Lucky for you, I got all these daddy issues (Тебе повезло, у меня куча отцовских комплексов)

Чу Ваньнину суждено было вести одинокую жизнь. Он знает это — знал всегда — и в целом давно с этим смирился. В этом нет ничьей вины — всё лишь следствие его характера. По природе своей его личность лучше всего приспособлена к жизни в одиночестве. Он вырос с приёмным отцом, Хуайцзуем, и больше у него не было никакой семьи. Если бы Ваньнину пришлось описать его, он сказал бы, что отец сдержанный и суровый — определённо человек немногословный. Он не знает, что случилось с семьёй Хуайцзуя: был ли тот сиротой с самого начала или же у него когда-то были любящие родители, которые позже умерли. Ваньнин скорее склоняется к первому варианту. В основном потому, что Хуайцзуй не похож на человека, окружённого в детстве любовью — впрочем, что Ваньнин вообще может об этом знать? Нельзя сказать, что Хуайцзуй жесток. Строгий и суровый — да, но не жестокий. Воспитывая его, отец всегда относился к нему с уважением, и Ваньнин ни в чём не нуждался. И всё же со временем он неизбежно понял, что приёмный отец его не любит. Не из жестокости — и, как он позже осознал, не потому, что он сделал что-то не так. Нет, причина лишь в том, что Хуайцзуй совершенно лишён способности к эмоциональной близости. Чу Ваньнин не понимает, зачем такой человек вообще решил усыновить ребёнка, если очевидно, что он не способен испытывать ничего похожего на отцовские чувства. Но это, без сомнения, сильно повлияло на формирование характера Ваньнина. Выросший, так и не услышав ласковых слов и не познав тепла объятий или поцелуев, Ваньнин постоянно ощущал дистанцию, которую отец держал между ними. Хуайцзуй относится к заботе о нём почти как к обязанности, совершенно отстранённо. И это не перестаёт быть правдой, несмотря на ещё одну странность его отца: Хуайцзуй — в резком контрасте со своей кажущейся бесчувственностью — всегда был чрезмерно вовлечён в жизнь сына. Чу Ваньнин не стал бы называть его контролирующим — возможно, слово «гиперопекающий» подходит больше, — но отец всегда исключительно щепетилен во всём, что его касается. Это выражается в том, что он следит за успехами Ваньнина в учёбе, за тем, чтобы каждый его приём пищи был идеально сбалансирован, и особенно — в строгом контроле над тем, с кем он общается. Последний пункт — единственный, с которым у Ваньнина действительно проблема. Он никогда не был экстравертом, но всё же хотел бы сам выбирать, с кем проводить время. Однако, зная, что отец желает ему лишь добра, Ваньнин подчиняется его прихотям. Тем не менее — серьёзное и недружелюбное выражение лица, в сочетании с тем, что он общается лишь с одобренными его приёмным отцом людьми, — делает Ваньнина высокомерным и предвзятым в глазах окружающих. Из-за этого его начали избегать, что привело к полной изоляции. Он понимает, что даже если отбросить чрезмерную тревожность Хуайцзуя, одного его отношения к миру достаточно, чтобы отталкивать людей. Чу Ваньнин холоден на эмоции, и его привычная реакция на любое смущение — язвительные слова и злобные взгляды. Даже осознавая свои недостатки, он не может изменить свой ужасный характер. Каждый раз, когда он пытается быть добрым, его намерения неизменно понимают неправильно (и укоренившийся у всех образ самодовольного сноба явно этому не помогает). Общение с кем бы то ни было кажется ему пугающе сложной задачей — сама мысль о том, чтобы подойти к кому-то с намерением подружиться и быть отвергнутым, надёжно удерживает его от любых попыток. Неудивительно, что человек, у которого на лице постоянно написано недовольство и который реагирует даже на самые безобидные шутки с презрением, не пользуется популярностью. В сочетании с его воспитанием это идеальная формула абсолютного одиночества. Именно поэтому, когда на первом курсе университета он встречает человека, которого не пугает его поведение, он не колеблется и пытается наладить с ним отношения. С Сюэ Мэном он знакомится на занятии: тот сидит рядом и просит помочь разобраться с одним из заданий, выданных преподавателем. И хотя Чу Ваньнин всегда был лучшим в группе, его прошлые однокурсники считали, что он слишком высокого о себе мнения, чтобы когда-либо снизойти до помощи. Однако этого парня, похоже, это совершенно не смущает. Несмотря на хмурый взгляд Ваньнина и на то, что всё в нём кричит «не подходи», Сюэ Мэн, похоже, этого просто не замечает. Какова бы ни была причина, это драгоценный шанс, который нельзя упускать. И потому, запинаясь и неловко подбирая слова, он всё же объясняет, как решить задание. Всё это время он чувствует себя ужасно неловко, но другой парень будто этого не видит. Более того, Сюэ Мэн начинает садиться рядом с ним на каждой общей лекции. После этого становится почти привычным проводить вместе обеденные перерывы, повторяя материал или помогая с предметами, дающимися труднее. Для такого человека, как Ваньнин — привыкшего есть в одиночестве в углу аудитории, стараясь занимать как можно меньше места, — возможность наконец делить приёмы пищи с кем-то кажется настоящим благословением, даже если они говорят только об учёбе. Сюэ Мэн всего на год старше, он добрый и чрезвычайно прилежный, пусть и немного эгоцентричный. Они оба учатся на инженерном факультете, но если Ваньнина интересует биомедицинское направление, то его друг больше сосредоточен на архитектуре. Он трудолюбив и искренне увлечён учёбой — качества, которые Чу Ваньнин уважает и разделяет. Ещё одна черта, которая у них, по-видимому, общая, — скверный характер; вероятно, именно поэтому они так хорошо ладят. Сюэ Мэн никогда не обижается на его строгую манеру преподавания и скупость на похвалу — напротив, в редкие моменты, когда Ваньнин всё же набирается смелости выдавить скупое «хорошо», другой парень буквально светится. Это на удивление трогательно, и потому Ваньнин старается выражать своё одобрение более открыто. Честно говоря, оценки Сюэ Мэна всегда одни из самых высоких, и — даже если бы это было не так — у него есть множество друзей, к которым он мог бы обратиться за помощью. И всё же, несмотря на это, он постоянно приходит именно к Ваньнину с вопросами, а в последнее время — даже просто поболтать ни о чём. Именно он первым произносит слово «друг» — Ваньнин никогда бы не осмелился так предположить, поначалу считая, что другой парень просто использует его, чтобы сдать предмет. Когда стало ясно, что это не так, он был безмерно счастлив (хоть и старался сохранить самообладание, чтобы Сюэ Мэн не догадался, насколько жалок Ваньнин на самом деле). И он понимает, что обязан держать эту новую дружбу в тайне от отца. Он не любит лгать — особенно Хуайцзую. Всегда предпочитал говорить прямо, даже если казался чересчур резким. Однако теперь выбора у него действительно нет. Если отец узнает, что он дружит с Сюэ Мэном, то наверняка попытается его отговорить (а идти наперекор воле отца Ваньнин просто не в силах). В Сюэ Мэне, честно говоря, нет ничего плохого: он серьёзный и уважительный — пусть его манеры и не безупречны. И всё же есть одна черта, которую отец Ваньнина точно не одобрил бы: он импульсивен. Страстен в учёбе, пылок в дружбе, эмоционален в своих идеалах — если он считает что-то важным, он готов отдаваться этому целиком и полностью. А вот Ваньнину такого никогда не позволяли. Его приёмный отец — человек чрезвычайно благотворительный, постоянно вовлечённый в какую-нибудь волонтёрскую деятельность, и множество людей, которым он помог, назвали бы его своим благодетелем — Ваньнин в том числе. Но причина этого не в заботе: он просто делает то, что считает правильным. Ваньнину всегда казалось, что отец всего лишь следует некоему сценарию — перечню поступков, которые должен совершать «хороший человек», — так и не вкладывая в них душу. У него нет ничего, чем он был бы по-настоящему увлечён, ничего настолько важного, ради чего он нарушил бы собственные, им же установленные правила. Даже сам Ваньнин не являлся таким исключением. Такая жизнь невыносимо пуста, лишена всякого смысла — и Чу Ваньнин отказывался жить так. Именно поэтому он никогда не произносит имя Сюэ Мэна в присутствии отца. Он не готов расстаться с этой последней крошкой счастья в своей жизни, с единственным шансом почувствовать себя обычным человеком. По этой же причине поначалу он боялся встречаться с другом вне аудитории, опасаясь, что тот захочет проводить время у него дома. Однако переживал он напрасно: Сюэ Мэн с радостью предлагает встретиться у себя, после того как Чу Ваньнин придумывает какое-то оправдание, почему его дом для этого не подходит. К счастью, Сюэ Мэн живёт довольно близко, и это означает, что у Ваньнина достаточно времени, чтобы побыть с другом и вернуться домой до того, как отец придёт с работы. Впервые за долгое время кажется, что всё складывается удачно. *** Сегодня он приходит к Сюэ Мэну в третий раз. Дом у него довольно большой: спальни, ванная и гостиная находятся на втором этаже, а внизу — кухня и большая общая комната. Сейчас они сидят в небольшой гостиной наверху и вместе работают над проектом. Это первый раз в жизни, когда Ваньнин работает с кем-то в паре: обычно он просит преподавателя разрешить ему выполнять проект в одиночку. То, что Сюэ Мэн выбрал его своим напарником, а не своего лучшего друга Ши Мэя или даже кого-то из светловолосых близнецов, с которыми он постоянно общается, до сих пор его удивляет. Для большинства это могло бы показаться мелочью, но для него это настоящий повод для радости. Поначалу, не имея опыта совместной работы, он боялся, что друг сочтёт его слишком несговорчивым. Однако, вопреки его опасениям, они с Сюэ Мэном отлично сработались — более того, именно Сюэ Мэн предложил, чтобы Ваньнин был главным. Они работают без перерыва уже два часа — обычно это означает, что сделана лишь половина, но поскольку сегодня они начали довольно поздно, то скоро придётся заканчивать. Сюэ Мэн усерден и сосредоточен, Чу Ваньнин тоже, поэтому ничто не отвлекает их от проекта. Однако сегодня концентрацию нарушает звук открывающейся внизу входной двери. Ваньнин мгновенно чувствует, как всё его тело напрягается. В прошлые два раза дома были только они вдвоём. Перспектива встретить всю семью Сюэ Мэна без подготовки кажется настоящим кошмаром — если они окажутся похожи на его собственного отца и не одобрят его, он больше не сможет видеться с другом. Заметив его беспокойство — что довольно удивительно, учитывая, насколько обычно новый друг невнимателен к таким вещам, — Сюэ Мэн быстро успокаивает его: — А, это просто мой тупой брат. Не переживай, он даже не посмотрит в нашу сторону. После этих слов часть напряжения спадает: если это всего лишь один человек, возможно, Ваньнин справится. А если Сюэ Мэн прав, и брату будет всё равно, чем они занимаются, Ваньнину нужно будет просто поздороваться. Это не так уж страшно. Он сможет. Он всё ещё мысленно готовится, когда они слышат шаги на лестнице, а затем в дверном проёме появляется фигура брата Сюэ Мэна. Чу Ваньнин и сам не может объяснить, почему он ожидал увидеть именно младшего брата. Ещё минуту назад он вообще не знал, что у его друга есть брат; в целом он мало что знает о его семье. Возможно, дело просто в поведении Сюэ Мэна — в том, что он всегда ведёт себя серьёзно, как старший, привыкший быть примером. Но Чу Ваньнин ошибался. Брат Сюэ Мэна не младше. Совсем нет. Ваньнин ожидал увидеть миниатюрную фигуру, чем-то похожую на самого Сюэ Мэна, — вместо этого на пороге появляется самый высокий мужчина, которого он когда-либо видел. Мужчина лет двадцати пяти, которого никак нельзя назвать «миниатюрным». К тому же совершенно не похожий на своего предполагаемого брата: в то время как Сюэ Мэн невысокий и стройный, с несколько детскими чертами, его брат невероятно высокий, с красивым мужественным лицом и, кхм… весьма хорошо сложённый. Поначалу мужчина действительно будто не замечает их — ровно так, как сказал Сюэ Мэн. Он просто занимается своими делами, не отрывая взгляда от телефона в руке, давая Ваньнину возможность как следует его рассмотреть. Однако, должно быть, он чувствует на себе взгляд, потому что внезапно поднимает глаза от устройства и смотрит прямо на Ваньнина. Он одаривает его солнечной улыбкой и насмешливо спрашивает: — О? Мэн-Мэн привёл домой друга? На это Сюэ Мэн тут же возмущённо восклицает: — Гэ! Я же просил тебя не называть меня так! Однако брат его игнорирует и обращается к Ваньнину: — Ты, должно быть, тот самый однокурсник, о котором мой брат всё время говорит — а-Нин. …Что? А-Нин?! Не успев себя остановить, он сердито выплёвывает: — Меня зовут Чу Ваньнин, ты, нагле… Чёрт. Вот и вся «хорошая первая встреча». В полной тишине комнаты ему кажется, что он умрёт от стыда. Опуская глаза, он чувствует, как лицо заливает румянец. Уже мысленно смирившись, что ему навсегда запретят видеться с Сюэ Мэном, он слышит мелодичный смех. Быстро подняв взгляд, он встречается с самой очаровательной улыбкой с ямочками. — Ах, прости, Чу Ваньнин, — говорит мужчина, ничуть не звуча раскаянным, — я обязательно запомню твоё имя. Можешь звать меня Мо Жань… или, может, гэгэ, раз уж я старше. Да есть ли у этого человека хоть капля стыда?! Ваньнин сам не помнит, что отвечает; знает лишь, что меньше чем через минуту он уже извиняется и спешит уйти домой. Он старается пока не думать об извинениях, которые должен обоим братьям за свою неоправданную грубость. Всё из-за этого дурацкого прозвища. Его лицо до сих пор будто горит, и он не может перестать прокручивать в голове, как звучал голос Мо Жаня, когда тот так его назвал. Его никогда не называли так ласково. Собственный отец всегда обращался к нему только по полному имени и говорил с ним, как со взрослым, даже когда он был ребёнком. А это прозвище — так называют детей, тех, о ком нужно заботиться, — а не девятнадцатилетнего юношу вроде него самого. Он всё ещё сильно взволнован, когда возвращается домой, потому что замечает, что отец уже здесь — сидит за кухонным столом, — лишь в тот момент, когда слышит его вопрос: — Чу Ваньнин, почему ты так поздно вернулся? Он едва не вздрагивает — неожиданность застаёт его врасплох, — но понимает, что это было бы ошибкой. Пока он выглядит спокойным и собранным, у отца нет причин что-либо заподозрить. Собравшись с мыслями, он выдаёт заранее подготовленную ложь. — Я был в университетской библиотеке, работал над проектом, который нужно сдать через два месяца. По сути, это даже не совсем ложь, а полуправда. Он действительно работал над этим проектом, так что если Хуайцзуй вдруг решит проверить задания по его курсу, учебный план подтвердит его слова. Всё равно неприятно обманывать отца, но сейчас не до самокопания — ему нужно поскорее скрыться, пока тот не заметил румянец на его щеках: оправдания для этого он не заготовил. Когда он наконец оказывается в своей комнате, в безопасности от дальнейших расспросов, раздаётся сигнал сообщения на телефоне. Ему не хочется проверять, что там написано: он боится, что это Сюэ Мэн его отчитывает. Набравшись смелости и прочитав сообщение, он обнаруживает, что это действительно Сюэ Мэн — но извиняется перед ним. Более того, друг буквально умоляет! Просит простить его брата и обещает: «Я прослежу, чтобы эта тупая псина больше тебя не доставала, пожалуйста, не прекращай приходить ко мне в гости». Сказать, что Ваньнин удивлён таким поворотом событий, — ничего не сказать. Однако он не из тех, кто отказывается от подарков судьбы, поэтому просто отвечает, что извинения не нужны и что он с радостью продолжит работать вместе, как раньше. И только отправив сообщение, он осознаёт: походы к Сюэ Мэну домой почти наверняка означают новые встречи с Мо Жанем. И он не уверен, что готов к этому. *** После этого всё возвращается в нормальное русло. На следующий день, увидевшись в аудитории, Сюэ Мэн снова извиняется. Похоже, ему действительно стыдно, хотя на самом деле именно Чу Ваньнин тогда перегнул палку. Как бы то ни было, теперь, когда он уверен, что не потерял друга, он чувствует себя спокойнее. Обстоятельства словно складываются в его пользу: в следующие несколько визитов к Сюэ Мэну они снова оказываются одни. И всё же Ваньнин замечает, что сосредоточиться ему труднее, чем обычно. Словно он всё время ждёт, что Мо Жань появится в любую секунду — и… и что? Снова назовёт его так? С какой стати вообще такому человеку обращать внимание на Ваньнина, не говоря уже о том, чтобы с ним разговаривать! В прошлый раз он просто поддразнивал его и, вероятно, уже давно о нём позабыл. И всё же Ваньнин говорит себе, что если они снова встретятся, он будет вежлив и постарается не создавать проблем. Однако похоже, что Сюэ Мэн после того неудачного случая старается избегать моментов, когда брат бывает дома. Это, судя по его словам, не так уж и сложно: Мо Жань проводит много времени вне дома с друзьями и возвращается в основном только поесть. Зато после той злополучной встречи кое-что изменилось: теперь Сюэ Мэн гораздо больше рассказывает (точнее, жалуется) на своего «гэ». Благодаря этому Ваньнин видит его более детскую сторону, совершенно не похожую на то, каким он бывает в университете. В конце концов друг даже рассказывает ему, что Мо Жань приёмный. Ваньнин не удивлён: если не разница во внешности, то уж разные фамилии точно должны были всё прояснить. О других членах семьи Сюэ Мэна они не говорят, и к лучшему. Более того, именно Чу Ваньнин старается каждый раз увести разговор в другое русло, когда речь заходит о семье (в последнее время он предпочитает не думать об отце — по крайней мере вне дома). И всё же благодаря тирадам Сюэ Мэна Ваньнин узнаёт о Мо Жане довольно много. Хотя он и не уверен, можно ли считать мнение друга полностью беспристрастным, создаётся впечатление, что тот выучил наизусть все недостатки брата и рассортировал их по степени раздражительности. Несмотря на это, когда Чу Ваньнин встречает Мо Жаня в следующий раз, мгновенно забывает обо всех его предполагаемых «ужасных» качествах. Через неделю после их первой встречи, едва войдя в дом друга, Ваньнин слышит знакомый голос: — О, это ты! Рад снова тебя видеть, Чу Ваньнин, — говорит Мо Жань, нарочито отчётливо выговаривая каждую часть его имени, словно поддразнивая. Его выражение лица будто говорит: «Видишь? Я запомнил». Ваньнин ещё даже не успел снять обувь, а ему уже хочется сбежать. И всё же тихим голосом он неловко выдавливает: — Спасибо за гостеприимство. Мо Жань открывает рот, явно собираясь что-то ответить, но прежде чем он успевает это сделать, Сюэ Мэн раздражённо бросает: — Тебе что, заняться нечем, кроме как приставать к моему другу?! Если так продолжишь, он вообще перестанет со мной общаться! Эти слова по-настоящему ошеломляют Ваньнина: он и не подозревал, что их дружба так важна для Сюэ Мэна. Он думал, что если бы они вдруг перестали общаться, тот едва ли это заметил бы — у него ведь полно других друзей. Ваньнин всё ещё размышляет, как бы прояснить это недоразумение, объяснить, что он слишком дорожит временем, проведённым вместе, чтобы отказываться от него из-за такой мелочи, но Мо Жань отвечает первым: — Конечно, я бы этого не хотел. С твоим-то отвратительным характером, Мэн-Мэн, если Чу Ваньнин сбежит, ты больше никогда не найдёшь себе друзей. Пока Сюэ Мэн осыпает его проклятиями, Мо Жань надевает наушники и уходит на кухню, оставляя их вдвоём за столом в гостиной. Оставшаяся часть их занятия проходит без происшествий. По крайней мере, внешне. Чу Ваньнин не может удержаться: когда он уверен, что за ним не наблюдают, его взгляд сам собой снова и снова устремляется к Мо Жаню. Сегодня на нём майка без рукавов, идеально подчёркивающая подтянутые руки и широкие плечи. Волосы убраны с лица, губы чуть приподняты в спокойной полуулыбке. Он выглядит совершенно расслабленным, слушает оглушительно громкую музыку и готовит еду в таком количестве, будто собирается накормить целую армию. К тому моменту, когда они с Сюэ Мэном заканчивают работу над проектом, Мо Жань уже приготовил ужин, и всю комнату наполняет аппетитный аромат, от которого у Ваньнина текут слюнки. Он убирает вещи обратно в рюкзак, когда Сюэ Мэн спрашивает, не хочет ли он остаться на ужин. Услышав это, Мо Жань тут же поддерживает его: — Отличная идея! Я всё равно наготовил слишком много. Ему очень хочется остаться — правда, очень, — но он знает, что Хуайцзуй рассердится, если он вернётся слишком поздно. Поэтому ему ничего не остаётся, кроме как ответить: — Нет, спасибо. Отец ждёт меня дома к восьми. Он уверен, что два одинаково разочарованных выражения на лицах братьев — лишь плод его воображения. И всё же, сидя за ужином у себя дома, в тишине поедая пресную еду, приготовленную Хуайцзуем, он почти жалеет, что отказался от их предложения. *** В следующий раз Чу Ваньнин встречает Мо Жаня вовсе не у него дома. Последнюю неделю он не работал с Сюэ Мэном над проектом, потому что тот заболел. Из-за этого Ваньнин пребывал в довольно плохом настроении. Он вернулся к тем временам, когда был совершенно один — без кого-либо, с кем можно было бы поговорить (точнее, без кого-либо, кого можно было бы послушать, потому что, каким бы хорошим другом ни был Сюэ Мэн, хорошим слушателем он всё же не являлся). Во время лекций его отсутствие почти не заметно. Они оба прилежные студенты и не привыкли разговаривать на занятиях, предпочитая внимательно слушать и делать записи. По-настоящему невыносимыми оказываются два часа, отведённые на обед. Ваньнин и забыл, насколько мучительно есть в одиночестве за дальним столиком, в окружении людей, смеющихся и беседующих со своими друзьями, — осознавать, что ты полностью изолирован. Поэтому, не желая подвергать себя такой пытке, он решает заглянуть в булочную прямо возле университета. Купив неприлично много выпечки, он устраивается на одной из скамеек в близлежащем парке, чтобы поесть. Он всё ещё один, но по крайней мере со стороны это не так бросается в глаза. К тому же погода стоит на удивление хорошая, и это немного поднимает ему настроение. Он как раз доедает половину второй булочки, когда слышит резко замирающие перед ним шаги. А затем его окликает низкий, приятный голос — тот самый, что с каждым разом нравится ему всё сильнее. — Ваньнин, это ты? Что ты тут делаешь один? Выглядишь как брошенный котёнок. Ну что ж, к чёрту его решение быть вежливым. — Котёнок?! Да ты совсем бессовестный! — огрызается он. — И вообще-то, Чу Ваньнин, ты… да прекрати смеяться! — Ах, да ты и правда как котёнок: шипишь и царапаешься, когда злишься, — смеётся тот. — Но ты так и не ответил. Ты обедаешь? Увидев, что пакет в руках Ваньнина доверху набит сладостями, он удивлённо вскидывает брови и восклицает: — Только не говори, что ты собираешься есть только это! Столько сахара вредно. — Это не твоё дело, что я ем, — не скрывает раздражения Ваньнин. Он и сам знает, что это не самый здоровый обед, но он никогда так не питается — разок от случая к случаю ведь не повредит. Ему совсем не хочется слушать нотации от почти незнакомого человека: отцовских нравоучений ему и так хватает. Хуайцзуй одержим здоровым питанием, постоянно следит за тем, что Ваньнин ест и в каком количестве. Его до смерти утомили однообразные и безвкусные блюда, какими бы полезными они ни были. Поэтому в редкие моменты, когда он ест вне дома, он немного перебарщивает. Он ожидает, что Мо Жань обидится, развернётся и уйдёт, оставив его одного, но вместо этого с удивлением наблюдает, как тот садится рядом. — Да, ты прав. Я не хотел лезть не в своё дело. — А затем более мягким, почти уговаривающим тоном продолжает: — Просто, понимаешь… я привык готовить на двоих, но сегодня Мэн-Мэн пропустил обед, потому что ему всё ещё нехорошо. Так что у меня осталась лишняя порция, и, увидев тебя здесь, я подумал, может, ты захочешь попробовать. Не откажешься? Чу Ваньнин собирается сказать «нет» — правда собирается (в конце концов, не так уж много вещей способны отвлечь его от сладкого), — но когда Мо Жань снимает крышку с контейнера и открывает блюдо, достойное ресторанной подачи, у него выходит лишь смущённо кивнуть. Сделав первый кусочек, он не может удержаться от тихого, довольного урчания: он и не подозревал, что полезная еда может быть настолько вкусной. Настолько, что, когда Мо Жань снова использует бесстыдное прозвище, Ваньнин великодушно его прощает. — Ну как? Нравится, котёнок? — М-м. Сносно. — Затем добавляет: — А ты сам есть не будешь? — А, не беспокойся. Я уже поел на работе. Он так увлечён едой, что не задумывается над его словами — не замечает, что в контейнере была лишь одна порция и одна пара палочек. После этого они заводят непринуждённый разговор. Мо Жань рассказывает, что работает механиком в гараже неподалёку и иногда приходит в этот парк поесть, когда погода хорошая. В ответ Ваньнин говорит о проекте, над которым они с Сюэ Мэном работают: как продвигаются дела и что ещё нужно доработать. Постепенно разговор переходит к теме еды; он узнаёт, что Мо Жань обожает готовить и печь, что научился этому ещё в детстве и что, когда позволяет график, он готовит и для Сюэ Мэна. Ваньнину приходится признать, что кулинария — явно не его сильная сторона. Ему неловко говорить об этом, особенно вспоминая свои неудачные попытки, но это хотя бы заставляет Мо Жаня рассмеяться. — Ах, вот почему ты набрал столько выпечки вместо домашней еды, — говорит Мо Жань. — Значит, Ваньнин сладкоежка? — М-м. Но я почти никогда не ем сладости. — И, прежде чем успевает себя остановить, добавляет: — Только когда отец не видит. Осознав, что он сказал, Ваньнин широко раскрывает глаза. Он не собирался произносить последнюю фразу вслух — она просто сорвалась с языка. Теперь Мо Жань знает, что он делает что-то «неправильное», и Ваньнин боится, что тот начнёт его отчитывать. Поэтому он упрямо смотрит вперёд, избегая взгляда. Если бы он всё-таки посмотрел, то заметил бы короткую, тревожную тень, промелькнувшую на обычно весёлом лице Мо Жаня. Вскоре после этого они расходятся: Чу Ваньнин возвращается на последнюю лекцию, а Мо Жань идёт домой проведать младшего брата. До конца дня отсутствие Сюэ Мэна уже не так тяготит Ваньнина — хотя он всё ещё хотел бы, чтобы друг был рядом, настроение у него заметно улучшилось. Будь то благодаря приятному разговору или тому, что он всё ещё чувствует сытость и удовлетворение после обеда, в груди остаётся тёплое, спокойное чувство, заставляющее его забыть прежние тревоги. *** На следующей неделе Сюэ Мэн возвращается на занятия, оправившись от простуды. Всё снова становится как прежде, и Чу Ваньнин вновь не одинок. Он так и не рассказывает Сюэ Мэну, что встречался с его братом — ему хочется сохранить эту маленькую встречу только для себя, бережно хранить её как воспоминание. Однако, похоже, Мо Жань всё-таки что-то сказал, потому что теперь каждые несколько дней Сюэ Мэн приходит в университет с двумя контейнерами еды, уверяя, что брат опять наготовил слишком много. И что ему остаётся, кроме как с благодарностью принимать эту еду? Было бы невежливо дать ей пропасть. И, конечно же, дело совсем не в том, что тёплое чувство в груди возвращается каждый раз, когда он пробует блюда, приготовленные с заботой специально для него. Мысль о том, что Мо Жань нашёл время позаботиться о том, чтобы он был сыт, хотя Ваньнин вовсе не его обязанность, заставляет его чувствовать себя важным и нужным. Однако вместе с этой нежной радостью приходит и пугающая мысль. Когда учебный проект будет завершён, у него больше не будет повода приходить к Сюэ Мэну — значит, он больше не увидит Мо Жаня? Но даже если так, сейчас об этом можно не беспокоиться: до сдачи проекта ещё как минимум месяц. Ваньнин будет наслаждаться этим столько, сколько сможет. В конце концов, он с самого начала знал, что это — это чувство заботы — не будет длиться вечно. Пока же он может притвориться, что всё это не только на время. Не идеально, но достаточно. *** Сегодня — предпоследняя встреча перед тем, как проект должен быть завершён. По крайней мере, если смотреть на расписание, которое они составили в начале задания. На деле же они закончили работу буквально только что, спустя всего двадцать минут. В последнее время всё шло необычайно хорошо: и он, и Сюэ Мэн были особенно замотивированы, так что им удалось справиться раньше срока. За исключением самого первого раза, каждый раз, когда Ваньнин бывал у них, Мо Жань и Сюэ Мэн уговаривали его остаться на ужин. Он, разумеется, всегда отказывался. Как бы ему ни хотелось остаться, он слишком хорошо помнил причину, по которой не может этого сделать — он знает, что Хуайцзуй уже подозревает, что что-то не так. Он очень осторожно избегал прямой лжи, ограничиваясь умолчаниями. Чем ближе его рассказ к истине, тем сложнее его опровергнуть. Значит, дело не в этом. Не могло вызвать подозрения и то, что он задерживался допоздна: он всегда возвращался домой до восьми вечера — своего комендантского часа. Это было нелегко: много раз он почти решался задержаться здесь ещё ненадолго, ведь живёт совсем рядом. Но каждый раз он всё-таки отказывался от этой мысли. Оставалось лишь одно, что могло его выдать, — в последние два месяца он был счастлив. Счастлив так, как никогда прежде, и как отец никогда его не видел. Ведь знание того, что есть люди, которым он нравится настолько, что они принимают его у себя дважды в неделю, готовят ему обеды и просят остаться подольше, наполняет его сердце таким счастьем, что оно, кажется, готово разорваться. Пусть даже это всего лишь на время — почему он не может позволить себе этого? Поэтому сегодня, когда его снова просят остаться, он соглашается. До ужина ещё рано, и они решают посмотреть фильм. Устроившись на большом диване внизу, братья тут же начинают препираться, выбирая, что смотреть. Всё начинается с возмущённых возгласов Сюэ Мэна вроде: «Гэ, мы же уже смотрели этот фильм в прошлый раз! И он вообще не такой уж хороший!» — на что Мо Жань с притворной обидой отвечает, что «фильм как раз отличный, даже лучше, а вот ты со своим вкусом Ваньнина усыпишь насмерть». «Наверное, это хорошо», — думает Чу Ваньнин, — «иметь кого-то, с кем можно вот так спорить, и знать, что даже во время ссоры о тебе всё равно будут заботиться». Даже ссора, в каком-то смысле, — это форма любви: она показывает, что тебе не всё равно, ведь ты не стал бы выходить из себя из-за человека, которого не считаешь важным. Чу Ваньнин никогда ни с кем по-настоящему не ссорился. Его отец никогда с ним не спорит, не повышает голос, не кричит. Наверное, потому что ему вообще редко бывает не всё равно, чтобы разозлиться. Если что-то его не устраивает, если Ваньнин делает что-то неправильно, он просто спокойно говорит ему прекратить — так, будто заранее уверен, что возражений не последует. И это правда: до сих пор Чу Ваньнин никогда не осмеливался идти против его воли. Несмотря на все свои недостатки, Хуайцзуй забрал его из приюта, где Ваньнин провёл первые годы жизни. Дал ему еду, крышу над головой и образование. За это Ваньнин всегда будет ему благодарен. Он всё ещё погружён в эти мысли, когда братья внезапно поворачиваются к нему. Он так задумался, что упустил нить разговора; к счастью, Мо Жань спасает его от неловкости. — Ваньнин у нас гость, так что ему и решать, что смотреть. — Он показывает ему два варианта и спрашивает: — Какой тебе больше нравится? — Я не знаю, — честно признаётся Ваньнин. — Я смотрел только документальные фильмы. И тут же чувствует, как заливается румянцем под ошеломлёнными взглядами обоих братьев. Становится только хуже, когда Сюэ Мэн удивлённо восклицает: — Правда?! Они же оба довольно известные! Дело не в том, что Ваньнин не хотел смотреть что-то другое — это ещё одно из правил Хуайцзуя. Он считает, что большинство фильмов наполнены насилием, ложью и непристойностями, и боится, что всё это может дать Ваньнину неправильные идеи; что, привыкнув к таким «варварствам», как он их называет, тот захочет повторить их в реальной жизни. Ваньнин придерживался документалок и образовательных программ, уверенный, что отец установил это правило из заботы, чтобы защитить его. Но теперь… теперь он уже не так уверен. Глядя на Сюэ Мэна и Мо Жаня — даже если они подвержены этим предполагаемым «развращающим» влияниям, — он видит, что они хорошие люди: они не жестокие и не испорченные. Значит, возможно, отец переоценил влияние таких фильмов… Неловкую тишину нарушает Мо Жань, мягко спрашивая: — Тогда… хочешь попробовать? Посмотреть что-нибудь другое? И перед полным надежды взглядом Ваньнину ничего не остаётся, кроме как кивнуть. Так они и оказываются за просмотром какого-то известного боевика, название которого Чу Ваньнин смутно припоминает по разговорам однокурсников. Он не уловил точного названия, но сейчас слишком увлечён сюжетом, чтобы спрашивать. История оказывается на удивление захватывающей и с хорошим посылом. Да, насилия в ней немало, но при этом оно явно показано как нечто, чему не следует подражать. Очень заметна тема дружбы, а музыка — пусть и не совсем в его вкусе — хорошо подходит к происходящему на экране. Что же до непристойностей, их там практически нет. Всё это так не похоже на то, что он обычно смотрит, и Ваньнин с удивлением понимает, что фильм его по-настоящему увлёк. Примерно через полчаса он вздрагивает, почувствовав, как чья-то рука ложится ему на плечо. Когда они усаживались на диван, Мо Жань предложил ему сесть посередине — иначе он будет весь фильм спорить с Сюэ Мэном. Тогда Ваньнин не видел причины отказываться, особенно когда сам убедился, как легко они начинают поддевать друг друга. Теперь же, ощущая тяжесть руки Мо Жаня, непринуждённо лежащей на плече, Ваньнин понимает, что ошибся. Когда он украдкой смотрит направо, Мо Жань наклоняется ближе и шепчет ему на ухо: — Не нужно так напрягаться, расслабься немного, котёнок. Ваньнину требуется мгновение, чтобы осознать сказанное: он слишком сосредоточен на щекочущем дыхании у своей кожи — и отчаянно надеется, что Мо Жань не заметил, как он вздрогнул. Но, оправившись от первого потрясения, он понимает, что тот прав: Ваньнин сидит на самом краю, словно стараясь занимать как можно меньше места, держась идеально прямо. Заметив, что Ваньнин всё ещё не может расслабиться, Мо Жань мягко притягивает его к себе. И если раньше он сидел напряжённо, то теперь замирает настолько, что едва решается дышать. Он пытается посмотреть в другую сторону, проверить, заметил ли это Сюэ Мэн, но тот полностью поглощён происходящим на экране. Мо Жань тоже снова смотрит фильм — так, будто для него в этом нет ничего необычного. И Чу Ваньнин считает это ужасно несправедливым: Мо Жань может спокойно смотреть телевизор, совершенно не смущаясь, тогда как в его голове творится полный хаос. Он прижимается к Мо Жаню. Он чувствует, каким твёрдым и тёплым кажется его тело. Теперь ему уже никак не успокоиться. Вероятно, заметив его напряжение, Мо Жань притягивает его ещё ближе и, не убирая руки, начинает успокаивающе водить ладонью по его ноге, там, где она теперь лежит. Жест явно призван помочь ему расслабиться, но, само собой, эффект оказывается прямо противоположным. Ваньнин никогда ещё не был так близко к другому человеку, никогда его не касались так интимно, с такой нежностью. Он отдал бы всё, чтобы жить в семье, где такие мимолётные прикосновения дарят свободно — без особого повода, просто чтобы быть ближе. Ему хочется навсегда остаться прижатым к боку Мо Жаня — чувствовать себя в безопасности, окружённым его сильными руками и знакомым запахом. Это трепетное чувство в груди — то, что люди испытывают по отношению к родителям? Чувствует ли он себя рядом с Мо Жанем в безопасности потому, что воспринимает его как старшего брата… или, может быть, как фигуру отца? Пока что он решает незаметно придвинуться ещё ближе, заставляя своё тело расслабиться. Так он и остаётся до конца фильма, отстраняясь лишь тогда, когда Сюэ Мэн наконец отвлекается от экрана. Он не хочет, чтобы друг увидел его таким, узнал, что он позволил обращаться с собой как с ребёнком. И хорошо, что Сюэ Мэн не слишком наблюдателен, потому что Ваньнин уверен: покрасневшие уши выдали бы его с головой. В тот вечер, уже у себя в комнате, он берёт телефон и ищет названия самых популярных фильмов последних лет. Как-нибудь он найдёт способ посмотреть их все — ведь они совсем не такие плохие, как отзывается о них отец. *** В последний день, который они назначили для завершения проекта, он снова оказывается в доме друга — хотя задание уже давно выполнено. Сначала он не видел причин приходить сегодня, не желая навязываться. Однако утром на занятиях Сюэ Мэн говорил так, словно его визит — дело само собой разумеющееся, не вызывающее у него ни малейших сомнений. И Чу Ваньнин пришёл, чувствуя необычайную лёгкость, какой не испытывал уже несколько дней. Уже почти время обеда, и, зная, что Мо Жань сегодня тоже будет дома, он искренне ждёт случая поесть втроём. Довольно рано, ещё в начале дружбы с Сюэ Мэном, он понял, что ему на самом деле нравится есть в компании. Сначала он думал, что ему будет неловко: он плохо умеет поддерживать разговор и ожидал долгих пауз и тягостной тишины. Но Ваньнин быстро уяснил, что говорить ему вовсе не обязательно — Сюэ Мэн способен (и охотно это делает) вести разговоры в одиночку, ему достаточно лишь минимальных знаков того, что его слушают. Для Чу Ваньнина это подходит идеально: он может просто кивать в ответ и наслаждаться обедом в компании. С Мо Жанем будет ещё проще — когда в разговоре участвуют братья, Ваньнину почти никогда не нужно вставлять своё слово. Ещё один плюс — Мо Жань великолепно готовит. Чу Ваньнин уже не раз пробовал его блюда, но между контейнерами с едой, которые Сюэ Мэн иногда приносит, и полноценным домашним обедом есть большая разница. Так что он уверен: этот приём пищи будет совсем не похож на те, что его обычно ждут дома с отцом. Его ожидания оправдываются. Стоит им войти в дом, как нос тут же улавливает многообещающий аромат. Кухонный стол уже ломится от блюд — вся поверхность заставлена так плотно, что скатерть почти не видна. Увидев их, Мо Жань оборачивается и спрашивает: — Этого хватит или приготовить ещё? Этого более чем достаточно — даже половины хватило бы с лихвой, и Сюэ Мэн без колебаний даёт брату это понять: — Ты, тупая псина, зачем нам ещё, если нас всего трое?! И так не надо было столько готовить! — Ну… — смущённо отвечает Мо Жань, — это первый раз, когда Ваньнин будет есть с нами, вот я и хотел убедиться, что ему здесь точно что-нибудь понравится. После этих слов Ваньнину трудно сохранить самообладание, и — хотя обычно ему тяжело выражать благодарность — на этот раз он, не колеблясь, тихо произносит: — Спасибо. Получив объяснение, даже Сюэ Мэн заметно успокаивается, ограничившись недовольным фырканьем, прежде чем сесть за стол. Вскоре все начинают есть, и разговор тут же оживляется. Как и предполагал Чу Ваньнин, много говорить ему не приходится — двух братьев вполне хватает, чтобы ни на секунду не стало скучно. И всё же они не исключают его из беседы: говорят только о темах, которые ему знакомы, а Мо Жань на протяжении всего обеда то и дело спрашивает его мнение. Сначала Ваньнин старается ограничиваться короткими репликами согласия, но чем дольше это продолжается, тем отчётливее он понимает, что ему хочется говорить с ними больше. И оба действительно его слушают — по-настоящему, словно им искренне важно то, что он говорит. Для него это совершенно новое чувство. Дома он не мог бы сказать ничего такого, чего его отец уже не знал бы; ничего, что считалось бы по-настоящему достойным обсуждения. Да и даже если бы было — за столом разговаривать ему запрещено. А вне дома его мнение редко хорошо принимают: из-за его резкости и прямолинейности всё, что он говорит, воспринимается как упрёк, а его смущение и краткие ответы кажутся окружающим признаком равнодушия. Но знать, что Сюэ Мэн — обычно такой сосредоточенный на себе — готов и даже рад его слушать; знать, что Мо Жань — старше и, несомненно, мудрее — побуждает его говорить больше… всё это даёт повод задуматься, что, возможно, для этих людей он важнее, чем думал раньше. Все эти проявления заботы кто-то другой, возможно, принял бы как должное, но для Ваньнина они означали целый мир. Даже то, что Мо Жань с самого начала подкладывает ему на тарелку всё новые порции, не остаётся незамеченным. Перед ним еды больше, чем он способен съесть, и всё же он не в силах отказаться от этого внимания, понимая, что так Мо Жань заботится о нём. Ваньнин настолько счастлив, что даже забывает посмотреть, что именно собирается съесть, машинально поднося палочки ко рту. Однако, едва почувствовав вкус, он тут же осознаёт свою ошибку. Если Хуайцзуй и использовал что-нибудь, чтобы сделать еду менее пресной, так это специи. Он никогда не перебарщивал, но быстро понял, что даже минимального количества Ваньнину оказывается слишком много. Какую бы приправу он ни добавлял, Ваньнин чувствовал её сразу и отказывался доедать блюдо. После этого неприятного открытия отец и вовсе перестал покупать специи. А сейчас то, что Ваньнин ест, определённо острое. Во рту словно пожар, и он уже чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы. Опустив взгляд на тарелку, он видит, насколько блюдо красное и пропитанное маслом — даже человеку с обычной переносимостью это показалось бы острым. Ему совсем не хочется это есть, и он даже не уверен, что сможет себя заставить, но выбора уже нет. Он не может выплюнуть еду так, чтобы этого никто не заметил, а оставлять её на тарелке было бы слишком невежливо — особенно зная, сколько сил Мо Жань вложил в готовку. И потому, с огромным трудом, он начинает жевать. А затем глотает. И тут же вскакивает со стула и бежит в ванную, успев лишь пробормотать быстрое «извините», прежде чем скрыться. Наверняка теперь они считают его странным — он так резко поднялся, что ударился коленом о стол, и убежал без всяких объяснений. Но сейчас он не может ни о чём думать, слишком сосредоточившись на том, чтобы смыть жжение во рту. Слёзы уже текут вовсю, но, слава богу, никто этого не видит. По крайней мере, он так думает — потому что проходит меньше минуты, и Мо Жань поспешно врывается в ванную, спрашивая, всё ли с ним в порядке (конечно же, ему «повезло» забыть запереть дверь). — Ваньнин, что случилось? Тебе плохо? За долю секунды он пытается выпрямиться над раковиной и вытереть слёзы. Глаза у него всё ещё красные, а щёки пылают (что всё чаще случается, когда Мо Жань рядом) — и от остроты, и от унижения. Мо Жаню требуется всего мгновение, чтобы понять, в чём дело. Теперь Ваньнин сидит на краю ванны, ожидая, что его осмеют или отругают за устроенную сцену. Но вместо этого Мо Жань опускается перед ним на колени и берёт его руки в свои — большие и тёплые. — Ох, котёнок, прости, я не знал, что ты не перенос… — наткнувшись на гневный взгляд Ваньнина, он тут же исправляется: — …я имею в виду, что тебе не нравится острое. Теперь Ваньнин чувствует себя ужасно глупо: он так бурно отреагировал и зря напугал Мо Жаня. И всё же тот по-прежнему так добр, по-прежнему не злится на него. Хотя виноват именно Ваньнин, а извиняется Мо Жань. Ваньнин не может заставить себя встретиться с его встревоженным взглядом, когда произносит: — Прости, что испортил ужин. Но Мо Жань не видит в этом его вины. Мягко положив ладони ему по обе стороны лица, он говорит: — Ваньнин, посмотри на меня. Ты ничего не испортил, и никто на тебя не сердится. — Поднимаясь, он добавляет с улыбкой: — Пойдём обратно, и ты расскажешь, какие блюда ты любишь, ладно? В следующий раз я приготовлю их все для тебя. И одной только мысли о том, что «следующий раз» будет, достаточно, чтобы он забыл обо всём своём смущении. Они возвращаются на кухню, и Мо Жань придумывает объяснение для Сюэ Мэна, сохраняя в тайне плохую переносимость специй Ваньнина. Так этот инцидент быстро забывается, и все трое спокойно продолжают трапезу. *** Распорядок, который у них сложился, теперь прочно вписался в расписание, и оправдание в виде проекта больше не требуется. Два раза в неделю они бывают у Сюэ Мэна: вместе едят, смотрят фильмы или просто болтают. Мо Жань тоже почти всегда дома. Чу Ваньнин не понимает, почему человек настолько старше и взрослее, со своим кругом общения, вообще хочет проводить время с младшим братом и его угрюмым другом. И всё же теперь, когда он не на работе, Мо Жань почти всегда проводит время с ними. С его обаянием у него наверняка нет недостатка в общении, и тот факт, что он всё равно старается не обделять брата вниманием, лишь показывает, насколько он о нём заботится. Честно говоря, поначалу Чу Ваньнин отчаянно завидовал Сюэ Мэну. Каждый раз, видя, как Мо Жань его балует, сколько ему сходит с рук, Ваньнин чувствовал горечь и досаду. Ему тоже хотелось, чтобы его лелеяли и берегли. Но в последнее время ему думается, что братья действительно полагают, что его место рядом с ними. Не раз оба давали ему понять, что он всегда желанный гость. Вот, например, сегодня Сюэ Мэну нужно зайти к профессору, чтобы поговорить об оценках. Чтобы Ваньнин не тратил час впустую, Сюэ Мэн отдал ему ключ от дома, чтобы тот мог подождать его там — по крайней мере, не в одиночестве. Мо Жань, скорее всего, уже дома, так что ключи и не понадобились бы, но Сюэ Мэн заранее предупредил, что вернётся позже. Поэтому, возможно, Мо Жань решит задержаться где-нибудь подольше — вполне естественно, что он тоже захочет провести время с друзьями. Хоть Сюэ Мэн и написал ему, что Ваньнин придёт, как обычно, но если Мо Жань и правда не дома, неизвестно, когда он прочитает сообщение. Поэтому Чу Ваньнин решает не звонить в дверь, а открыть её ключом. Даже если Мо Жань дома, нет смысла его отвлекать, когда Ваньнин может войти сам, никого не беспокоя. Однако это оказывается фатальной ошибкой. Да, так Мо Жаню не приходится прерываться, чтобы открыть дверь, но при этом он не в курсе, что сейчас кто-то войдёт. И это не было бы так ужасно, если бы Ваньнин не застал Мо Жаня целующимся с девушкой, прижатой к кухонной стойке. Они замечают его не сразу, а он так ошеломлён, что не может пошевелиться. Ваньнин стоит, уставившись на пару, даже когда разум кричит ему отвернуться. Было очевидно, что они не собираются останавливаться: хотя ни один не раздет полностью, оба выглядят растрёпанно, а на Мо Жане и вовсе нет рубашки. Чу Ваньнин не понимает, почему увиденное ощущается так, словно у него вырвали сердце из груди. Может, это просто шок — он никогда раньше не видел, чтобы люди целовались так страстно. Но что-то подсказывает ему, что дело не только в этом. Он не просто удивлён — ему больно, по-настоящему больно, хотя по сути ему должно быть всё равно. Широко раскрытые глаза наполняются слезами, тело слабеет, словно обмякая. Когда ключи в руке с тихим звоном падают на пол, пара наконец замечает его присутствие. Они тут же отскакивают друг от друга, оставаясь на расстоянии шага. Впрочем, теперь уже не важно — он уже всё увидел. Последнее, что он замечает перед тем, как выбежать из дома, — виноватый взгляд Мо Жаня. Эхом в ушах отдаётся крик: — Ваньнин, подожди! Он быстро пишет Сюэ Мэну, что сегодня не сможет с ним встретиться, придумывая наспех слабое оправдание, надеясь, что его не раскусят. По дороге домой он больше не сдерживает слёз. Стыдно осознавать, что прохожие могут увидеть его в таком состоянии, но он больше не в силах сдержаться. Он снова и снова думает о том, какой красивой была та девушка и как Мо Жань прижимался к ней. Ничего удивительного, что у Мо Жаня есть девушка. Он красив, высок, крепко сложён; более того — он невероятно добр, всегда умеет поднять настроение своей светлой улыбкой и поддразнивающими словами. Так почему он должен быть один? И почему Ваньнина это так задевает? Мо Жань — вместе с братом — единственный человек, который когда-либо давал ему почувствовать, что он кому-то принадлежит, что он тоже часть их маленькой семьи. Может, это всего лишь ревность из-за того, что теперь Мо Жань будет проводить с ним меньше времени? Может, его просто раздражает необходимость делить заботу, которая раньше предназначалась только ему и Сюэ Мэну? Наверное, так оно и есть — он убеждает себя в этом (хотя не может не отметить, что если бы он застал целующимся Сюэ Мэна, его бы это не задело так сильно). Когда он приходит домой, он уже откровенно рыдает. Даже перед отцом — стоящим посреди комнаты, вероятно, только что вернувшимся — он не может остановить слёзы. Он быстро проскальзывает мимо него, игнорируя оклики и вопросы о том, что случилось. Сейчас он хочет только одного — запереться в своей комнате и лечь спать, надеясь, что завтра ему станет лучше. Лишь оказавшись под одеялом, он осознаёт, что это первый раз в жизни, когда он сознательно проигнорировал отца. *** Если он думал, что сон поможет почувствовать себя лучше, то он глубоко ошибался. Всю ночь ему снилось увиденное накануне. Что Мо Жань больше с ним не разговаривает, когда он приходит в гости, слишком занятый той девушкой. Во сне даже Сюэ Мэн злился на него, что он так внезапно убежал, ничего не объяснив. В реальности же Сюэ Мэн ни о чём не подозревал и просто ответил на вчерашнее сообщение, спросив, будет ли Ваньнин сегодня в университете. Чу Ваньнин хотел бы сказать «нет», остаться дома, пока его отвратительное настроение не утихнет и он не разберётся в своих чувствах. Но это невозможно — в первую очередь потому, нет ни одной причины, по которой отец согласился бы с этим. И тут он вспоминает: вчера Хуайцзуй видел, как он в слезах убежал в свою комнату, так и не выйдя даже к ужину. После того как проект, над которым он работал с Сюэ Мэном, был завершён, Ваньнину понадобилась новая правдоподобная причина, чтобы возвращаться домой поздно каждую неделю. Он сказал, что после работы над проектом понял, что занятия в библиотеке помогают ему лучше сосредоточиться, и поэтому решил заходить туда два раза в неделю. Отец, кажется, поверил. Но теперь прикрытие раскрыто — Ваньнину ни за что не объяснить, почему поход в библиотеку закончился слезами. Как он и предполагал, отец вовсе не был рад узнать, что ему лгали уже несколько месяцев. Он по-прежнему не повышал голос, на его лице лишь отразилось то разочарование, которое неизменно возникало, когда Ваньнин делал что-то не так. Но на этот раз оно подействовало не так, как обычно. Вместо вины Ваньнин чувствует раздражение. Почему он не может общаться, с кем хочет? Какое имеет значение, что его друг не из «достойной» семьи, что его брат — всего лишь механик, а не уважаемый профессор? Какая разница, что он не особо выдающийся, если он хороший и надёжный человек? Чу Ваньнину уже девятнадцать, он взрослый. Пусть у него не так много опыта, но уж друзей-то выбрать он способен. Однако пока он живёт здесь, под одной крышей с отцом, ему остаётся лишь подчиняться. И в этот раз требования как раз совпадают с его собственными желаниями. *** Чу Ваньнин теперь практически заперт дома. По новому правилу отца он может выходить только на занятия и обязан возвращаться сразу же после их окончания. Его это вполне устраивает: после вчерашнего инцидента ему совсем не хочется снова куда-то идти — особенно к Сюэ Мэну домой, где пришлось бы столкнуться с Мо Жанем. Тяжело возвращаться к такой одинокой жизни после того, как он только начал привыкать к тому, что у него есть друзья. Ещё труднее придумать объяснение, в которое Сюэ Мэн поверит. В итоге ему это удаётся лишь потому, что друг не любит допытываться. Они по-прежнему вместе ходят на лекции и болтают во время обеда, как обычно. Но всё уже не так, как прежде. Самое тяжёлое — это, определённо, невозможность видеть Мо Жаня. Да, он и сам считал, что встречаться с ним было бы неразумно, но он не ожидал, что отсутствие Мо Жаня в его жизни будет столь болезненно. Хуже того, сны о нём стали сниться ещё чаще. И они сильно изменились. В этих снах Мо Жань больше не злился на него и не избегал ради своей девушки. Да и вовсе её не было больше. В этих снах он был тем, кого прижимало к кухонной стойке сильное тело Мо Жаня. Это его целовали с неистовой страстью, по его телу скользили тёплые руки. Он держался за широкую грудь, чувствуя, как под ладонями перекатываются мышцы при каждом движении. Он видел ту солнечную улыбку с ямочками каждый раз, когда Мо Жань прерывался, чтобы с обожанием посмотреть на него. Он слышал, как Мо Жань зовёт его Ваньнином, котёнком. Это настоящая пытка — просыпаться и понимать, что всё было лишь сном, что он никогда не сможет этого ощутить. И ещё стыднее осознавать, что он хочет, чтобы это было реальностью, что он хотел этого с того момента, как впервые увидел Мо Жаня. Но так быть не должно — Мо Жань намного старше его и относится лишь как к брату. Он готовил для него, спрашивал, как прошёл день и над чем он работает; гладил его по волосам, обнимал — простые, непринуждённые жесты привязанности, но ничего большего в них никогда не было. Рядом с Мо Жанем Чу Ваньнин ощущает заботу и тепло — именно то, что он всегда надеялся почувствовать от отца. И если раньше он воспринимал Мо Жаня как родительскую фигуру, почему теперь ему снится, что тот целует его? Неужели его собственные чувства вовсе не такие чистые и невинные, как ему казалось? Но если бы Мо Жань узнал, в каком непристойном ключе он о нём думает, он бы наверняка испытал отвращение. *** Проходит месяц, и Чу Ваньнин окончательно устаёт от жизни взаперти. Он больше не чувствует, что принадлежит этому дому — возможно, он никогда и не принадлежал, просто понял это лишь сейчас. Он не знает, когда начал считать дом Сюэ Мэна и Мо Жаня своим, когда именно почувствовал себя частью их семьи. Но теперь он больше никогда не сможет туда вернуться. И всё же жить дальше с Хуайцзуйем он больше не хочет — это просто невыносимо. Поэтому, устав предаваться жалости к себе, он решает взять ситуацию в свои руки. Он поговорит с отцом и скажет, что хочет жить отдельно. У него есть кое-какие сбережения — немного, но достаточно для дешёвой квартиры. Среди студентов полно тех, кто ищет соседей, чтобы вместе снимать жильё от университета. Если он захочет остаться там, придётся найти работу, но это не проблема. Собравшись с решимостью, он пошёл к Хуайцзуйю и попросил разрешения. Он не ожидал, что будет легко; был готов днями и неделями доказывать свою правоту, объясняя, почему это разумно и выгодно. Но он не ожидал, что его просто прервут. Не ожидал, что отец посмотрит на него, как на сумасшедшего. Но именно так и происходит — Хуайцзуй бросает на него недовольный взгляд и спрашивает: — После всего, что я для тебя сделал, ты так легко хочешь меня бросить? А годы, которые я потратил, воспитывая тебя, жертвуя временем и средствами — ты правда готов поставить всё на кон ради каких-то «друзей»? И не помогает объяснение, что дело вовсе не в них, что Ваньнин просто хочет независимости, хочет научиться жить самостоятельно. С каждым его словом отец лишь всё больше раздражается. Иронично, но это самые сильные эмоции, которые он когда-либо демонстрировал Ваньнину. — Я так и знал, что общение с этими проходимцами навеет тебе дурные мысли, — зло бросает Хуайцзуй. — Ты не такой, как они, неужели ты этого не понимаешь? И что ты будешь делать, оказавшись на улице? Ты правда думаешь, что сможешь выжить сам? И только теперь Чу Ваньнин начинает осознавать, что то, что он принимал за осторожность — заботу о его безопасности, пусть и чрезмерную, — на самом деле могло быть лишь способом контроля. Если вспомнить, отец никогда не относился к нему как к человеку с собственными мыслями и чувствами. Он никогда не спрашивал его мнения — даже если его напрямую что-то касалось. Он всегда относился к нему как к продолжению самого себя, словно Ваньнин существовал лишь для того, чтобы исполнять его волю. Дошло до того, что Ваньнин перестал думать, правильно или неправильно то, чего он хочет; он лишь задавался вопросом, одобрит ли это его приёмный отец. Чаще всего Хуайцзую даже не требуется что-то говорить — Ваньнин инстинктивно понимает, как ему надо себя вести, и молча подчиняется. Поэтому на этот раз он решает сделать то, чего отец не сможет предугадать, — то, чего он точно не ожидает. Слишком взбешенный, чтобы слушать дальше, он хватает кошелёк и телефон и выбегает из дома. Он убегает, хотя знает, что отец за ним не последует. Хуайцзуй скорее всего считает, что он вернётся, когда остынет. Что это всего лишь детская истерика. Ведь Ваньнин никогда раньше ему не перечил. Но это не прихоть — он устал чувствовать себя зажатым и задыхающимся. Присутствие Хуайцзуя всегда давило, но было отстранённым. Он знал каждую мелочь о Ваньнине, и всё должно было происходить строго по его правилам. Даже если это делалось из лучших побуждений, теперь Ваньнин понимал, что такой контроль приносил больше вреда, чем пользы. Лишь увидев нормальную семью, он осознал изъяны в методах воспитания отца. Теперь ему ясно, что так быть не должно. Близится семь вечера, когда он наконец останавливается — и понимает, что идти ему некуда. Его побег был поспешным решением; он не жалеет о нём, но ему следовало всё продумать получше. Нужно было подождать, притвориться, что он согласен с отцом, а потом уйти тайком, захватив одежду и вещи. Потому что теперь, сделав этот шаг, он не вернётся в тот дом. К счастью, кошелёк оказался под рукой, и он успел его схватить. По крайней мере, деньги у него есть, но толку от этого мало, если он не знает, где провести ночь. Бесцельно бродя, он оказывается в парке, где в начале года впервые встретил Мо Жаня. Сев на ту же скамейку, на которой сидел тогда, он начинает думать, что делать дальше. Перебирать варианты, размышлять, может ли он найти какой-нибудь отель или… Как и много месяцев назад, звук приближающихся шагов вырывает его из мыслей. Та же фигура появляется снова — как в тот день, как и каждый раз, когда Ваньнину нужна помощь. И снова первым говорит Мо Жань. — Котё… Ваньнин, что ты здесь делаешь так поздно? Он явно потрясён, увидев его здесь — и не без причины. Ваньнин, должно быть, выглядит ужасно: покрасневшие глаза, потерянный взгляд. Мо Жань же выглядит как всегда привлекательно, пусть и немного уставшим. Чу Ваньнин хотел бы раскрыть ему душу, рассказать всё, что произошло сегодня, но боится, что стоит ему открыть рот — и он расплачется. Присутствие Мо Жаня усиливает все его эмоции. Те чувства, которые он изо всех сил старается подавить, всегда вырываются наружу, стоит Мо Жаню оказаться рядом. Он всю жизнь пытался вести себя как взрослый — рационально и сдержанно, — но рядом с Мо Жанем ему хочется быть ребёнком. И, должно быть, это читается у него на лице, потому что Мо Жань говорит: — Почему бы тебе не пойти к нам домой? Поешь немного торта, который я вчера испёк, и расскажешь, что случилось. Как тебе? — Хорошо, — соглашается он после короткой паузы. — Отлично. Мэн-Мэн сегодня ночует у Мэй Ханьсюэ, так что будем только мы вдвоём. Ты не против? — …Ладно. Честно говоря, так даже лучше — он не хочет, чтобы друг видел его в таком состоянии. *** Он не помнит дороги. Не помнит, говорили ли они вообще о чём-нибудь. Единственное, что он понимает, — внезапно он снова дома с Мо Жанем. Снова дома, по которому так тосковал все эти недели. Мо Жань мягко направляет его к лестнице, усаживает на диван в гостиной и садится рядом. На мгновение кажется, что он вот-вот обнимет его, как делал обычно, когда Ваньнин переживал. Но в итоге он убирает руку. — Хочешь теперь рассказать, что случилось? На самом деле — нет. Но Мо Жань всегда каким-то образом точно понимает, что его тревожит, и умеет сделать так, чтобы стало легче. И пусть Ваньнин обычно ненавидит говорить о своих проблемах и чувствовать, что он кого-то обременяет, в этот раз он хочет попробовать. — Это из-за моего отца, — начинает он дрожащим голосом. — Я ушёл из дома. Потому что… потому что… Он не успевает договорить — его заключают в крепкие объятия, и  знакомый запах снова окутывает его. И плотина рушится. Он устал быть взрослым. Ему хочется лишь прижаться сильнее и выплакаться всласть. Хочется, чтобы Мо Жань держал его вот так и никогда не отпускал. Он тоже хочет, чтобы его утешали, как всех остальных. Отец долгие годы учил его подавлять эмоции, внушая, что так и должны поступать взрослые. Но Мо Жань другой: он никогда не говорил «потерпи», он всегда выслушивал, не обесценивая его переживаний. И Чу Ваньнин позволяет себе эту слабость. В объятиях Мо Жаня он начинает говорить. Сквозь всхлипы и тихие рыдания рассказывает обо всём, что произошло. О том, как Хуайцзуй всегда с ним обращался, о его невозможных правилах. О том, что он решил, что с него хватит, и что теперь из-за этого ему негде жить. Когда он заканчивает, рубашка Мо Жаня мокрая от слёз. Тот, однако, не обращает на это никакого внимания и ждёт, пока Ваньнин сам отстранится. В конце концов его отпускает, и Ваньнин чувствует, что снова владеет собой. С одной стороны, ему стало легче, что он разделил свои переживания с кем-то. С другой — ему страшно, что Мо Жань не одобрит его импульсивный поступок. Если бы тот сказал, что он перегнул палку, Ваньнин не выдержал бы этого. Но он ошибался. — Ну, — начинает Мо Жань, — мне было восемнадцать, когда родители Сюэ Мэна погибли. Они усыновили меня за девять лет до этого — и вдруг я остался с небольшими накоплениями, этим домом и плачущим семилетним ребёнком. Я никогда не заботился о детях, тем более о таком избалованном, как маленький Мэн-Мэн, так что я часто всё делал не так. Поэтому я не могу судить, кто хороший родитель, а кто нет. Но, Ваньнин, сегодня ты поступил правильно. Я горжусь тобой. Вытирая последние слёзы большим пальцем, он продолжает: — Это было очень смело. И теперь ты не один. Можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь, ладно? Это и твой дом тоже. И в груди снова возникает то самое чувство — то же, что появляется каждый раз, когда он пробует еду Мо Жаня, когда Сюэ Мэн слушает его с сияющими глазами, когда он здесь, с ними. Чувство, что его считают частью семьи. Мо Жань даже не ждёт ответа и продолжает тараторить, словно мысль о лишнем рте за столом совершенно не имеет значения, если Ваньнин в безопасности. — Правда, тебе придётся спать в моей комнате — я отдам тебе кровать, а сам лягу на раскладной диван, на обычном диване тесно. Нормально? И не переживай, что подумает Сюэ Мэн — в последнее время он и так почти живёт у близнецов. Наоборот, с тобой этот избалованный павлин будет бывать дома чаще! Он явно воодушевлён этой перспективой, и, честно говоря, Чу Ваньнин тоже хотел бы остаться здесь больше всего на свете. Это именно то, о чём он всегда мечтал. Идея замечательная, и он с радостью бы согласился, но есть одна проблема. — А твоя девушка не будет против? Ему больно это спрашивать, но он не может доставлять Мо Жаню ещё больше неудобств. Если им и правда придётся спать в одной комнате, его присутствие станет помехой. Как Мо Жань сможет проводить время с той девушкой, если он не сможет даже уединиться? — А… насчёт этого, — неловко начинает Мо Жань, — она вообще-то не моя девушка. И вообще, она сюда больше не придёт, обещаю! Значит ли это, что теперь Мо Жань сам ходит к ней? Боится, что их снова застанут? Ваньнин не хочет, чтобы Мо Жань менял свою жизнь ради него, и потому, вопреки своим настоящим желаниям, говорит: — Даже если я буду здесь, Мо Жань всё равно должен приглашать к себе кого хочет. Это же твой дом. Он не может скрыть горечь в голосе, но так будет лучше. Он не может быть эгоистом. — Нет, ты не так понял, котёнок, — Мо Жань тут же его успокаивает. — Я имел в виду, что больше с ней не встречаюсь. Я никого не буду приглашать, хорошо? Ага, конечно. — Тебе не нужно врать ради меня. Мне всё равно, что ты делаешь. — Тебе всё равно? Тогда Ваньнину не будет неприятно, если она снова придёт? — Делай что хочешь, — огрызается он. Его начинает раздражать — неужели Мо Жань не может просто принять это и закончить разговор?! — Раз так, — продолжает Мо Жань, — почему ты тогда в прошлый раз так быстро убежал? — Это..! Разве это не очевидно? Он не хотел видеть такое. Не хотел видеть, как человек, который ему нравится, счастлив с кем-то другим. Это было жестоко с его стороны, но в тот момент ему хотелось оттащить ту девушку подальше от его Мо Жаня. Но он не может сказать ему этого. Впрочем, Мо Жаню и не нужны слова, чтобы понять — он всегда читает его как открытую книгу. И потому он спрашивает: — Ваньнин разве совсем не ревновал? Конечно, ревновал! Но он отвечает: — Нет! — Ах, как жаль, — Мо Жань притворно вздыхает. — Я надеялся, что мой котёнок захочет оставить меня только себе… В его глазах появляется опасный блеск — тот самый, который означает, что сейчас он скажет что-то, от чего Ваньнину станет ещё стыднее. Приблизившись, он спрашивает: — Значит, я могу поцеловать кого-то другого? Почему он вообще спрашивает его об этом?! Ему правда так весело над ним издеваться? Устав от поддразнивания, он выпаливает: — Целуй кого хочешь! Но Мо Жаня это ничуть не останавливает. Наоборот, он прижимает его одной рукой к спинке дивана и хриплым голосом говорит: — Кого хочу? Значит, я могу поцеловать и тебя, котёнок? Его? — Не задавай таких бесстыдных вопросов! — М-м, это не «нет», Ваньнин. И правда не «нет». Это было бы слишком большой ложью. Даже если над ним просто смеются, он не может заставить себя отрицать свои чувства. Но Мо Жань больше не улыбается. Игривую ухмылку сменяет почти жадное выражение, взгляд становится напряжённым; он смотрит на Ваньнина так, словно ему жизненно важно услышать ответ. Неужели он серьёзно? Неужели он правда хочет его поцеловать? А что, если Ваньнин согласится, Мо Жань отстранится и скажет, что это была шутка? Он не может так рисковать. Не хочет пережить столь жестокий отказ. Поэтому, отвернув голову, он говорит: — Делай что хочешь. На мгновение ничего не происходит, и Чу Ваньнин уже смиряется, понимая, что выставил себя идиотом. А потом — легко, как пёрышко, — на его щеке оказывается невинный поцелуй. И это Мо Жань имел в виду под «поцеловать»?! Чу Ваньнин думал… он думал — в губы! Возмущённый, он поворачивается к нему, но не успевает и слова сказать, как Мо Жань целует его по-настоящему — наконец-то в губы. И этот поцелуй совсем не похож на предыдущий. В нём нет ни невинности, ни мягкости — он лихорадочный, почти отчаянный, словно Мо Жань пытается выразить миллион слов, все чувства, что копились целый год, через соприкосновение их губ. Ваньнин никогда никого не целовал и понятия не имеет, что делать, он лишь пытается повторять движения Мо Жаня. Того это, похоже, совершенно не смущает — он не смеётся над его неопытностью. Наоборот, запускает пальцы в его волосы, отстраняется лишь, чтобы вдохнуть, и тут же снова прижаться. — Золотце, ты такой вкусный, — шепчет он между поцелуями. — Ты не представляешь, как давно я хотел это сделать. Новое обращение застаёт Ваньнина врасплох, и у него вырывается смущённый звук. От этого взгляд Мо Жаня темнеет. — Теперь, когда ты здесь, я тебя больше никогда не отпущу, котёнок, — рычит он. — Тебе не придётся беспокоиться о том, где жить дальше. Просто оставайся со мной, хорошо? Навсегда. И пусть Чу Ваньнину приятно это слышать, ему всё-таки больше нравилось, когда его целовали. Он уже почти собирается возмутиться, как чувствует, что руки Мо Жаня начинают блуждать по его телу — ласкают щёки и медленно скользят под рубашку, прямо по пылающей коже. При этом Мо Жань ни на секунду не замолкает, осыпая его комплиментами и обещаниями. — К чёрту твоего отца, Ваньнин. Он тебе не нужен. Если он не понимает, какое ты сокровище, это его проблемы. Теперь у тебя есть я. Я буду так хорошо о тебе заботиться. От этих слов у него вырывается громкий жалобный стон. Он надеется, что Мо Жань решит, будто это из-за поцелуев или прикосновений. Но, разумеется, ему не везёт. Мо Жань тут же улавливает его слабость и спрашивает: — Ты этого хочешь? Скажи мне, котёнок. Просто скажи — и я сделаю всё. Похоже, Мо Жаню безумно нравится смущать его. Если он и так знает, чего тот хочет, почему просто не сделать это?! Но губы Мо Жаня уже прокладывают дорожку влажных поцелуев по его шее, и Ваньнину кажется, что сейчас он может честно признаться в самых сокровенных желаниях, не боясь осуждения. И он шепчет: — Я этого хочу. — Скажи как следует, — жестоко требует Мо Жань. — Иначе как я тебя пойму? Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал? — Я хочу… хочу тебя… А! — Хочешь меня…? Но говорить невозможно — Мо Жань не замедляется ни на секунду, явно намереваясь свести его с ума. Его пальцы медленно обводят круги вокруг сосков Ваньнина; он и не знал, что они настолько чувствительны. Он ощущает, как губы Мо Жаня изгибаются в улыбке — будто тот наслаждается каждой секундой его мучений. Как только появляется возможность вдохнуть, он торопливо выдыхает слова: — Позаботься обо мне, папочка! И всё замирает. Почему он сказал это? Назад пути нет. Теперь Мо Жань начнёт его презирать. Решит, что он чокнутый, и выставит за дверь. Почему он всё испортил? Просто… когда он понял, что, несмотря на то что считает Мо Жаня семьёй, он хочет его поцеловать, он попытался найти в интернете, что это значит и почему он так себя чувствует. Он хотел бы игнорировать неуместные сны, но они начали сниться почти каждую ночь. Он был растерян и хотел понять, что с ним не так, раз у него появляются такие мысли. Но то, что он нашёл в интернете, было чем-то… ну… непристойным. Может, он просто неправильно сформулировал вопрос…? Но ему всё равно нужно было посмотреть, чтобы понять, относится ли это к нему! Не то чтобы он действительно этого хотел, конечно. А потом, когда он осознал, что просто влюблён в Мо Жаня, он думал, что забудет об этой несуразице. Но теперь он выпалил это слово — и Мо Жань будет презирать его вечно. Без всякого предупреждения Мо Жань подхватывает его с дивана и закидывает себе на плечо. Он собирается его выгнать — прямо вот так, вышвырнуть? Ваньнин совсем этого не хочет! Пытаясь хоть как-то спасти ситуацию, он начинает: — Прости, Мо Жань, я… Но тот его игнорирует и идёт в сторону своей комнаты. Почему — в свою комнату? Ваньнин ещё больше теряется, когда его укладывают на спину на кровати Мо Жаня. Он хочет снова заговорить, спросить, что тот делает, но одного взгляда Мо Жаня достаточно, чтобы он замолчал. Привычный фиолетовый оттенок полностью утонул в расширенных зрачках. В этот момент он и правда чувствует себя маленьким котёнком перед бешеным псом. Даже голос Мо Жаня теперь совсем другой. От прежней мягкости и игривости не остаётся и следа — он говорит низко, почти хрипло: — Не волнуйся, котёнок, папочка сейчас о тебе позаботится. Ой. Ой. Наклоняясь над ним, Мо Жань продолжает: — Я обо всём позабочусь, тебе нужно только лежать и быть послушным. Сможешь сделать это для меня? На его робкий кивок Мо Жань рычит: — Словами, Ваньнин. — Да, папочка. — Хороший мальчик. И в этом есть странная ирония — это первый раз в жизни, когда ему говорят, что он «хороший». И он совсем об этом не жалеет. Он бы, наверное, рассмеялся (или скорее расплакался), но ситуация к этому не располагает. В любом случае, как только Мо Жань начинает снимать рубашку, его мозг окончательно отключается. К сожалению, у него почти нет времени рассмотреть его, потому что Мо Жань тут же принимается раздевать и его. Когда тёплая ладонь скользит по резинке белья, Ваньнин в отчаянии вскрикивает: — Нет! Мо Жань мгновенно замирает и, глядя на него, спрашивает: — Нет? Ты хочешь, чтобы я остановился? Но дело не в этом; конечно, он не хочет, чтобы тот останавливался! Просто… он уже возбуждён — с того самого момента, как Мо Жань начал его целовать, но тогда это было не так заметно. А сейчас, без штанов, всё прекрасно видно: как ткань белья натянулась, как на белой ткани расползается влажное пятно. Этот последний слой одежды — единственное, что защищает его от взгляда Мо Жаня. Он не хочет, чтобы тот увидел, как мало ему понадобилось, это… — …Это стыдно. — В этом нет ничего стыдного, золотце, — мягко отвечает Мо Жань. — Я хочу видеть тебя, видеть, как хорошо тебе со мной. Ты позволишь? — …Хорошо. Снимая с него последний слой одежды, он говорит: — Спасибо, котёнок. Оценивая его раскрасневшийся член, он проводит по нему пальцем от основания до самой головки. — Посмотри, какой ты красивый, золотце. Такой милый и миниатюрный. И правда — по сравнению с его рукой он кажется маленьким, словно Мо Жань мог бы полностью его накрыть. — Спорю, ты идеально поместишься у меня во рту, — продолжает он. Ваньнин почти не узнаёт собственный голос, когда тихо стонет. — В следующий раз, — усмехается Мо Жань. — Сейчас, думаю, я хочу тебя трахнуть. Ты этого хочешь? Хочешь член папочки? — Да, пожалуйста. Ему стыдно это признавать, но он действительно этого хочет. И на этот раз он не медлит со словами — и стон Мо Жаня в ответ того стоит. — Такой послушный. А теперь потерпи немного, хорошо? Мне нужно тебя подготовить. Сказав это, он тянется к тумбочке, достаёт бутылочку с прозрачной жидкостью и, устроившись снова над ним, открывает её, смазывая пальцы. Осторожно раздвинув ему ноги, он начинает медленно водить большим пальцем по чувствительному месту. — Ты когда-нибудь трогал себя здесь? — Нет! — возмущённо вырывается у него. Он трогал себя — нечасто, потому что это заставляло чувствовать себя грязным, — лишь иногда, когда уже не мог сдерживаться. Но никогда там. Он делал это только для разрядки, а не ради удовольствия; желать большего было бы слишком бесстыдно. — Нет? Ты никогда не ласкал себя, думая обо мне? Никогда не заполнял свою красивую дырочку, желая, чтобы внутри были мои пальцы? Ему следовало догадаться, что Мо Жаню наплевать на «приличия». И он сам ничем не лучше, раз так реагирует на эти пошлые слова. Хуже того — он не может остановить воображение. Впрочем, представлять больше не нужно, потому что Мо Жань наконец вводит первый палец. Сначала это странно. Его тело не привыкло к тому, чтобы внутри было что-то ещё; он совершенно нетронут. Даже один палец кажется огромным — он чувствует, как его растягивают. Но боли нет. Мо Жань двигается медленно, мягко, позволяя ему привыкнуть. Это ощущение не похоже ни на что из того, что он испытывал раньше. Те редкие разы, когда он мастурбировал, всё было механически, просто средством достижения цели. А это… это так хорошо. Так правильно. Словно его тело узнаёт прикосновения Мо Жаня, словно знает, что его пальцы должны быть внутри него. Даже когда пальцев становится два, три, тело не протестует, а расслабляется. Вскоре темп ускоряется, движения становятся глубже. Слёзы подступают к глазам — от ощущения трёх пальцев глубоко внутри. Мо Жань точно знает, как к нему прикасаться, как заставить его стонать, как находить самые чувствительные места. И когда ему кажется, что сильнее быть уже не может, он ошибается. Потому что пальцы Мо Жаня сгибаются именно так, как нужно, задевая точку, от которой всё тело вспыхивает. Глаза закатываются, и он кончает, пачкая себе живот. — Такой хороший, золотце, ты просто потрясающий. Мне даже не пришлось трогать твой миленький член, — смутно доносится до него голос Мо Жаня. — Ты в порядке? Готов ко мне? Ваньнин чувствует себя так, будто парит; тело расслаблено и вялое от удовольствия. Он списывает на это, что его «да» звучит куда более кокетливо, чем он хотел. — Отлично. Я заставлю тебя почувствовать себя по-настоящему хорошо, котёнок, — говорит Мо Жань, расстёгивая джинсы, а затем одним движением снимая и их, и бельё. Этого достаточно, чтобы Ваньнин пришёл в себя. Он видит, как член Мо Жаня вырывается наружу — красный, напряжённый, с выступившей влагой на кончике — и инстинктивно сжимает ноги. Он слишком большой. Это просто не сможет в него поместиться. — Что такое, золотце? — Мо Жань, он не войдёт, — жалобно стонет Ваньнин. — Конечно войдёт, — с усмешкой отвечает тот. — Я не сделаю тебе больно, котёнок; я так хорошо тебя подготовил, ты весь расслабленный и мокрый для меня. Он выравнивается. — Постарайся расслабиться, ладно? Если будет слишком, мы остановимся. Он доверяет Мо Жаню. Но когда тот начинает входить, Ваньнину кажется, что дальше просто невозможно. Что он порвётся. Однако спустя мгновение он убеждает себя, что сможет. Мо Жань так сказал — а Ваньнин хочет ему верить. — Уже почти? — спрашивает он с надеждой. — Золотце, я даже наполовину не вошёл, — смеётся Мо Жань. Что. Приподнявшись на локтях, он смотрит — и правда, внутри меньше половины. — Мо Жань, всё-таки не войдёт, — тревожно умоляет он. И как раз когда он собирается попросить остановиться, из него выбивает дыхание: одним движением Мо Жань входит полностью. Это совсем другое ощущение. Гораздо лучше, куда интенсивнее; словно Мо Жань достаёт до самых глубин его тела, словно полностью им владеет. Он чувствует себя по-настоящему заполненным. — Видишь, котёнок? Я же говорил, что войдёт, — тяжело произносит Мо Жань. — Говорил, что дам тебе свой член. — Спасибо, папочка. На миг ему кажется, что тот становится ещё больше от этих слов — или это просто воображение. Но думать уже некогда: Мо Жань почти полностью выходит и снова резко входит. Ритм совсем другой — грубый, сбивающий дыхание. И Мо Жань не замолкает ни на секунду, говоря самые грязные вещи. — Ты такой узкий, Ваньнин, в тебе так хорошо. Чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня. Тебе тоже приятно? Ваньнин слишком смущается, чтобы отвечать на такое, да и говорить связно он всё равно не способен. Мо Жань раз за разом попадает в простату, доводя его до безумия. О словах не может быть и речи. — Я мечтал взять тебя так с того самого дня, как увидел. Ты не представляешь, что ты со мной делаешь — что значит видеть тебя вот так, насаженным на мой член. Руки Ваньнина слабо обвивают шею Мо Жаня. — Я буду трахать тебя каждый день, всегда наполнять своим семенем. Я помечу тебя, чтобы все знали, что ты мой. Тебе это нравится, золотце? Хочешь, чтобы я держал тебя как свою игрушку? — Д-да! — Но ты заслуживаешь большего. Я буду тебя баловать, готовить всё, что ты любишь, стирать твою одежду, убирать за тобой. Я так хорошо о тебе позабочусь. Ваньнин уже на грани. Он кончил совсем недавно, но одной мысли о том, что Мо Жань внутри него, хватает, чтобы снова возбудиться. — Я буду любить тебя так, как ты заслуживаешь. Мой котёнок. Я так тебя люблю, Ваньнин. Этого достаточно. Его накрывает второй оргазм — сильнее прежнего. Последнее, что он чувствует, прежде чем отключиться, — как Мо Жань кончает в него и ложится рядом. *** Утром он почти уверен, что всё это было сном. Но, открыв глаза и увидев незнакомую комнату и большую кровать, он понимает: вчерашнее было реальностью. А когда он пытается встать, ноги подкашиваются, и в теле ясно ощущается лёгкая боль — так что нет, это точно был не сон. Вспоминая произошедшее, он отчётливо помнит, как потерял сознание уснул в объятиях Мо Жаня. Так почему же кровать пуста? Почему Мо Жаня нет рядом? Неужели он уже передумал? Но вчера он выглядел таким уверенным — он даже сказал, что лю… нра-нравится ему! Это не звучало как ложь, к тому же Мо Жань никогда бы его не обманул. Неужели Ваньнин оказался недостаточно хорош? Занервничав, Чу Ваньнин решает одеться и прямо спросить его. Однако, поискав, он понимает, что нигде не может найти свою одежду. Вчера его раздевал Мо Жань, и в спешке он просто бросил вещи на пол, не глядя куда. Сам Ваньнин тоже был слишком занят, чтобы обращать на это внимание. Не имея другого выхода, он решает надеть единственную вещь, которую видит в комнате, — рубашку Мо Жаня, в которой тот был вчера. Она ему слишком велика, почти до середины бёдер, но это не страшно. По крайней мере, так он более-менее прикрыт, учитывая, что на нём нет ни штанов, ни белья. Он слышит тихие звуки снизу и, спустившись, действительно находит Мо Жаня, суетящегося на кухне. Несмотря на то, что он стоит к нему спиной, Мо Жань всё равно слышит, как Ваньнин входит, и сразу же бодро приветствует его: — Доброе утро, золотце, как ты себя чувствуешь? Повернувшись к нему, он продолжает: — Завтрак почти готов! Надеюсь, тебе понра… о, котёнок, ты чертовски горяч в моей одежде! Я бы с радостью перегнул тебя через стол и снова наполнил. Но, пожалуй, попозже — давай сначала поедим, м? Так что нет — Мо Жань не передумал. Ограничившись лишь кратким разглядыванием, Мо Жань подводит его к кухонному столу, где они садятся и начинают есть приготовленные им блинчики. Всё ещё трудно поверить, что его чувства взаимны, но сидеть вот так вместе — видеть тёплый взгляд в глазах Мо Жаня, знать, что он обращён к нему и что одного его присутствия и совместного завтрака достаточно, чтобы вызвать такие эмоции, — это помогает поверить. Они не успевают доесть и половины, как слышат звон ключей в замке. Прежде чем успеть осознать происходящее и встать, входная дверь открывается, и внутрь, непринуждённо шагая, заходит Сюэ Мэн. Он даже не смотрит в их сторону, уже находясь в разгаре возмущённой тирады: — Гэ, клянусь, это был последний раз, когда я вообще разговариваю с Мэй Ханьсюэ! С обоими, если уж на то пошло, — говорит он, не поднимая головы, пока снимает обувь. Закончив, он продолжает жаловаться: — А младший из них — просто невыносим! Ты не поверишь, что он… Наконец он смотрит в сторону кухни и видит картину маслом: самодовольный Мо Жань; Чу Ваньнин, которому вообще не следовало быть здесь в такое время, сидящий рядом с его братом и одетый в одну рубашку (явно не в свою), совершенно не скрывающую обилие засосов на теле; румянец на его лице и рука Мо Жаня, покоящаяся на внутренней стороне его бедра — собственнически и интимно. На мгновение в комнате ни звука. В полной тишине слышно, как в голове Сюэ Мэна проворачиваются шестерёнки, видно, как в его глазах вспыхивает осознание. А затем он взвизгивает: — Ты, грязная псина, что ты сделал с моим другом?! Что ж, по крайней мере, им не нужно ломать голову над тем, как сообщить ему новости. *** После того как младший брат успокаивается (а Чу Ваньнин всё-таки надевает нормальную одежду), Мо Жань рассказывает всю историю, к счастью, опуская некоторые подробности. Ваньнин и не осознаёт, насколько ему было страшно увидеть реакцию друга, пока не слышит его мнение и не чувствует, как напряжение отпускает тело. — Хорошо, что ты сбежал, — фыркает Сюэ Мэн. — Здесь тебе будет с нами намного лучше! Ты и так уже был частью нашей семьи. Трогательная и тёплая атмосфера, возникшая после этих слов, мгновенно рушится, когда Мо Жань, не умевший вовремя закрыть рот, всё портит: — Ага, — соглашается он. — Мы идеальная семья! С этого момента я буду гэ для Мэн-Мэна и папочкой для Ваньнина. Само собой, после этого начинается полный хаос. И всё же, среди возмущённых криков Сюэ Мэна и весёлого смеха Мо Жаня, Чу Ваньнин не может не подумать, что старший был прав: они втроём действительно идеальная семья. Его семья.