«Карта без выхода»

Цветы распускались неохотно. Один за другим. Глаз — на влажной скале. Ещё один — между лианами. Ухо — у края поляны. Рука — на металлической балке, обвитой растением. Мир сразу стал слишком большим. — Я… — она выдохнула. — Я нашла вас. Голос звучал странно — не рядом, а отовсюду. Луффи заливался горькими, искренними слезами, не от боли, а от чистой, детской фрустрации. — Мясо... оно вот там... и я не могу... — он всхлипывал, снова и снова рванувшись вперед. Верёвка, реагируя на его рывок, с глухим шуршанием туже затягивалась вокруг его торса, врезаясь в резиновую кожу. — Нечестно! Она не рвётся! Почему она не рвётся?! — Его вопль был полон такого недоумения и обиды, что это било сильнее любой ярости. Он не сражался с врагом. Он боролся с нарушением фундаментального закона его вселенной, и проигрывал. Робин наблюдала, как его воля, обычно сметающая всё на своём пути, разбивается о тихое, неумолимое упрямство верёвки. Привычный метод Луффи — «рвать, пока не порвётся» — здесь был бесполезен. Это была ловушка не для его тела, а для его разума. — …Робин, я реально застрял! — голос Луффи звучал почти истерично. — Верёвка… она становится хуже! И мясо… оно прямо передо мной! Оно смеётся надо мной, я это чувствую! Она вырастила глаз на камне напротив него — верёвки действительно сжимались при каждом рывке. Чем больше он дёргался, тем плотнее узел уходил под кожу. — Луффи, сейчас не про еду, — спокойно, но жёстко сказала она. — Слушай внимательно. Пожалуйста. Не дёргайся. — Я слушаю! Я просто голодный! Робин сжала пальцы. Одна из рук на скале дрогнула. — Я вижу Фрэнки, Чоппера, Усоппа и тебя. Санджи я не трогаю. Объясню потом. Где-то сбоку раздался смешок. — Ну, если мясо смеётся, значит оно уже обречено, — бодро сказал Усопп. — Я бы на его месте испугался. — Это не смешно! — взвизгнул Чоппер. — Луффи может задохнуться! А Фрэнки… Фрэнки, его видно?! Робин перенесла внимание, увидев, как те самые лозы шипят и затягиваются в ответ на её приближение. Он сидел, опутанный, и пытался сохранять браваду. Рука выросла на влажном стебле — он был весь опутан огромными хищными растениями. Лепестки медленно сжимались, выделяя липкую жидкость. — Слышу, слышу… — голос у него был всё ещё бодрый, но слишком тихий. — Всё под контролем… ха… просто… растения очень хотят обняться. Я, знаешь ли, всегда был популярен у флоры. Он рассмеялся — коротко, неуверенно. Робин поняла: он врёт. Не им. Себе. Она уже чувствует как мигрень медленно подбирается: — Фрэнки, растения реагируют на движение. Попробуй... Но Фрэнки выдает сквозь странный скрежет металла: — Супер-поздно! они уже жуют мою защитную пластину! Я перегреваюсь, чтобы их отпугнуть! — ...не делай этого. Если ты станешь горячим, для них это будет как... подогрев еды. Фрэнки замир: — ...О! Супер-неприятная метафора. — Фрэнки, — сказала Робин мягче. — Сколько у тебя времени? Пауза. Его голос звучал приглушённо, без привычного оглушительного энтузиазма. Он старался шутить, но шутки были какими-то... тихими, будто он боялся разбудить что-то в этих блестящих растениях. Его механика была бессильна, и это выбивало из него всю «супер»-уверенность. — Ну… если честно… не знаю. Они… переваривают. Медленно. Думаю, минут десять. Может меньше. Но эй, зато я нашёл новый способ переработки металла! Сердце Робин дёрнулось. Рука, выросшая рядом с ним, почувствовала движение — лианы медленно сжимались. — Фрэнки, не двигайся резко, — быстро сказала она. — Растения реагируют на усилие. Чем сильнее ты сопротивляешься, тем быстрее они сжимаются. — Отлично, — выдохнул он. — Просто шикарно. Чоппер уже почти плакал. — Мы все умрём… мы точно умрём… я не врач для растений, я не знаю, что с этим делать! — Я знаю! — вдруг заявил Усопп. — Нужно поджечь! Всё всегда работает, если поджечь! — НЕТ! — одновременно выкрикнули Чоппер и Робин. — Но мы умрём! Мы все умрём! Прилив! Он поднимется, и мы... мы... — сам Чоппер задыхался, его большие глаза были полны ужаса. Рациональный доктор в нём был полностью подавлен перепуганным оленёнком. — Чоппер, дыши медленно, — сказала Робин мягче. — Что ты видишь вокруг себя? Усопп, сидя по грудь в земле рядом, пытался его успокоить, но его собственный голос дрожал: —Н-не бойся, Чоппер! Я... я уже придумал план! Мы... э-э... мы вызовем гигантского краба, и он выкопает нас! Да! Именно так! — Но в его глазах не было ни капли веры в собственные слова. Это был автоматический, отчаянный рефлекс лжеца, пытающегося заткнуть дыру в реальности хоть какой-то сказкой. — Э-э… море! Оно подбирается к нам с Усоппом! — Да знаю, это прибой— подтвердила она. — но это происходит медленно. Это важно. Внезапно она вся вздрогнула. Из уха, прилепленного к Фрэнки, донёсся не скрежет, а... чавкающий, влажный хруст. По её спине пробежала холодная волна тошнотворной боли — не своей, но очень близкой. Лоза дотянулась до выращенного ею уха. - Фрэнки, не двигай правым плечом! — почти выкрикнул один из её выращенных ртов. Луффи снова влез, а Робин с трудом перключила внимание теперь уже на него: — А если я просто всё сломаю?! — Луффи, — Робин сделала паузу, подбирая слова. — Сейчас не время «ломать». Нам нужно понять, что происходит. — Но я так лучше понимаю! — Я знаю, — тихо сказала она. — Поэтому я прошу тебя слушать. Она осеклась. Тишина длилась пару секунд — слишком длинных. Робин вдруг ясно осознала: она не контролирует ситуацию. Она не знает, где Зоро. Не чувствует Нами. Санджи — вне поля зрения, и она сознательно туда не лезет. Часть команды просто… пропала. Привычные методы не работали. Успокоить Луффи,пообещав ему мясо? Бесполезно — проблема была в невозможности его получить. Ободрить Фрэнки техническим советом?Она не была инженером его уровня, а его ловушка реагировала на внешнее вмешательство. Угомонить Чоппера логикой?Его накрыла эмоциональная волна, против которой логика бессильна. Опереться на«планы» Усоппа? Это была пустышка. Её обычные методы — анализ, расчёт, одиночное решение — здесь бесполезны. Она медленно вдохнула. Луффи тоже замолчал. —Луффи. Твоя верёвка реагирует на силу. Чем сильнее ты рвёшься, тем туже она затягивается. Верно? Луффи,с мокрым от слёз и соплей лицом, кивнул, как обиженный ребёнок. —Значит, тебе нужно перестать рваться. Совсем. Расслабиться. Сможешь? —Но... мясо... — простонал он. —Мясо никуда не денется. Оно ждёт. Но чтобы его получить, нужно сначала перестать бороться с верёвкой. Это — твоя задача. Не порвать её. Игнорировать её. — Хорошо, я буду слушать, — буркнул он неожиданно, — Но я всё равно голодный. Робин позволила себе почти улыбнуться — и тут же потеряла один из глаз. Камень треснул, цветок исчез. Она вздрогнула. — Слушайте все, — сказала она уже жёстче. — Я не знаю, как выбраться. Я не понимаю механизм ловушек. Я не знаю, что это за испытания. И я не могу решить это одна. Это было трудно сказать. Слова застревали в горле. — Но мы можем попробовать вместе. Я могу быть вашими... глазами и ушами. Я могу координировать. Она замолчала, дав своим словам осесть. Тишину нарушил только прибой и сдавленное всхлипывание Луффи, который, зажмурившись, изо всех сил пытался не рваться к мясу. — Значит, — медленно сказал Фрэнки, — мы будем думать вместе. — Да, — ответила она. — И быстро. Я долго так не выдержу. Чоппер сглотнул. — Тогда… тогда давайте по очереди. Что каждый чувствует и что видит. Без паники. Усопп вздохнул: — Ладно. Но если мы умрём, я говорил, что идея была плохой. — Учту, — спокойно сказала Робин. И впервые с начала испытаний они не действовали поодиночке. Они пытались слушать. .... Нами остановилась. Не потому что устала. Потому что дальше считать было бессмысленно. Она уже обошла помещение по периметру три раза. Медленно. Аккуратно. Считая шаги, углы, расстояние между свечами, наклон пола, отражение света в золоте. Проверила стены — камень был цельный, без швов. Потолок — низкий и так же гладкий. Пол — тоже, но с лёгким уклоном к центру. Ни двери. Ни люка. Ни механизма. Она снова обошла комнату, но теперь не искала выход. Она считала. Свечей: тридцать семь. Средняя толщина: два сантиметра. Скорость горения: примерно сантиметр в час. Значит, полное погружение в темноту — через тридцать семь часов. Нет, меньше. Некоторые свечи уже наполовину сгорели. У некоторых фитиль короче. Приблизительно: двадцать шесть часов. Двадцать шесть часов света. Потом — только отражение золота от единственного луча. Этого мало. Слишком мало, чтобы искать невидимую дверь. Но это не было главной проблемой. Перед ней — решётка. Тонкая, изящная, почти декоративная. За ней — золото. Горы золота. Монеты, слитки, украшения. Всё, что когда-то заставляло её сердце биться быстрее. И среди этого — небрежно брошенный жезл погоды. Слишком далеко, чтобы дотянуться. Слишком близко, чтобы игнорировать. Она уже проверила всё. Шаги — давление пола не меняется. Угол атаки — бессмысленно, нечего атаковать. Решётка не заперта — она часть конструкции. Ловушка не реагирует на вес, на скорость, на шум. Это не ловушка для воров. Это ловушка для навигаторов. Нами медленно выдохнула и прислонилась лбом к холодному металлу. — Ладно… — пробормотала она. — Думаем. Она думала уже давно. Если попытаться согнуть решётку — нечем. Если раскачать — нет точки опоры. Если использовать климат — инструмента нет. Если сломать механизм — его просто не существует. И тогда пришло самое неприятное осознание. Здесь не нужна Нами-стратег. Не нужна Нами-вор. Не нужна Нами-тактик. Здесь нужна чужая сила. Чья-то грубая мощь, чтобы выломать. Чья-то точность, чтобы пробить. Чья-то странная, невозможная способность. Но не её. Нами резко развернулась и ударила кулаком по решётке. Металл даже не дрогнул. — Чёрт… — прошипела она. Её мозг продолжал работать — привычно, отчаянно, автоматически. Она уже представляла: Как Зоро просто разрезает это. Как Луффи растягивается и достаёт жезл. Как Фрэнки ломает конструкцию к чёрту. Как даже Усопп… что-нибудь придумывает. И от этого становилось хуже. Потому что это значило только одно: без команды она — ноль. Нами присела рядом с золотом, провела пальцами по холодным монетам. Сердце сжалось — не от страха. От знакомого, липкого чувства. "Если я возьму жезл — я смогу выйти. Если я возьму золото — я буду… собой" Она знала, что это глупо. Знала, что золото — бесполезно. Знала, что это ловушка. Но мысли упрямо возвращались. — Мне он нужен… — прошептала она. Неясно — о жезле или о золоте. «Нет, — она покачала головой, будто отгоняя наваждение. — Я уже не та. Я выбрала их». Но выбор в прошлом не помогал в настоящем. Если это испытание — то оно не о жадности. Слишком просто. И не о времени — слишком мягко. Это о бесполезности. О том, что она привыкла быть мозгом команды — но мозг без тела здесь ничто. О том, что её ценность всегда проявлялась через других. А сейчас… других нет. Свечи треснули. Одна из них погасла. Комната стала чуть темнее. Чуть теснее. Она присела на корточки, обхватив колени. Лоб снова прижался к холодной решётке. За ней лежал её жезл. Ещё одна свеча захлопала язычком пламени и погасла. Тени стали длиннее. От золота теперь шёл не яркий, а глухой, таинственный свет, будто оно светилось изнутри. — Значит так, да? — тихо сказала она пустоте. — Не я управляю ситуацией… а она мной. Где-то глубоко внутри поднялась злость. Не истерика. Не паника. Холодная, вязкая злость на собственную беспомощность. Она всегда выживала за счёт ума. Всегда находила выход. Всегда была той, кто знает путь. А сейчас путь был один — и он шёл не через неё. Нами закрыла глаза. И впервые за долгое время подумала не о плане побега. А о том, кого она должна дождаться. И стала ждать. Не пассивно. Активно. Её ум, лишённый внешних объектов, обратился внутрь. Она начала вспоминать. Считать. Она не искала выход для себя. Она прокладывала маршруты для своих спасителей. Рассчитывала, откуда мог подойти Зоро, как бы стал ломать стены Фрэнки, куда бы полез Луффи. Она делала свою работу. Ту, которую делала всегда. Просто впервые в жизни — абстрактно, без возможности передать расчёты тем, кто в них нуждался. Но она верила, что они придут. Потому что они — её команда. А она — их навигатор. Даже если сейчас её карта нарисована только в её голове, а её голос не слышен никому, кроме неё самой. .... Зоро дышал тяжело. Камень под ладонями был холодным, шершавым, неподатливым. Манжеты не резали кожу — они были сделаны слишком правильно. Без острых краёв, без щелей, без точек, куда можно было бы вложить силу удара. Как будто их проектировали не для того, чтобы причинять боль, а чтобы выключать саму идею сопротивления. — Тц… Он стиснул зубы и напряг плечи. Мышцы вздулись, сухожилия натянулись, по спине прошёл горячий импульс силы. Камень не дрогнул. Он снова напрягся. Сильнее. Грубее. Не экономя себя. В груди что-то хрустнуло — или показалось. Камень ответил всё тем же молчанием. Ярость накрыла резко. Он рванул снова — и в этот раз боль прошила плечо, горячая, злая. Зоро зашипел, но не остановился. Стиснул зубы так, что челюсть заныла. — Чёрт… Он знал это чувство. Когда тело говорит «хватит», а ты отвечаешь «ещё». Если сломаю кость — значит, силы было недостаточно. Значит, нужно было сильнее. Это была логика, на которой он жил годами. Он снова дёрнулся — и боль стала резче. Предупреждающей. Зоро замер, тяжело дыша, лоб покрылся потом. Где-то глубоко, очень тихо, что-то попыталось достучаться. "А если дело не в силе?" - мелькнула мысль на задворках сознания. Он зло усмехнулся сам себе. — Не учи меня, — прошептал он, не зная, кому именно. Зоро перестал дёргаться. Выдохнул сквозь нос. Медленно. Сдержанно. Ярость выгорела быстро — как всегда. Остался холод. Рабочий. Тот самый, который включался в бою, когда нужно было не орать, а резать правильно. "Ладно. Значит, не в лоб". Он заставил себя остановиться. Он медленно выровнял дыхание. Считал вдохи. Не для спокойствия — для контроля. Ярость мешала думать, а думать приходилось. Он закрыл глаза, прислонился затылком к стене и начал смотреть, как умел. Не глазами — телом. Чувствуя давление, распределение веса, отклик материала. Он был воином, а не берсерком. Он умел думать. Манжеты вмурованы глубоко. Основание — цельный массив. Камень не живой. Он не реагирует. Он не атакует. Он был не просто прочным — он был безразличным. Нет стыков. Нет вибрации. Даже когда он слегка покачнул руки — энергия уходила в скалу, как в землю. "Хорошо сделано", — неохотно признал он. Взгляд сам собой упал на мечи. Они лежали аккуратно. Слишком аккуратно. Машина рядом тихо щёлкнула, будто напоминая о себе. Шестерни. Лезвия. Время. Зоро почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. — Думаешь, я поведусь? Думаешь, я буду паниковать? — пробормотал он в пустоту. — Плохо меня знаешь. Это не задание. Это издёвка. Проверка на слабость. "Если я позову — значит, она победила". — Хитрость… — пробормотал Зоро. — Должна быть хитрость. Он искал её не в людях, не в словах, не в ситуации. Он искал её в конструкции. Потому что камень не предаст. Камень не разочарует. Камень можно победить, если понять. В отличие от людей. Он сидел неподвижно, почти расслабленно, будто в медитации. Только грудь поднималась глубже обычного — дыхание было контролируемым, выверенным. Боль в запястьях никуда не делась, но он перестал обращать на неё внимание. Он попробовал наоборот — расслабиться. Полностью. Отпустить контроль над руками, позволить манжетам держать его вес. Зоро замер вместе с ним. Это было странно. Почти унизительно. Он медленно выдохнул. "Хорошо. Допустим, я не давлю. Что дальше?" Но ровным счетом ничего не произошло. Если нельзя освободить руки — можно убрать причину, по которой они нужны. Зоро перевёл взгляд на мечи. Они стояли прямо перед ним. Не на земле — на низком деревянном постаменте, отполированном и слишком аккуратном для ловушки. Над ними возвышалась странная конструкция из металла и дерева: тёмные балки, потёртые края, следы старого масла. Но внутри него — другое. Он видел это. Металл поблёскивал в щелях. Шестерни. Пружины. Сложная, чуждая механика, не похожая ни на один замок, который он знал.. Она напоминала пресс — не грубый, а точный, инженерный. Такой, что работает не от силы, а от расчёта. Мечи были доступны. И в то же время — нет. Зоро прищурился. — Хм. Он осторожно двинул ногой, проверяя расстояние. Манжеты на руках не отреагировали. Значит, ноги свободны — это важно. Он подтянулся, медленно, аккуратно, чтобы не задеть механизм, и вытянул ступню вперёд. Стоило ему лишь приблизиться на ладонь — и он будет у цели. Но механизм был слишком далеко и одновременно близко. Скрип стал громче. Рама сдвинулась ещё. Не ломая мечи — пока. Но давление стало ощутимым. Как пресс, который только начинает опускаться. Он смотрел на механизм долго. Слишком долго для человека, привыкшего решать всё клинком. Его взгляд скользил по зубцам, по направлению вращения, по натяжению пружин. Если разрушить основание. Если сбить синхрон. Если ударить одновременно в две точки. Он снова подался вперёд — уже осторожнее. Попробовал зацепить край постамента носком сапога, попытался сместить его вбок. Щёлк. Механизм снова ожил. На этот раз резче. Пресс опустился ещё на волосок. Сталь мечей тихо зазвенела. — Не трогай… — прорычал он сквозь стиснутые зубы. — МОЁ. Он рванулся. Не просто напряг мышцы — выжал из тела всё, до предела, до боли, до хруста. Камень под пальцами не дрогнул. Зато он почувствовал, как что-то внутри него смещается. Как сухожилия натягиваются слишком сильно. Как суставы начинают протестовать. Камень дрогнул. Совсем чуть-чуть. По запястьям прошла резкая боль — не треск, не хруст, но тревожный, неправильный отклик. Зоро нахмурился. — Ага. Вот как! Он продолжал. Терпеливо. Игнорируя жжение, онемение, то, как пальцы начали терять чувствительность. Где-то внутри мелькнула мысль: так можно и руку потерять. Он отбросил её мгновенно. Руки — это инструмент. Если сломаются, значит, были слабы. Он снова напрягся. Сильнее. Резче. Камень ответил мгновенно. Резкая боль полоснула по обеим рукам — глубокая, хлёсткая, опасная. Зоро резко вдохнул, зубы сами собой стиснулись до скрипа. На секунду зрение поплыло. Он замер. Ещё раз — и будет перелом. Он знал это. Чётко. Трезво. Он собрал всё, что осталось. Не мышцы — волю. Грубую, тяжёлую, как удар кувалдой. Ту самую, которой он всегда давил мир. ... Санджи висел вниз головой, как плохо приготовленный шашлык. И кровь медленно приливала к голове, усиливая каждый звук, каждую мысль. Железные канаты холодно врезались в тело — не больно, но так плотно, что невозможно было забыть о них ни на секунду. Лес вокруг был странно тих. Слишком. Даже насекомые будто решили не вмешиваться. Перед его лицом, на уровне вытянутой руки, висела раскрытая страница журнала. Не просто порнография. Коллекция. Старая. Та самая, о которой он знал. Та, за которую повара убивали друг друга в подпольных кухнях. Бумага чуть пожелтевшая, печать редкая. Женщины — красивые, нарисованные с любовью, с тем самым стилем, который давно исчез. Запах типографской краски смешивался с запахом леса. И записка. Он прочитал её один раз. Потом ещё раз. — Ну конечно… — пробормотал он. — Лес. Верёвки. Я вниз головой. И порнуха. Он фыркнул. — Банальнее не придумаешь, дамочка. Чего дальше? Скрипка заиграет? Думаешь, я настолько примитивен? Железо не ответило. Лес — тоже. Паника давно сменилась яростными, но тщетными попытками выжечь канаты. Ярость — ледяным расчетом, который не давал ни одной слабой точки. А теперь его охватила странная, почти медитативная ярость. Он перестал бороться с канатами. Вместо этого он сосредоточился на них. Как шеф-повар который решает как разделать неизветную дичь. И... Канаты не поддавались. Его ярость была бессильна. Даже его разум, лихорадочно искавший слабину в узле или точку опоры, натыкался на безупречную инженерную жестокость этой ловушки. Он был не просто пленником. Он был демонстрационным манекеном, на котором Ева показала полную несостоятельность его обычных подходов. Отчаяние от этого осознания было хуже любой физической боли. Где-то там Нами, Робин, все... в опасности. А он, рыцарь, который — защищает дам, беспомощен. И тогда его взгляд, уже в сотый раз, скользнул снова по похабным журналам. Журналы лежали аккуратной стопкой прямо перед лицом. Слишком близко. Слишком качественно. Глаз предательски дёрнулся. — Не-не-не, — быстро заговорил он сам с собой. — Это не работает. Я выше этого. Я джентльмен. Я повар. Я мужчина с принципами. Он знал, как нужно реагировать. Отрицать. Презреть. Победить. Настоящий мужчина не теряет контроль. Настоящий мужчина не ведом этими низмеными инстинктами. Настоящий мужчина защищает, а не хочет. Это были знакомые формулы. Удобные. Безопасные. Он попытался демонстративно отвернуться. С усилием. Как будто отворачивался не от бумаги, а от чего-то живого. … и тут же понял, что верёвки не предполагают гордых жестов. Он зажмурился. Представил лица команды. Нами, злую и колючую. Робин — спокойную, знающую слишком много. Луффи — идиота, которому вообще плевать. Представил Зоро. Тот бы просто фыркнул и отвернулся. — Да пошло оно, — пробормотал он. Он начал считать вдохи. Три. Четыре. Пять. Тело не успокаивалось. Желание не исчезало. Оно не было ярким, пошлым, резким. Оно было фоновым, как температура. Как голод, о котором забываешь, пока он вдруг не становится единственным, что ты чувствуешь. Он скривился. — Это просто реакция… — сказал он вслух, будто кто-то мог его подслушать. — Нормальная. Биология. Ничего личного. Он открыл глаза. — Ладно, — хмыкнул он. — Чисто теоретически… если я вдруг посмотрю — это же не потому что я хочу. Это потому что надо проверить ловушку. Вдруг там механизм. Или шифр. Или, не знаю, секретная кнопка под сиськой. Он рассмеялся. Слишком громко. Слишком наигранно. — Так что спокойно, Санджи. Ты просто профессионал. Ты анализируешь. Глазами. Очень внимательно. Он напрягся, пытаясь качнуться ближе. Верёвки тут же отозвались неприятным давлением в рёбра. Чтобы дотянуться до страницы, нужно было напрячься. Вывернуться. Потянуть корпус. Работать всем телом. Это не случайность. Это осознанное действие. Нужно было очень постараться.. Не «ой, упало». — Вот же… — прошипел он, выгибаясь. — Чтоб вас… Кто это вообще так проектировал?! Он напряг пресс, выгнулся, попытался дотянуться плечом. Мышцы тут же отозвались болью — не резкой, а тянущей, требующей усилия. Верёвки впились в кожу. — Просто… — прошептал он. — Просто перевернуть страницу. И всё. Он почти дотянулся. Страница была в паре сантиметров. — Ну давай, — пробормотал он. — Один листочек. Просто… перевернуть. Даже не смотреть. Чисто технически. Рука замерла. — Стоп, — сказал он вдруг. — А я вообще… чего делаю? Он моргнул. Потом усмехнулся. — Ха. Ну да. Я ж мужик. Мне положено. Так что если я переверну — это… это нормально. А если не переверну — я вообще герой. Он замолчал. Что-то в этой логике не сходилось. Он завис, дрожа от напряжения, как идиотская гирлянда. — А если я… — прошептал он самому себе. — Если я не знаю? Впервые за долгое время этот вопрос не был риторическим. Мысль была настолько неожиданной, что он чуть не расхохотался. — Да ладно, — фыркнул он. — Конечно хочу. Все хотят. Так устроен мир. Но тело не слушалось. Рука не двигалась. Он вдруг понял, что не чувствует чёткого желания. И чёткого отказа — тоже. Он просто… не знал. Он смотрел на страницу, и впервые за долгое время в его голове не было ни рыцарства, ни похоти, ни позы. Только вопрос. А чего хочу я? Не «что правильно». Не «что должен». Не «что докажет». Просто — чего хочу. Ответа не было. — Эй, — сказал он вслух, обращаясь к деревьям. — Это вообще нормально? А? Лес снова промолчал. Санджи выдохнул и отпустил напряжение. Верёвки скрипнули, и он снова повис, раскачиваясь, как маятник. — Отлично, — вздохнул он. — Ни победы. Ни трофея. Ни понятия, кто я такой. Он закрыл глаза. — Ну и чёрт с ним. По крайней мере, журналы красивые.