«Карта без выхода»

К концу дня Робин смогла встать. Мир больше не плыл, но и не был устойчивым — как палуба после шторма. Голова гудела, в висках пульсировала тупая, упрямая боль, напоминающая о цене, которую она заплатила. К силе дьявольского фрукта она даже не пыталась тянуться — знала, что в лучшем случае ничего не выйдет, а в худшем её просто вырубит снова. Но ноги держали. Это было важно. Она медленно прошлась по пещере, опираясь ладонью о холодный камень, прислушиваясь к телу. Оно отзывалось нехотя, но честно. Фрэнки тоже был на ногах. Скованно. Неровно. Как человек, который слишком долго притворялся машиной и вдруг вспомнил, что у него есть органические части. Он хромал, движения были осторожными, но при этом он уже улыбался — той самой широкой, вызывающей улыбкой, которая появлялась у него всякий раз, когда смерть проходила слишком близко. — Супер, — прошептал он, больше себе, чем кому-либо,— ещё побегаем. — Не «побегаем», — тут же отрезал Чоппер, суетясь вокруг него с бинтами,— язвы могут открыться, интоксикация... Ты идёшь медленно. И если побежишь — я тебя сам уроню. — Ого, — усмехнулся Фрэнки, — малой, ты становишься жёстким. — Я становлюсь врачом! — возмутился Чоппер,— а это страшнее! Робин позволила себе слабо улыбнуться. — Усопп, — перебила Робин, обращаясь к снайперу. Он сидел у входа в пещеру, полностью погружённый в работу. Перед ним лежала новая рогатка — грубая, некрасивая, собранная из веток, лиан и всё той же злосчастной резинки. Она не была «Кабуто». Даже близко. Но она работала. Рядом — примитивные снаряды: обточенные камни, смотанные комки смолы, обёрнутые листьями, несколько бутылок с колой, аккуратно сложенные в стороне. Козырь. На крайний случай. Усопп смотрел на всё это с каким-то странным выражением — смесью усталости, недоверия и тихого шока. — Я всё ещё не верю, — пробормотал он, — мы… реально выбрались. — Пока ещё нет, — спокойно сказала Робин. Он поднял на неё взгляд. Она была бледной, глаза чуть затуманены болью, но в голосе не было ни дрожи, ни сомнения. — Поняла, — сказала она, и её голос приобрёл отчётливый, тактический оттенок и указала на бутылки с колой, — Фрэнки, сколько нужно на один полноценный выстрел? Фрэнки почесал подбородок, приводя в движение слегка потрескивающий механизм. — Одна бутылка — одна приличная струя. Две — уже можно прошибить камень. Но отдача… — он поморщился, коснувшись перевязанного плеча, — сейчас даже от одной может что-то отвалиться внутри. Супер-неприятное ощущение. — Значит, это оружие последнего рубежа, — констатировала Робин, — Усопп, бутылки — под твою охрану. Фрэнки не должен тратить на них силы, пока не будет команды. — Понял! — Усопп почти вытянулся по струнке, с достоинством перекладывая драгоценные стеклянные цилиндры в более безопасное место у себя за спиной. Теперь он был не просто снайпером. Он был хранителем боезапаса. Это придало его позе новую, странную значимость. — Санджи ближе всего, — продолжила она, — пойдёмте. Фрэнки тут же напрягся. — Тогда чего ждём? Я могу. — Можешь идти, — перебила она, — не драться. Не геройствовать. Просто идти. Он фыркнул, но кивнул. Чоппер вздохнул, понимая, что спор проигран заранее, и просто крепче затянул последний бинт. Робин посмотрела на них всех — грязных, уставших, раненых, но всё ещё собранных вместе. Ева была права в одном. Испытания не убивали сразу. Они выявляли, кто ты есть на самом деле. — Пойдём, — сказала Робин тихо, — пока она не решила, что мы слишком расслабились. И они вышли из пещеры — в лес, где каждое дерево могло оказаться ловушкой, а каждая тень — наблюдателем. ... Санджи висел, как проклятый праздничный окорок, уже который час. Острая фаза паники прошла, оставив после себя странную, почти медитативную ясность. Он уже перестал считать часы — считал ощущения. Голод был первым. Не острым, не сводящим с ума, а ровным, тянущим, как фон. Потом пришла жажда, но терпимая. Хуже всего была кровь, приливающая к голове, и тупая боль в шее, когда мышцы начинали ныть, напоминая, что у них есть предел. К счастью — или к чёрту — он висел высоко. Достаточно высоко, чтобы ни один местный хищник не счёл его удобной добычей. Ни тебе «шашлыка на верёвочке», ни «вкусного слабого места». Если кто-то и смотрел на него снизу, то с сомнением. Слишком много возни. Слишком странно. Он усмехнулся. — Хоть тут повезло… — пробормотал он себе под нос. Мир перед глазами был перевёрнут, но… привычен. Когда мозг перестал бороться с этим, детали стали чётче. Лес был обычный. Настолько обычный, что это почти настораживало. Никаких гигантских медведей-людоедов.Никаких кроликов-мутантов с рогами. Никаких растений, пытающихся тебя съесть просто потому, что могут. Просто лес. Опасный — да. Но по-человечески. Заблудишься — умрёшь. Ошибёшься — умрёшь. Сорвёшься — умрёшь. Его взгляд, отточенный годами поиска редких ингредиентов в самых негостеприимных гаванях, скользил по лесу, отмечать детали автоматически, как всегда. Там, в пятне влажной тени у подножия скалы — заросли дикого щавеля и чего-то, похожего на лесной лук. Кисло, но съедобно и богато витаминами. Вон те листья — съедобные, если отварить. Горчат, но не убьют. На стволе старого поваленного дерева — съедобные лишайники, которые можно размочить. Не деликатес, но белок. Траектория полёта птиц вела к западу — значит, там водоём. По мху на северной стороне деревьев он уже вычислил направление. Корни вон того дерева — крахмалистые. Не деликатес, но в котле сойдут. Земля под дуплистым буком была рыхлой и влажной — возможно, там клубни или грибы. Он даже мысленно прикидывал, что бы сделал, если бы был свободен. Как бы развёл огонь. Что бы приготовил. В каком порядке. И тут его накрыло. Он фыркнул почти беззвучно. — Чёрт… — прошептал он, — я же повар. Чёрт возьми, да он же тут как дома! Вернее, как на новой, сложной кухне, где все ингредиенты разбросаны и подписаны на незнакомом языке, но язык этот он начинал понимать. Он — кок. Его работа — не просто жарить стейки. Его работа — накормить команду в любых условиях. Из ничего сделать пир. Конечно, он должен был разбираться в этом лучше всех. И разбирался. Его мозг, даже в таком положении, всё ещё работал чётко, профессионально, уверенно. Он видел еду там, где другой увидел бы просто зелень. Видел жизнь там, где другой увидел бы только угрозу. И при этом он висел вниз головой. Связанный. Беспомощный. Перед глазами — журналы. Всё те же. Яркие. Кричащие. Пошлые до карикатурности. Раньше они были приманкой и спытанием. Теперь — просто бумагой. Он смотрел на них, потом — мимо. На ветви. На небо. На медленно плывущие облака. — Забавно… — пробормотал он,— раньше я бы уже сломал себе шею, лишь бы дотянуться. Он попытался пошутить — как всегда. Но шутка не закрыла пустоту. Потому что где-то между голодом и скукой он понял страшную вещь. А что он делал до этого? Паниковал из-за порножурналов и чувствовал себя беспомощным рыцарем. Это было… непрофессионально. Как если бы шеф-повар встал в ступор из-за того, что у него сломался миксер, вместо того чтобы взбить крем вилкой Мысль была настолько простой и очевидной, что он чуть не рассмеялся. Весь его внутренний кризис был про имидж, про то, каким он должен выглядеть. А лес, голод и верёвки ему ясно дали понять: сейчас важно не то, как ты выглядишь, а то, что ты можешь сделать. И он мог выжить. Он мог найти еду. Он мог проанализировать угрозы. А он тот след на мягкой земле — кабан, не самый крупный, но лучше не свистеть, пока висишь так беспомощно. Он закрыл глаза, представляя себе мысленную карту: вода — там, съедобные корни — здесь, безопасное место для ночлега — вон под тем нависающим камнем. «Хорошо, — подумал он с внезапным, тихим удовлетворением, — ладно, Ева. Ты меня повесила, как окорок. Но даже окорок, если его правильно засолить и проветрить, становится ценной провизией. А я… я пока что просто проветриваюсь. И изучаю меню». Он больше не был пленником. Он был коком на вынужденной стажировке в дикой природе. И, как любой хороший специалист, он начал с оценки ресурсов. А внутри, глубоко, где-то под слоями стыда и бравады, начало прорастать новое, спокойное чувство: он — это не только его конфликты. Он — это его умения. И они никуда не делись. Они просто ждали, пока он перестанет орать и начнёт смотреть. ... Лес оказался… просто лесом. Не тем, что скрипит, шевелится и дышит тебе в спину. Не тем, где каждая тень — ловушка, а каждая ветка — зубы. Обычным. Слишком обычным. Усопп шёл, сжимая самодельную рогатку так, что побелели пальцы. Каждый корень виделся ему ловушкой, каждая тень — чьей-то спиной. Он шагал, пригибаясь, готовый в любой момент крикнуть «Я так и знал!». Но ничего не происходило. Птицы улетали, когда он наступал слишком громко. Мелкие зверьки замирали, а потом исчезали в подлеске — не в панике, а с обычной осторожностью. Где-то хрустнула ветка — и это оказалась всего лишь ветка. — Подозрительно… — пробормотал Усопп. — Потому что тихо? — спросил Фрэнки, идя позади и слегка прихрамывая. — Потому что слишком тихо. Робин шла первой, осторожно, но уже без прежнего напряжения. Голова всё ещё гудела, и использовать силы она не могла, но ноги слушались. Мир был устойчивым. Настолько, что это даже раздражало. Фрэнки ковылял следом, стараясь не показывать, как тянет органику под бинтами. — Супер… — пробормотал он вполголоса, — самый подозрительный лес в моей жизни. Ничего не происходит. — Вот именно! — тут же зашептал Усопп, озираясь по сторонам, — это и есть ловушка! Когда ничего не происходит — значит, оно готовится! Он шёл, согнувшись, с самодельной рогаткой наготове, реагируя на каждый хруст ветки, на каждую птицу, взлетающую с кроны. — Я чую… я прямо чую, как на нас кто-то смотрит! Чоппер моргнул. — Эм… — он прислушался, склонив голову, — вообще-то… нет? Тут просто белки. И кабан. Он сказал, что мы «шумные и странно пахнем». — ВОТ! — заорал Усопп шёпотом, — они уже внедряют разведчиков! Кабан фыркнул и ушёл в кусты. Они шли дальше. Ни нападений. Ни внезапных ям. Ни хищников, которые «слишком умные». Даже насекомые вели себя прилично. Чоппер присел возле поваленного ствола, погладил кору. Из листвы вылезла ящерка, посмотрела на него одним глазом и тут же скрылась. — Они не злые, — сказал он просто,— просто… живут. Это их дом. Не шуми и они тебя не тронут. Усопп фыркнул: — Всё живёт, пока не решит тебя съесть. Чоппер задумался. — Эти — не решили. Они нашли воду — не сразу, но без поисков в отчаянии. Ручей был холодный, прозрачный, с гладкими камнями на дне. Фрэнки сел рядом, опустил ладонь, поморщился, но улыбнулся. — Супер… — сказал он тихо, — даже фильтровать не надо. Робин смотрела, как течение огибает его пальцы. Вода не меняла путь. Не ускорялась. Не сопротивлялась. Ночью они разожгли огонь. Обычный. Без вспышек. Без странных искр. Усопп выставил пару ловушек — на всякий случай. Они не сработали. Даже ветка не хрустнула. Он долго не мог уснуть. — Это точно ненормально, — прошептал он, глядя в темноту,— вот так вот взять и ничего? — Ты хочешь, чтобы было хуже? — сонно спросил Фрэнки. — Нет… — признался Усопп, — я просто не понимаю. Робин сидела чуть в стороне, спиной к дереву. Огонь отражался в её глазах ровно, без ддрожи Она едва заметно улыбнулась. — Сомневаюсь что тут есть дополнительные ловушки, — сказала она спокойно, — по крайней мере, не физических. Усопп сглотнул. — То есть… всё? Просто… лес? — Да, — ответила она, — всё, что должно было с нами случиться, уже случилось. Фрэнки хмыкнул. — Ха… Значит, все остальные ловушки — это мы сами? — Похоже на то, — тихо сказала Робин. Робин засыпая видела, как Чоппер, зевая, поправляет повязку на ноге Фрэнки. Как Усопп всё же засыпает, сжимая рогатку, которая никому не понадобилась. Как ночь проходит без происшествий. Лес жил своей жизнью. А их — не трогал. И в этом было что-то куда более тревожное, чем любая ловушка. На следующее утро они нашли Санджи не по крику. Не по следам борьбы. И даже не сразу — потому что в лесу не было ощущения, что кого-то нужно срочно спасать. Первым заметил Усопп. — Эй… — он поднял руку, останавливая остальных. — Он… он там. Санджи висел вниз головой, как готовая копчёная ветчина в погребе старого мясника. Железные канаты, блестящие и невероятно толстые, туго обвивали его тело, образуя сложный, безупречный узел где-то у него за спиной. Казалось, стоило дёрнуться — и они врежутся ещё сильнее. Но он не дёргался. Он просто висел. Лицо чуть осунулось, волосы спутались, глаза красные от долгого притока крови. Но взгляд был ясный. И улыбался. Не той своей привычной, похабно-влюблённой ухмылкой при виде женщин. И даже не сардонической ухмылкой отчаяния. Это была спокойная, почти что… деловая улыбка человека, которого наконец-то нашли на совещании. Он смотрел на них так, будто ждал гостей. — О, — сказал он. Голос хриплый, но живой, — а я уже думал, вы заблудились. Они застыли, ошеломлённые не столько его положением, сколько его тоном. Усопп, который уже приготовился к воплям, проклятиям и требованию немедленно вырвать его из этих цепей, просто моргнул, рот приоткрылся Чоппер пискнул: — Санджи! Ты-ты в порядке?! — Ну, — он чуть повёл плечом, насколько позволяли верёвки, — если не считать того, что мир уже сутки вверх ногами, а кровь решила поселиться в голове, то да. Бывало хуже. Фрэнки выдохнул с облегчением: — Чёрт, бро… ты выглядишь так, будто просто на перекур вышел. — Почти, — усмехнулся Санджи, — только без сигарет. И без рук. Небольшая разница. И конечно же их взгляды, тут же скользнули ниже. Туда, куда нельзя было не скользнуть. Помимо его спокойной, почти буддистской фигуры, упали на ЭТО. Наступила тишина. Даже ветер в листьях стих, будто застыв в немом вопросе. Если бы не мех то можно было увидеть как Чоппер покраснел до кончиков ушей и судорожно прикрыл глаза копытом, но не мог не смотреть сквозь щели между ними. Его внутренний врач фиксировал: «Васкулярная реакция, учащённое сердцебиение, признак смущения... и профессионального интереса к анатомической точности?» Фрэнки присвистнул, оценивая как инженер: — Супер-крепкая бумага. И печать качественная. Ретро. Некоторые из этих выпусков я искал годами! Это же раритет... Мелькнула чисто техническая оценка, прежде чем он спохватился и кашлянул. Усопп замер с открытым ртом, его мозг, привыкший к катастрофам, отказывался обрабатывать этот вид катастрофы. «Это… это ловушка нового уровня! Психологическая атака на моральные устои! И… и почему у неё такие… детализированные мышцы спины?» Робин лишь подняла бровь. Её аналитический ум мгновенно оценил ситуацию: провокация, бившая в самое уязвимое место старого Санджи. И его абсолютное, леденящее спокойствие было самым шокирующим ответом на неё. Санджи последовал за их взглядами, посмотрел на журналы, потом снова на них. На его лице не появилось ни капли стыда, смущения или хотя бы знакомой всем похабной радости. И даже отсутствие той истеричной бравады, которой обычно сопровождалось любое упоминание «прекрасного пола» в подобном контексте. Он лишь слегка вздохнул, как уставший библиотекарь, которого отвлекают от каталогизации. — А, это. Да, — сказал он, как будто речь шла о прошлогодних газетах, — интересный экспонат. С исторической точки зрения. Стиль иллюстраций середины века, понимаете? Сейчас так уже не делают. Повисла ещё более гробовая тишина. Усопп просто медленно сел на землю, потирая виски. Его реальность дала трещину. Даже лес, казалось, притих, чтобы не пропустить эту сцену. Усопп моргнул. — …Ты сейчас серьёзно? Чоппер, пискнул: — С-Санджи! Ты в порядке?! У тебя… у тебя не повреждён мозг от притока крови?! Это может быть симптомом! — Абсолютно, — ответил Санджи, — снимайте меня скорее. Голод — плохой советчик. А нам ещё всех собрать. — Ладно, — сказала Робин, первой собравшись. Её губы дрожали от едва сдерживаемой улыбки, — приоритеты. Как тебя снять? Санджи вздохнул. —Канаты не режутся. Не горят от моего пламени — проверено. Узел где-то наверху, на ветке, которую не видно. Механизм, наверное. Или просто очень хороший морской узел. — Он говорил как эксперт, консультирующий спасателей по поводу собственной нелепой ситуации. И тут, пока Фрэнки и Усопп начали осматривать конструкцию, а Чоппер всё ещё украдкой поглядывал на «анатомические неточности», Санджи добавил, глядя прямо на Робин: — Кстати, пока вы шли, я тут кое-что разметил. На западе, в полукилометре, должен быть чистый ручей. Рядом растёт что-то вроде дикого лука и съедобные корни. Если найдёте — можем сварить бульон. А то после всех этих… впечатлений, — он снова бегло глянул на журналы, — неплохо бы подкрепиться чем-то менее вызывающим. В этот момент даже Робин не смогла сдержать тихого, сдавленного смешка. Всё было слишком идеально, слишком абсурдно и слишком… Санджи. Новый, улучшенный, до безобразия спокойный и практичный. Выстрел колой был произведён с хрустом, который заставил содрогнуться даже Фрэнки. Раскалённая, липкая струя ударила не в канаты, а в основание ветви, ту самую массивную, кряжистую развилку, к которой крепилась вся подвесная система. Эффект был мгновенным и разрушительным. Древесина векового дуба, пропитанная сахаром и кислотой под чудовищным давлением, треснула и сломалась. — Супер-попадание! — крикнул Фрэнки, но его торжество было коротким. Санджи приземлился на бок, откашлялся от пыли и попытался встать. И не смог. Канаты, теперь уже не натянутые под весом, а свалившиеся вокруг него гигантской металлической змеёй, всё ещё плотно обвивали его тело. Они не порвались, не ослабли. Они просто… перестали быть подвешенными. — Чёрт, — простонал Усопп, подбегая,— почему они не размотались?! Фрэнки уже наклонился над узлом. Он осторожно, через силу, но стоило ему напрячься, как по органическим пластинам побежали бледные разводы, и Чоппер мгновенно взвыл: — Стой! Ты хочешь, чтобы у тебя всё снова открылось?! — Да я аккуратно, бро… — Нет ты не аккуратно! — Чоппер встал перед ним, распушив шерсть, и на секунду стал страшнее любого хищника в этом лесу, — ещё раз так попробуешь, и я сам тебя разоберу на запчасти для твоего же блага! Фрэнки, бледный от боли, сдался: — Ладно, ладно, супер-не-вышло… Робин, изучив узел, покачала головой. — Механизм расстроить можно, но для этого нужна одновременная работа в двух точках с точным усилием. С нашими ресурсами — не сейчас.» Наступило тяжёлое молчание. Санджи наблюдал сверху и вздохнул: — Санджи, лежа в центре металлического клубка, лишь вздохнул. Он выглядел как подарочная упаковка, из которой торчала только голова и ноги. —Я так и думал, — сказал он спокойно — всё, стоп! Героизм пока отменяем. Эти верёвки не для красоты. Дёргать — плохая идея. Он чуть повернул голову, насколько позволяла поза. — Значит так, — сказал он спокойно. — Раз не получается освободить — значит, действуем с тем, что есть. Робин-чван, Усопп, быстро костёр. Чоппер, смотри за огнём. Фрэнки, сядь. — Я не... — Сядь, — повторил Санджи. Без нажима. Но так, что возражать не хотелось. Усопп моргнул: — Ты сейчас предлагаешь… поесть? — Он… он прав, — тихо сказал Чоппер, и его живот предательски урчал, — мы все на пределе. Глюкоза низкая, принятие решений ухудшено. Это медицинский факт. — Отлично! — Усопп закатил глаза, — значит, план такой: пикник с коком-гусеницей. Очень романтично. — Я сейчас предлагаю выжить, — спокойно ответил Санджи, — а для этого вам нужен повар, который не рухнет в обморок, как только его отпустят из пут. Робин опустилась на корточки, прикрывая глаза от пульсирующей боли. — Это… разумно. — Вот и славно, — усмехнулся Санджи,— значит, готовим. Быстро. Просто. Питательно. Следующие полчаса стали сюрреалистичным шедевром под руководством маэстро. Санджи, не двигаясь, отдавал чёткие, спокойные команды, будто ничего необычного не происходило. Где что сорвать. Что промыть. Что нельзя есть сырым. Какие корешки требуют долгой варки, а какие — только обдать кипятком. — Усопп, в двух шагах от тебя, под папоротником — дикий лук. Аккуратно, не повреди луковицу. Чоппер, вон тот гриб на пне — съедобный, бери. Фрэнки, не двигайся, просто передай им тот камень, похожий на сковороду. Да, тот. Робин, можешь руками собрать вот эти ягоды, они кислые, но с дичью сойдут. Фрэнки сидел на пне, слушал и вдруг хмыкнул: — Чёрт… ты даже привязанный умудряешься командовать кухней. — Привычка, — отозвался Санджи, — и, Фрэнки… не лезь к огню. Серьёзно. — Да понял я, мамочка. — Я повар, — холодно уточнил Санджи,— и это хуже. Огонь получился скромный, не тем привычным им. Вода закипела в одной из бутылок от колы, аккуратно поставленной между камнями. Усопп всё время озирался, будто ждал, что из-за кустов выскочит ловушка, но лес молчал. Они, как загипнотизированные, выполняли указания. Робин, используя остатки силы, высекла искру. Вскоре над костром зашипело импровизированное рагу в каменной «сковороде» — смесь грибов, лука, ягод и случайно пойманного Усоппом, под дикий визг, доверчивого зайца. Запах был божественным. Ели быстро. Без разговоров. Даже Санджи — аккуратно, медленно, но с таким вниманием, будто вкус был важнее всего остального. Это был лучший обед в их жизни. Когда тепло наконец разлилось по телам, он выдохнул глубже. — Ладно, — сказал он спустя пару минут, — теперь следующий пункт плана. Робин подняла взгляд. — Луффи. — Ага, — кивнул Санджи, — и если мы поторопимся, он не успеет решить, что мясо — это он сам. И, честно, я не уверен, что это метафора. Усопп побледнел: — Он же… он правда может? — Он — Луффи, — спокойно ответил Санджи, — не будем проверять пределы. Чоппер уже собирал вещи, нервно бормоча: — Я знал, что нельзя было оставлять его одного… Фрэнки поднялся, морщась, но уже увереннее. — Значит, бежим. Это конечно было очень сильно сказано. Освободить Санджи так и не удалось, но они смогли, используя канаты как часть конструкции, соорудить нечто вроде волокуши-носилок. Фрэнки стал живым каркасом, к его металлическим частям и наименее повреждённым участкам туловища примотали прочные жерди. Санджи, всё ещё опутанный канатами, оказался в центре этой ужасающей конструкции, как драгоценный и невероятно тяжёлый груз. Железные канаты, его собственный вес, плюс вес конструкции — всё это легло на плечи Фрэнки, который кряхтел, но держался, Усоппа и Чоппера, которых почти придавило в первый же момент. Робин шла впереди, прокладывая путь и находя наименее кочковатые участки. Это был не героический марш. Это было медленное, пыхтящее, спотыкающееся на каждом корне перемещение груды металла, мяса и спокойствия. Лес всё так же был просто лесом. Но времени у них оставалось всё меньше. И где-то впереди ждал Луффи, который, возможно, уже начал жевать собственную соломенную шляпу от голода.