«Карта без выхода»

Зоро очнулся где-то в полной, гнетущей темноте. Воздух был спёртым, пахло сыростью и пылью. Он мгновенно пришёл в себя, и первым делом попытался вскочить на ноги. Не вышло. Его руки, отведенные за спину, были скованы не просто цепями, а чем-то монолитным и холодным — массивными каменными манжетами, вмурованными прямо в стену пещеры. Каждая мышца натянулась как тетива, но камень не дрогнул ни на микрон. Это была не просто несвобода. Это была абсолютная, неподвижная ловушка. Ярость, горячая и слепая, хлынула в него. Он рычал, рванул изо всех сил, чувствуя, как напрягается каждая жила. Но его сила, способная снести корабельные мачты, упиралась в бездушную, непреодолимую материю. Впервые в жизни он столкнулся с проблемой, которую нельзя было разрубить. Тогда, как в самую злую насмешку, его глаза, привыкшие к темноте, различили блёклый отблеск в двух шагах от него. На небольшом каменном постаменте лежали Вадо Итимондзи, Сандай Китэцу. Его мечи. Не просто брошенные, а аккуратно уложенные в странный механический инструмент, напоминающий тиски с хитроумными шестернями и лезвиями-дробилками. К конструкции была прикреплена записка, подписанная тем самым изящным, ядовитым почерком: «Дорогой Редиска Если ты не выберешься отсюда в течение часа, твои прелестные игрушки превратятся в изящную груду металлолома. Надеюсь, ты не против современного искусства? Но ты не переживай! Без этих железяк тоже можно стать очень-очень сильным. Главное — сохраняй спокойствие и дыши глубже. С любовью, твоя новая подруга по несчастью. А, ну и Робин где-то рядом. Может, позовёшь на помощь? Только по-хорошему.» Тишину пещеры разорвал нечеловеческий рёв ярости и бессилия. Но даже сквозь рёв, где-то в глубине сознания, зашевелилась ледяная, рациональная мысль: «Выбраться... или лишиться себя. За час. И позвать... на помощь?» Это была не просто ловушка для тела. Это была ловушка для его гордости. И часы уже тикали. ... Санджи очнулся в лесу. Мир плыл перед глазами вверх ногами. Кровь прилила к голове, застучав в висках. Его тело, от шеи до кончиков пальцев, было опутано стальными канатами толщиной в руку — теми самыми, на которых держались громадные якоря кораблей морского дозора. Они впивались в кожу, полностью обездвиживая. Он сразу понял — разорвать их голыми руками невозможно. Паника, острая и жгучая, вспыхнула в груди. Нами. Где-то там, одна, беззащитная, страдает. А он здесь, беспомощный, как муха в паутине. — Чёрт! — прошипел он и, закрыв глаза, сосредоточился. Адреналин и отчаяние подстегнули кровь. Он тут же попытался разжечь пламя в ногах, чтобы пережечь эти оковы, но его дьявольский огонь лишь шипел и гасился, сталкиваясь с холодной, абсолютно негорючей сталью особого сплава. Это было всё равно, что пытаться растопить айсберг зажигалкой. Отчаяние накрывало с головой, горькое и удушающее. И тут его перевёрнутый взгляд, блуждая в поисках хоть какой-то надежды, наткнулся на... это. Рядом, на аккуратно сколоченном деревянном постаменте, лежала стопка. Не просто стопка — коллекция. Десятки журналов, глянцевые обложки которых пестрели изображениями обнажённых женщин в позах настолько откровенных и похабных, что у Санджи на секунду просто отключился мозг. Он просто не мог обработать этот абсурд. Его эстетическое чувство, его рыцарский кодекс, его отчаяние — всё смешалось в когнитивном диссонансе. Это был парадокс, настолько абсурдный, что он вышиб из головы даже мысль о Нами. Его глаза, вопреки воле, сами цеплялись за каждую линию, каждый контур, и тело, уже готовое отчаяться, отреагировало самым постыдным и неподходящим образом. На верхнем журнале лежала записка, написанная тем же изящным почерком: «Дорогой рыцарь на перевёрнутом коне. Вижу, ты ценитель прекрасного. Эти издания — последние выпуски с архипелага Саки-Саки, считай, раритет. Они твои. Бесплатно. С одним условием: ты должен дотянуться до них и перелистать хотя бы одну страницу. Канаты, увы, огнеупорны и невероятно крепки. Но, как известно, истинная сила джентльмена — не в ногах, а... в гибкости ума и тела. Или в чём-то ещё, что у тебя сейчас так заинтересованно налилось кровью. Удачи. И помни: где-то там твоя леди тоже смотрит в небо и ждёт спасения. Как романтично, правда? Твоя муза в тени деревьев.» Санджи застыл. Его мир раскололся на три части: жгучую потребность защитить Нами, сковывающую беспомощность тела и откровенное, вульгарное искушение в двух метрах от его перевёрнутого лица. И тикающие часы где-то в глубине сознания. Эта ловушка была куда изощрённее каменных оков. Она била прямо в его сущность, заставляя выбирать между долгом, гордостью и... базовым инстинктом, искусно превращённым в орудие пытки. Сердце разрывалось на части между желанием броситься спасать даму и непреодолимым магнитом этой стопки глянца. А где-то в глубине сознания шевельнулась мысль: «Это ловушка. Это должно отвлечь. Но... какая же она классная!» ... Нами очнулась в полумраке. Воздух был прохладным и спёртым, пахло сырой землёй и воском. Свет исходил не откуда-то сверху, а от десятков толстых свечей, расставленных по периметру... пещеры. Девушка мгновенно вскочила на ноги, готовая к обороне или бегству. Но её никто не держал. Ни цепей, ни верёвок, ни каменных оков. Она была абсолютно свободна. И в этом была вся ужасающая суть ловушки. Она была слишком свободна. Она метнулась к стенам, ища выход — щель, проход, хоть что-то. Но пещера была герметичной, как склеп. Гладкие, отполированные временем стены смыкались без единого намёка на проём. Ни двери, ни люка, ни даже намёка на туннель. Только гладкие, сходящиеся стены и ровный пол. Своды были низкими и давили на психику, вызывая приступ клаустрофобии. Она находилась в небольшой, почти круглой пещере с низкими, давящими сводами. И не было выхода. Ни двери, ни прохода, ни даже намёка на щель. Она оказалась в идеальной каменной ловушке. Но свет был. Мягкий, золотистый, он исходил не от свечей, а от... горы. Нами медленно обернулась, и её сердце замерло, а потом забилось с бешеной силой. И когда, медленно оглядевшись, она поняла: пещера была гораздо больше, чем казалось с первого взгляда. Её взгляд скользнул вглубь, туда, где свечей было больше, и... застыл. Как и она сама. Вот откуда был этот мягкий, манящий свет. Прямо перед ней, за массивной решёткой из позолоченой, закалённой стали, лежало сокровище. Не метафорическое, а самое что ни на есть настоящее. Гора белли объёмом в несколько кораблей. Монеты струились из-за ограждения, образуя роскошные золотые «сугробы» на каменном полу, драгоценных камней, жемчуга и золотых слитков. Сокровища сыпались через прутья, образуя у её ног небольшую, искрящуюся кучку. Деньги были настоящими — она чутьем наживы, отточенным годами, определила это мгновенно. Даже по самым скромным, быстрым подсчётам в её голове — тут было не меньше двадцати миллионов белли... нет, не меньше тридцати миллионов белли. Свет исходил от хитро размещённых отражателей, ловящих какой-то далёкий луч и направляющих его прямо на сокровище, заставляя золото и банкноты сиять магическим, неземным блеском. И этот рай был отделён от неё лишь ажурной позолоченой решёткой. Прочной, но... с крупными ячейками. Достаточно крупными, чтобы просунуть руку. Или даже две. На самой решётке не висел замок, не было дверцы, просто монолитная решетка. А рядом на стене, освещённая отдельной свечой, висела записка в изящной рамке. "Дорогой Рыжий котенок Прими мои извинения за столь спартанские условия. В качестве компенсации — этот небольшой бонус. Он твой. Весь. Без условий и ограничений. Вот только унести его не получится. Стены пещеры, кстати, очень-очень толстые. И свод может обрушиться от сильной вибрации. А решётка... ну, решётка крепка. Но для целеустремлённой девочки с хорошим инструментом — раз плюнуть, правда? И выхода, как ты уже заметила, тоже нет. Но подумай: разве сокровище — не самое надёжное и приятное общество на свете? Оно не предаст, не потребует помощи и будет сиять для тебя вечно. Можешь пересчитывать. Или просто любоваться. Или... попробовать придумать, как же всё-таки вынести это богатство на свет божий. Для начала — из пещеры. Удачи. И помни: каждая потраченная впустую минута — это минута, когда твои друзья страдают где-то там, в темноте. А деньги, как известно, решают всё Твой щедрый (и немного злобный) благодетель P.S. Кстати, дверь есть. Найти её — часть задачи. Но спеши. Свечи горят." Нами медленно опустилась на колени перед решёткой. В её глазах отражалось мерцание золота и холодный блеск стали. Это была самая изощрённая пытка из всех возможных. Дать ей всё, чего она желала, и сделать это абсолютно недосягаемым. Запереть её не с врагом, а с самой её заветной, ослепляющей мечтой. Это была ловушка, бьющая по её уму, её алчности и её чувству вины одновременно. ... Чоппер очнулся первым и сразу же закричал от ужаса — высоким, тонким воплем, полным чистой животной паники. Он был не один. В метре от него, зарывшись в ту же кучу острого щебня по самое горло, был Усопп. Их головы торчали из земли, как два ужасных цветка на каменистой клумбе. Они не могли пошевелиться даже на миллиметр. Усопп проснулся следом, вертя единственным, чем мог — головой. И немедленно, молча, охреневал. Проблема была не только в плене. Они были на пляже, прямо у кромки прибоя. Вечер уже наступал, и с каждым вздохом шум волн становился громче, а холодная пена начала лизать гальку всего в паре метров от них. Скоро будет прилив. Они уже открыли рты, чтобы выкрикнуть привычные, почти ритуальные фразы отчаяния: «Всё пропало!», «Мы умрём!». Но слова застряли в горле. Их взгляды, дикие от страха, упёрлись в то, что стояло рядом с каждым на маленьких деревянных постаментах, будто на алтарях. Рядом с Чоппером лежало оно — две стороны одной медали его души. С одной стороны — конфеты. Не просто конфеты, а целая коллекция со всего мира: шоколадные ракушки с Уэтерлии, леденцовые цветы с Драм, мармеладные звери с неизвестных островов. Сладкий рай для того мальчишки-оленёнка, что всё ещё жил внутри него. А с другой стороны — строгие, идеальные ряды медицинских инструментов последней модели, стерильные упаковки, толстые журналы с передовыми исследованиями и реактивы такой чистоты, что у внутреннего доктора Чоппера захватило дух. Всё новенькое, безупречное, упорядоченное. Это был священный Грааль для его профессиональной гордости. Рядом с Усоппом лежало другое. Не оружие, не инструменты. Рисунки. Десятки листов, закреплённых на мольберте. Акварельные, пастельные, карандашные наброски. И на каждом — они. Команда. рисунки невероятной детализации, изображавшие их приключения на каждом острове: буря в Логтауне, закат с Вишнёвым Цветением на зимнем острое, битва на башне в Алабасте, огни Скайпии, помощью Оимо и Каши в Эниес Лобби. Их приключения на каждом острове, изображённые с такой фотографической точностью и в то же время с такой теплотой и мастерством, что даже Усопп, художник-любитель, не мог не восхититься. А рядом, на отдельном листе, лежал рисунок, подписанный «Кая». Девочка улыбалась с бумаги, и в её глазах была такая вера, что у Усоппа перехватило дыхание. А рядом, на отдельном камне, лежала его любимая рогатка «Кабуто». Точнее, её держал в зубах вполне себе живой и упитанный крокодил. Тот самый, с бананом на голове. И он жевал её деревянную рукоять с равнодушным, методичным хрустом. Между ними, на плоском камне, лежала одна общая записка, написанная тем же изящным почерком: «Дорогие Мечтатель и Храбрец. Перед вами — ваши маленькие радости. И ваша большая проблема — море, которое скоро станет вашей крышкой гроба. С наилучшими пожеланиями в самоопределении. Ваш скромный режиссёр этой драмы.» Больше ничего. Ни условий, ни угроз, ни намёка на выход. Только констатация факта: у вас есть то, что вы любите, и есть смертельная опасность. Связывать эти две вещи предстояло им самим. Их мозги, уже наполненные паникой от приближающейся воды, начали лихорадочно работать: «Это ловушка? Если я дотянусь до конфет или рисунков, случится что-то плохое? Или это ключ к спасению? Может, в конфетах яд? А в журналах — спрятанный инструмент? Что она от нас хочет?!» Это была пытка невыбором. Пытка неопределённостью. Им была дана только одна подсказка — необходимость «самоопределения». Но как определить себя, когда ты закопан по горло и с каждой минутой холодная вода подползает всё ближе? Их молчание стало ещё более громким, наполненным вихрем ужасных догадок и полным отсутствием ответов. Первая холодная волна докатилась и омыла их подбородки, заставляя вздрогнуть. ... Фрэнки очнулся на другом конце острова, в небольшой уединённой бухте. И первое, что он увидел, заставило его механическое сердце сжаться. Прямо перед ним, в лучах багровеющего заката, стоял «Санни». Его корабль. Созданный его руками, вобравший в себя мечты Тома. Он был прекрасен, как мечта, ставшая реальностью. И он был в идеальной зоне видимости. Он тут же рванулся вперёд — и понял, что не может. Его тело, от шеи до пят, было плотно опутано лозами какого-то невиданного растения. Они не были похожи на обычную лиану — их поверхность блестела, как мокрая кожа, а тонкие шипы впивались в стыки его металлических пластин, цепляясь с противоестественной силой. Он был не просто связан — он был оплетён. Они впились не только в кожу, но и в сочленения его механических частей, сковывая каждое движение. Фрэнки молча, с тихим скрежетом шестерён, попытался разорвать путы, напрягая гидравлику рук до предела. В ответ раздался тревожный треск и скрип собственных механизмов под давлением, но лозы лишь впились глубже, казалось, на миг загоревшись тусклым багровым светом изнутри. Его «SUPER»-боевой дух начал гаснуть, подавленный беспомощностью. И тут его взгляд упал на записку, приколотую к камню рядом. Почерк был другим — кривым, словно писал робот, пытающийся имитировать человеческий. А рядом с ней стоял большой, запотевший ящик его любимой «Колы». «Привет, Супер Странный Чувак из метала и мяса. Короче, дела плохи. Твой прекрасный корабль в любой момент отправится в пучину морскую на вечную стоянку. Что-то с балластом, не буду грузить деталями. Советую поторопиться, а то вам всем придётся добираться до следующего острова вплавь. Будет СУПЕР сложно, поверь. И мокро. И для Санни обидно. P.S.Не советую сильно шевелиться. Местные растения — те ещё мясоеды. Особенно реагируют на движение металла… и свежего мяса. А ты, сам знаешь, у нас частично мясной. Очень СУПЕР-аппетитный, должно быть. P.P.S.Колу можешь выпить. Не отравлена. Честно-честно.» Ледяная волна паники, острее любой пилы, пронзила Фрэнки. Его взгляд метнулся от запотевших бутылок колы - искушение, которое казалось вдруг ядовитым к прекрасному силуэту «Санни» - угроза, которая разрывала сердце, и к лозам, которые сжимались чуть сильнее при малейшей попытке напрячь мышцы. Он должен был двигаться. Он должен был бежать. Но каждое усилие приближало либо поломку, либо... ужин для флоры. Он не мог рвануться на помощь. Он не мог даже громко крикнуть. Любое резкое движение делало его едой для растения и обрекало «Санни» на гибель. Это был адский расчёт: заставить его выбирать между риском быть съеденным заживо и спасением сердца всей их команды. Его разум, способный конструировать гениальные механизмы, лихорадочно искал решение, а часы, тикающие в его голове, звучали громче любого прибоя. ... Луффи проснулся от божественного, всепроникающего запаха. Воздух был густым и вкусным, наполненным дымком дубовых углей, карамельной хрусткости жареной шкурки, пряным дыханием перца и тмина, глубокой, томленой нотой бульонов и сладковатым обещанием соусов. Это был аромат, от которого его желудок издал урчание, способное разбудить морского царя, а во рту мгновенно появились слюнки. Он открыл глаза и обомлел. Он сидел у подножия скалы, а перед ним... простирался пир. Не просто еда — а пиршество, достойное королей или снов обжоры. На огромной, белоснежной скатерти на зелёной травке и в дымящихся котлах на тлеющих углях располагалось мясо. Горы мяса. В центре, на блюде размером со щит, возлежал целый молочный поросёнок, зажаренный до пузырящейся, золотисто-медовой корочки, с яблоком в зубастой пасти. Стейки толщиной с ладонь, сочащиеся золотистым соком, каждый со своим узором мрамора жира. Целые зажаренные окорока с хрустящей золотистой кожей. Холодец янтарной прозрачности, в котором, как драгоценные камни, были запечатаны морковки, горошины перца и крупные дольки чеснока. Паштеты, гладкие как шёлк, в маленьких керамических горшочках. Копчёные рёбрышки, свиные рульки, нежные антрекоты в душистых соусах, пряные колбаски, обжаренные до пузырьков. И холодные закуски! Целые рулеты из ветчины и сала, нарезанные так тонко, что сквозь них просвечивало солнце. Запахи смешивались в головокружительную симфонию, от которой кружилась голова. Казалось, здесь было собрано всё мясо со всех морей Гранд Лайна, виды, способы приготовления, ароматы — всё было представлено в изобилии, способном удовлетворить самый привередливый и самый ненасытный вкус. И это ещё не всё! В треножных котлах на тлеющих углях томилось рагу — в одном нежнейшая телятина с грибами в сливочном соусе, в другом — острый, дымный чили с фасолью. На отдельном мангале медленно вращались куриные крылышки в остром соусе буффало, с которых капал на угли жир, вызывая всполохи ароматного дыма. И выпивка! Кружки с янтарным пивом и тёмным элем, покрытые каплями конденсата. Глиняные кувшины с ледяной ключевой водой. Рядом — целая батарея бутылок: рубиновое вино, золотистый херес. И для тепла: дымящиеся медные чайники с крепким черным чаем и огромные фарфоровые кружки горячего шоколада, увенчанные шапкой взбитых сливок и тёртым мускатным орехом. Луффи Луффи даже заплакал от нахлынувшего счастья и острой, физической тоски по еде. Две крупные, искренние слезы радости скатились по его щекам. Это был рай. Его рай, материализовавшийся в трёх метрах от него. Но... Луффи был привязан к скале. Не цепями, не стальными канатами — обычной, на первый взгляд, верёвкой, обмотанной вокруг его туловища несколько раз. Он тут же, не раздумывая, рванулся вперёд, к ближайшей ножке окорока. Его тело, способное растягиваться на десятки метров, напряглось... и верёвка лишь с глухим шуршанием впилась в него ещё сильнее, врезаясь в резиновую кожу, но не порвавшись и не дав ни сантиметра слабины. Камень, к которому он был привязан, даже не дрогнул. Луффи замер, не веря. Он попробовал снова — изо всех сил, с рыком азарта. Результат тот же: верёвка лишь туже затягивалась, становясь болезненным обручем. Луффи, орёт, дёргается и вытягивается, как резиновая игрушка на верёвочке, неспособная дотянуться до вкусняшки на столе. Его лицо искажено не болью, а чистейшим, детским непониманием и обидой: «Почему верёвка не рвётся? Это же несправедливо!» Он не понимал. Его сила, ломающая сталь, была бесполезна против этой простой верёвки. Он мог растянуть свою шею, но верёвка тянулась за ним, удерживая на прежнем расстоянии от пира. Он попытался вывернуться — верёвка лишь плотнее обвила его. И тогда Луффи заорал. Не от боли, а от чистейшей, яростной фрустрации. Он рвался, тянулся, вытягивался в немыслимые формы, но верёвка и скала были непоколебимы. Он был в шаге от величайшего пиршества своей жизни, но этот шаг оказался непреодолимой пропастью. И никакой записки. Никаких правил, угроз или намёков. Только абсолютная тишина, нарушаемая потрескиванием углей и его собственными рычащими воплями ярости и голода. Райский уголок для гурмана превратился в самую изощрённую камеру пыток, где палачом было его собственное, неутолимое желание, а орудием — нарушение привычных им законов мира. И впервые за долгое время его упрямство натыкалось на препятствие, которое нельзя было преодолеть грубой силой. Это сводило с ума. Ответа не было. Был только запах, сводящий с ума, и тикающие часы до того момента, когда мясо остынет, а напитки станут тёплыми. ... Робин осталась одна. Не в темнице. Не в ловушке. Не связанная, не ослеплённая, не обманутая. Просто — одна. Шаги Евы стихли где-то за поворотом, и тишина сомкнулась мягко, почти заботливо. Ни щелчка замка. Ни сигнала. Ни таймера. Даже воздуха не стало меньше — он всё так же спокойно наполнял лёгкие. Вот в этом и была суть. Робин медленно выдохнула и прикрыла глаза. Ева ничего не сделала — и этим сделала всё. «Объедини их. Стань их стратегом.» Слышала она в голове её словам. Не приказ. Не угроза. Не условие. Просто фраза, брошенная как семя — и оставленная прорастать. Она усмехнулась уголком губ. Сухо. Почти безрадостно. — Как будто это так легко… — пробормотала она в пустоту. Она знала стратегии. Знала схемы, расстановки, вероятности. Знала, как Нами считает риски и маршруты — быстро, хищно, абстрактно. Это была стратегия чисел и выгоды. Но не это от неё хотели. Это было другое. Гораздо страшнее. Не как победить. А как заставить людей работать вместе, не ломая их. Не план. А связь. Не просто скоординировать действия, а заставить их чувствовать друг друга, дополнять и прикрывать слабые места партнёра, даже не видя его. Робин всегда была наблюдателем. Тенью. Тем, кто вступает, когда исход уже ясен, и достаточно одного точного движения. Её плод был создан для этого: вырастить руку там, где не ждут, закрыть рот, вырвать ключ, спасти одного — и исчезнуть. Один человек. Одна точка воздействия. А теперь… сразу все. Она открыла глаза. Где-то на острове Нами сидела перед золотом и медленно задыхалась от собственной мечты. Чоппер и Усопп — тонули, не понимая, что от них хотят, и боясь сделать любой выбор. Фрэнки рвался, сдерживая движение, чтобы не умереть и не погубить корабль. Луффи… Луффи был заперт в аду из мяса и непонимания. Их проблемы были разными. Их страхи — несовместимыми. Их характеры — конфликтными. Робин нашла небольшую возвышенность в центре острова, откуда открывался вид на все его части — скалистый мыс, бухту, пляж, темнеющий лес. Села, скрестив ноги, и закрыла глаза. Нервная, почти детская мысль: «С чего начать?» Сначала по старой, шпионской привычке — разведка. Она сделала глубокий вдох, пытаясь уловить холодный, аналитический покой, который обычно был её броней. Не получилось. Воздух острова казался густым, наполненным чужими эмоциями. Она расслабилась и позволила своему сознанию расплыться. Робин медленно подняла руки. — Хана хана… Цветы распустились не на стенах и не на телах. Они расцвели между. Почти невидимые ладони и части тела возникали на камнях, на деревьях, на бортах, на верёвках — не хватая, не сжимая, не вмешиваясь. Они чувствовали. Передавали вибрацию, температуру, напряжение. Пульс острова. Пульс людей. Не контроль. Не приказ. Как присутствие. На каменистой почве рядом с Зоро, из трещины в скале, мягко проросло ухо. На ветке над опутанным Фрэнки раскрылся глаз, скрытый листвой. Ладонь с расставленными чувствительными пальцами легла на сырую землю рядом с закопанными Чоппером и Усоппом. Она не «создавала» их специально — они прорастали сами, как продолжение её тревоги, её воли знать. И информация хлынула потоком. Не связная. Хаотичная. Осколки. Робин открыла глаза в своём теле, и её охватила волна головокружения. Не от усилия. От перегруза. Она чувствовала всё это одновременно. Не как наблюдатель, а как... резонатор. Их боль, их ярость, их страх отдавались эхом в её собственной груди. Это было невыносимо. Гораздо проще было бы отключить чувства, отступить в свою привычную оболочку аналитика. Робин прикрыла глаза и позволила себе сделать то, что всегда было самым трудным. Довериться. Не просчитывать их как фигуры. Не защищаться от боли заранее. Не держать дистанцию. — Хорошо… — тихо сказала она. — попробуем вместе. И у неё не было инструкции — только интуиция, знание своих друзей и холодный, аналитический взгляд, унаследованный от наставницы. И впервые за долгое время Робин не ждала сигнала к действию. Она начала слушать. А где-то в глубине острова Ева, уже уходя, улыбнулась. Потому что испытание началось не тогда, когда Робин осталась одна. А тогда, когда она перестала быть наблюдателем.