке. — Подумай, почему именно это «не смешно», — мягко сказал он, возвращаясь к своей шутке. Выражение его лица было почти извиняющимся. — Я сказал, что хотел бы иметь ассистентку, которая не будет путать мои бумаги. Ты сказала, что это не смешно. Почему? Она на мгновение задумалась. — Потому что это упрощение. Вы подали это так, будто я просто… веду себя глупо. Словно её переживания были пустяком. Словно она накручивала себя из-за ерунды. — Разве? Или я просто указан на то, что у нас у всех есть этот импульс? Желание иметь кого-то, кто заботится о нас без лишних сложностей? — он сделал паузу. — Твой андроид приносит тебе кофе именно таким, каким ты его любишь. Она предугадывает твои потребности. Она внимательна. Что такого в том, чтобы признать то, что тебе это нравится? Минджон сцепила руки на коленях. Она не ответила. Она просто не могла, если честно. Пульс бешено колотил в ушах. Это означало бы признать свою слабость. Что ей нужен кто-то — что-то — кто позаботится о ней. Что она была настолько одинока, что приняла заботу от механизма и назвала это общением. — Это означало бы, — он сказал это тихо, едва слышно, — что, возможно, этическая проблема на самом деле не совсем этическая. Она подняла на него взгляд. — Что вы имеете в виду? — Я имею в виду, что тебя очень беспокоит, настоящая она личность или нет. Но мне интересно, тебя больше беспокоит это или твои собственные чувства по поводу того, что ты в ней нуждаешься? Он смотрел ей прямо в глаза, даже не дрогнул. У Минджон сжалось сердце. Ей хотелось поспорить, но она не нашла слов. Профессор Юн встал и подошел к окну, не давая ей никакой передышки. Пол скрипел под его ногами. Снаружи шел дождь — стекал по стеклу, размывая свет уличных фонарей. — Минджон, ты любишь всё контролировать. Ты умеешь делить всё по категориям. Ты умеешь рассуждать рационально. Ты держишь дистанцию. Именно поэтому ты так хороша в своем деле. Он повернулся к ней; его силуэт был темным на фоне окна. — А потом в твой дом входит нечто необъяснимое. Нечто, что отказывается поддаваться классификации. И вместо того, чтобы спросить, что это значит для тебя, ты задаешься философскими вопросами о том, что это значит для неё. — Всё не так просто, — начала было Минджон, но быстро замолчала. Её голос дрогнул. — Мне не должно быть комфортно. Ей не следовало привыкать. Не следовало начинать зависеть от кофе по утрам, от чистоты в квартире, от тёплых приветствий. Не следовало даже начинать с нетерпением ждать возвращения домой. — Почему нет? — Потому что это неправильно, — слова прозвучали яростно, почти отчаянно. Ей нужно было, чтобы он понял. — Они создали её… Они создали андроидов, чтобы заполнить пустоту. Чтобы они были тем, кем живые люди не могут быть. Это не прогресс, профессор. Это игра в Бога под видом инноваций. Профессор Юн слегка склонил голову, обдумывая ее слова. Он снова сделал это — оставил задумчивую паузу, которая означала, что он вот-вот разрушит её аргумент. — Игра в Бога, — повторил он. — Это выражение предполагает наличие четкой границы между тем, что мы должны и не должны делать. Как будто существует правильный ответ. — Да, — твёрдо сказала Минджон, сжав кулаки. — Некоторые вещи просто неправильные. Она понимала, как по-детски и лицемерно это звучит. Чёрно-белое мышление. Тот самый абсолютизм, который он оспаривал в её эссе, подчеркивая красными знаками вопроса её заключительные утверждения. Но ей необходимо было, чтобы всё было просто. Необходимо, чтобы был очевидный злодей, чтобы она могла не чувствовать себя соучастницей. — Правда? — он слегка наклонился вперёд. — Скажи мне, разве её существование — это что-то неправильное? — Я этого не говорила. — Тогда в чём проблема? В самом процессе её создания? В стремлении компании к прибыли? В том, что они создали её такой привлекательной? Что именно здесь «неправильно»? Слово «привлекательная» ударило её как пощечина. Минджон сжала челюсти. Жар разлился по её шее. Она оставила это без комментариев, словно игнорирование могло доказать, что это неправда. Словно она могла притвориться, что не замечала изгиба шеи Карины; того, как струятся по спине её волосы, все черты её лица. — Всё это, — выдавила она из себя. — Вы считаете, что это нормально? То, что они создали? — Я этого не говорил, — он взял потрепанную книгу и подержал его в руках, но не открыл. — Я думаю, что они создали нечто удивительное, но и тревожное. Мне кажется, что мотивы компании неоднозначны — отчасти это подлинная инновация, отчасти эксплуатация. Думаю, такие андроиды, как у тебя, действительно могут развить сознание, но при этом они могут быть просто сложными зеркалами нашего собственного сознания. Я думаю, что их создание — это прогресс или высокомерие, или и то, и другое одновременно. Минджон усмехнулась: — Это не ответ. Она хотела, чтобы он встал на чью-то сторону. Чтобы он сказал ей, что NeoGen — это абсолютное зло, что оставлять у себя Карину неправильно, что она должна отправить её обратно. Она хотела получить разрешение почувствовать себя праведной, а не растерянной. И виноватой. Не испытывать это чувство — этот ком, который сдавливал ей грудь каждый раз, когда Карина приносила ей кофе, каждый раз, когда она возвращалась домой и обнаруживала уже готовый ужин, красиво украшенный сердечками, мордочками животных и звёздочками. Ей нужен был кто-то, кто сказал бы ей, что она должна сделать. Вместо этого — она оказалась здесь. — Нет, — согласился он. — Зато это честно. В тот момент, когда ты начинаешь требовать четкого ответа — правильного или неправильного, хорошего или плохого — ты что-то теряешь. Ты решаешь, что мир проще, чем он есть на самом деле. — Значит, мы должны просто принять это? Просто смириться со всем этим? Вопрос прозвучал с отчаянием. Она услышала его в собственном голосе — эту маленькую нотку мольбы. Она не хотела принимать это. Не хотела понимать, почему присутствие Карины начало казаться ей необходимым, а не навязчивым. Не хотела признавать, насколько пустой была её квартира раньше. Как сильно тишина давила на неё. Профессор Юн вернулся на свое место. — Этого я тоже не говорил. Я лишь пытаюсь сказать, что настоящие этические вопросы не ограничиваются простым «хорошо это или плохо». Они гораздо сложнее. Они про существование. Они про то, что мы делаем, когда кто-то переворачивает наш мир с ног на голову и мы больше не можем смотреть на него теми же глазами. Они о том, как мы относимся к чему-то, что — возможно — обладает собственным сознанием, а возможно и нет. Они про ответственность — не корпорации, а про твою личную — перед существом, живущим в твоем доме. Минджон молчала. Долго. — Вы хотите сказать, что правильного ответа нет? — Я хочу сказать, что существует множество ответов, и каждый из них отчасти правильный и отчасти неправильный. Ты можешь отказаться от владения ею — это первый ответ. Ты можешь относиться к ней как к вещи — это второй. Ты можешь относиться к ней как к человеку — это третий. Каждый из этих ответов этически нагружен. Каждый из них имеет свою цену. Он сделал паузу. — Вопрос не в том, сможешь ли ты сделать идеальный выбор. Вопрос в том, сможешь ли ты жить с тем неидеальным выбором, который сделаешь. — Это не утешает, — сказала Минджон. — Нет, — согласился он. — Но так выглядит жизнь. Спустя мгновение он продолжил: — Или проблема не в том, настоящая ли она, а в том, что она заставляет тебя чувствовать то, что ты обычно держишь под замком? Минджон не могла сглотнуть. Это обвинение — а оно ощущалось как обвинение — застряло у неё в горле, как стекло. Она хотела возразить, но изо рта не вылетело ни звука. Потому что он был прав. Потому что настоящая проблема заключалась не в том, настоящая Карина или нет. Она заключалась в том, насколько легче стало ощущаться возвращение домой. Насколько теплее стало в квартире после того, как Карина появилась. Проблема была в том, что Минджон начала думать категорией «мы», а не «я» — мы должны сходить в магазин, мы должны отрегулировать температуру в квартире, мы можем посмотреть что-нибудь вечером. Проблема была в том, насколько сильно ей это стало нужно. Между ними повисла тишина — тяжелая и дышащая. — Скажи мне вот что, — сказал он, и его тон изменился — всё ещё теплый, но более прямолинейный. — В чем разница между запрограммированной и приобретенной привязанностью, если они обе создают одинаковую теплоту? Минджон вздохнула. — Намерение. Одно настоящее. Другое… просто код. — Намерение — это сказка, которую мы рассказываем сами себе, — возразил он. — Люди тоже представляют из себя набор запрограммированных действий — привычки, системы вознаграждения, защитные механизмы. Думаешь, что твое чувство вины — это чистый выбор? Ты просто реагируешь на то, что эволюция заложила в тебя. Разница между ней и тобой лишь в том, что твой код старше. — Это полная чушь, — резко выпалила она, наклонившись вперед. — Она ничего не выбирает. Каждое слово, каждая улыбка, каждый взгляд — всё это… сконструированное. Это нельзя назвать настоящим. Профессор долго и молча изучал её взглядом — доброжелательно, но непоколебимо. — И всё же это действует на тебя так, как будто это по-настоящему. А может, так оно и есть. Может быть, не для неё, но для тебя. Минджон вспомнила выражение лица Карины, когда она попробовала приготовленный ею кофе — этот едва заметный проблеск удовлетворения. То, как засияли её глаза. То, какой присутствующей она казалась — настолько, что это чувствовалось так, будто она действительно проявляла внимание. Слишком осознанно. Сердце Минджон ёкнуло вне зависимости от того, было это программой или чем-то настоящим. Она почувствовала, что её увидели. И на мгновение забыла о своем одиночестве. Минджон вздохнула и размяла шею. — Как Вы думаете… они что-нибудь чувствуют? Ей необходим был его ответ на этот вопрос. Ей нужно было что-то конкретное, на что можно было бы опереться, какое-то экспертное мнение, которое она могла бы использовать в качестве щита. Если он скажет «нет» — она перестанет сомневаться. Если он скажет «да» — она… Не знала, что будет делать. Минджон надеялась, что он скажет «нет». Профессор помедлил с ответом. — Я думаю, они отражают то, что мы на них проецируем. Дай им любовь — и они ответят привязанностью. Дай им приказ — и они ответят послушанием. Настоящий вопрос не в том, что чувствуют они, а в том, можем ли мы — перестать испытывать чувства к ним. Это был не тот ответ, которого она хотела. Это было хуже, чем даже полное отсутствие ответа — это перекладывало ответственность обратно на неё. Делало всё это её проблемой, её слабостью, её выбором. — Не забывай, Минджон, — тихо, почти ласково сказал он. — В тот самый момент, когда ты только задалась вопросом о том, может ли она что-то чувствовать… ты уже решила, что она может. У неё заболело что-то в груди. Не в переносном смысле, а буквально — заболело по-настоящему. Физическое давление, которое словно что-то сжимало. Потому что он был прав. Она задавала неправильные вопросы. Пыталась решить не ту проблему. Дело было не в том, настоящая ли Карина. Дело было в том, что Минджон уже начала относиться к ней так, будто она настоящая. Ей уже было не всё равно. Чувство вины было не только из-за возможности того, что она её эксплуатирует. Она чувствовала его также из-за собственной уязвимости. Из-за того, что она позволила кому-то — чему-то — обойти всю её защиту. Из-за потребности в заботе, о которой она не просила и которую не знала, как теперь отвергнуть. Пристальный взгляд профессора проследил за ней до самой двери, когда она наконец встала, чтобы уйти. На улице вечер сгущался. Свет фонарей отбрасывал длинные тени на тротуар, и холод в воздухе ощущался сильнее, чем прежде. Она сунула руки в карманы и пошла домой. В её голове эхом звучал его голос. Начался лёгкий, но непрекращающийся дождь, который окрасил тротуар в темные пятна. Ей следовало взять зонтик. Она не подумала проверить погоду. Честно говоря, она вообще нормально не думала сегодня. Ты уже решила, что она может. Эти слова крутились у неё в голове. Настойчивые. Неотступные. Она пыталась оттолкнуть их, сосредоточиться на более приземленных вещах — расписание метро, что нужно купить в магазине, не забыла ли она зарядное устройство для ноутбука в офисе. Но они постоянно возвращались. Ты уже решила. Как обвинение. Как правда, которой она избегала. Неужели? Когда это случилось? Когда Карина впервые протянула ей кофе, или когда Минджон начала с нетерпением ждать его? Когда она позволила Карине выбрать себе телефон, или когда ей понравилось то, что Карина выбрала синий? Когда она начала говорить «мы» вместо «я»? К тому времени, как она добралась до станции метро, ​​пальцы у неё онемели. Поезд был переполнен, люди теснились, пахло мокрой шерстью и духами. Она нашла место у двери и схватилась за поручень. Из затемненного окна на неё смотрело отражение — усталые глаза, едва заметная морщинка между бровями. Она выглядела измученной. В последнее время она всегда так выглядела. Ужин будет готов к твоему возвращению. Она закрыла глаза. Старалась не думать о том, как сильно ей хотелось, чтобы всё это было по-настоящему. Как сильно ей хотелось вернуться к теплу и свету, где её кто-то ждал. Какой жалкой это её делало. Какой человечной. Вагон рванулся вперёд, и она дернулась вместе с ним, позволяя движению раскачивать её. Поезд с грохотом пронесся через туннели. Она снова открыла глаза только тогда, когда подъехала на свою станцию. Она добралась до своей улицы. Впереди виднелось здание — окна заполнил рассеянный свет. Где-то на третьем этаже её ждала Карина. Ужин был готов. В квартире было тепло. Эта мысль должна была показаться странной. Должна была снова вызвать чувство вины. Но этого не произошло. Или, может быть, произошло, но она была слишком уставшей, чтобы обращать на это внимание. Минджон медленно поднялась по лестнице. У двери она остановилась, хватаясь рукой за дверную ручку. Она чувствовала этот запах даже сквозь дверь — что-то пикантное, может быть, имбирь и чеснок. Представляла, как грациозно Карина передвигается по кухне внутри. Представляла, как она поднимет глаза, когда Минджон зайдет домой — эта почти улыбка, едва заметное просветление. Квартира, вероятно, уже была безупречно чистой. Температура была идеальной. Всё на своих местах. Она могла бы отправить Карину обратно. Связаться с NeoGen завтра, договориться о том, чтобы её забрали, вернуть себе личное пространство. Вернуться к тишине, покою и безопасному, терпимому одиночеству, которое она испытывала раньше. Вероятно, это было бы этичным поступком. Правильным поступком. Что бы это ни значило. Она могла. (Не могла.) Она повернула ручку. В квартире было тепло, из кухни лился золотистый свет. Карина стояла у плиты, что-то перемешивая в кастрюле. Волосы собраны в пучок. Она подняла глаза сразу, как только Минджон вошла, и выражение её лица… Минджон перестала дышать. Возможно, дело было в освещении. Должно быть в освещении. В том, как тёплый свет отражался в её волосах, превращая их из сплошной черноты во что-то более мягкое, насыщенное, заставляя их сиять, как шёлк. В том, как её глаза отражали кухонный свет, янтарный, яркий и невероятно тёплый. Эти глаза — тёмные, глубокие, обрамленные ресницами, которые отбрасывали тени, когда она опускала взгляд на кастрюлю. Или дело было в лёгкой улыбке на губах, довольной, приветливой и настолько искренней, что Минджон на мгновение забыла — действительно забыла — на что она смотрит. Не что. А кто. Она забыла, на кого смотрит. Черты лица Карины были идеальными, и это казалось почти несправедливым — мягкий изгиб линии её челюсти, видный там, где она собрала волосы в пучок, и то, как одолженная одежда (одежда Минджон, как она бесполезно себе напоминала) — почему-то выглядела на Карине лучше, чем когда-либо на ней. Фартук, повязанный на талии, даже в такой обыденной ситуации, как помешивание еды в кастрюле, подчеркивал её стройность и придавал ей грациозности. Её кожа словно сияла в кухонном свете, безупречная и тёплая. Она выглядела… счастливой. Счастливой от встречи с ней. Счастливой от того, что Минджон дома. Квартира выглядела куда более обжитой, чем раньше — кухонное полотенце, накинутое на плечо Карины; открытая кулинарная книга на столешнице, разложенные на доске овощи разной степени готовности. Уютно. Вот оно — подходящее слово. Квартира выглядела уютно. Как будто кто-то действительно жил здесь, а не просто существовал в промежутке между работой и сном. Словно кто-то ждал Минджон здесь. Кто-то прекрасный, невозможно совершенный и абсолютно не подозревающий о том, что делает с её тщательно выстроенными стенами. — Добро пожаловать домой, — тихо сказала Карина, и даже её голос звучал по-другому — теплее, мягче. Такой тембр, от которого у Минджон что-то защемило под сердцем. И она, несмотря ни на что — несмотря на разговор с профессором, несмотря на чувство вины, неуверенность и страх — почувствовала, как что-то в её груди треснуло и раскрылось. Что-то тёплое, пугающее и совершенно неоспоримое. Оу. О, нет… — Спасибо, — выдавила она из себя. Слова казались недостаточными. Но это всё, что она могла. У неё были проблемы.