Lucky for you, I got all these daddy issues (Тебе повезло, у меня куча отцовских комплексов)

У Мо Жаня проблема. Ну, если честно, проблем у Мо Жаня просто куча, но вот эта — целиком и полностью его вина. Ладно, так и быть, большинство его проблем — по его же вине, но сейчас речь не об этом! А если он позволит себе немного злорадства — а он точно позволит, — то вполне сможет заявить, что в случившемся отчасти виноват и Сюэ Мэн. Этот мелкий паршивец. Подумать только: Мо Жань растил его с тех пор, как тот ещё учился в начальной школе, тратил на него своё время и деньги, делал всё, чтобы тот был счастлив — и вот так он отплатил. Неблагодарный. Старший брат разочарован. Так что можно сказать, что в этой конкретной проблеме виноваты почти все. Почти — потому что если и есть здесь кто-то, кто уж точно ни при чём, так это Ваньнин. Хотя… возможно, именно Ваньнин и есть та самая проблема. Ну, или, по крайней мере, её часть. Но нет — тот определённо ни в чём не виноват! Его маленький котёнок безупречен во всём и лишён каких-либо недостатков. Даже когда он дуется из-за смущения или огрызается тем резким тоном, что кажется рассерженным шипящим котом, — даже тогда Чу Ваньнин идеален и достоин любви. К тому же он ровесник его младшего брата и, более того, его лучший друг. Если уж совсем душнить, то факт, что Мо Жань встречается с другом своего брата, можно счесть неправильным. Но для него самого это звучит как полная чушь. Ведь нет ничего плохого в любви к Ваньнину — потому что каждый раз, когда Мо Жань показывает, как сильно о нём заботится, у котёнка розовеют кончики ушей, а на лице появляется тот застенчивый взгляд, который ясно говорит: внимание ему безумно приятно, просто он слишком смущён, чтобы показать это открыто. А Мо Жань твёрдо убеждён: ничто из того, что радует Ваньнина, ничто, что делает его счастливым, не может быть неправильным. Впрочем, так он думал не всегда. *** Поначалу Ваньнин не произвёл на него особого впечатления. Он даже не видел его лично, знал о нём лишь со слов Сюэ Мэна. И, если уж совсем честно, узнав, что это друг Мэн-Мэна, он не возлагал на подростка больших надежд. И дело тут вовсе не в предвзятости — просто Мо Жань знает, что Сюэ Мэн относится к учёбе слишком серьёзно и… если уж позволено добавить — временами бывает откровенно нудным. Он говорит это со всей любовью старшего брата, так что это не считается оскорблением! Но Сюэ Мэн — из тех учеников, кто напоминает преподавателю, что тот забыл дать домашнее задание; из тех, кто пишет эссе на пять страниц, когда минимальный объём — полторы. Он ещё и ужасно командует всеми вокруг и держится с видом избалованного павлина. Так что да, с ним не всегда легко ладить. Хотя, по справедливости, он не так уж и плох. Просто родители, Сюэ, баловали его до невозможности, а Мо Жань — как бы он ни любил поддразнивать брата — ушёл от них недалеко. В итоге маленький Сюэ Мэн вырос милым отличником, отчаянно нуждающимся во внимании и одобрении (хотя Мо Жаню внимание и похвала тоже жизненно необходимы — но по совершенно другим причинам. К тому же он смешной, так что ему это прощается). Так или иначе, когда младший брат начал рассказывать ему о своём новом друге, Мо Жань решил, что Чу Ваньнин — просто ещё один заучка. Особенно после того, как узнал, что его оценки даже лучше, чем у самого Сюэ Мэна. Он вообразил себе маленького гения, разделяющего с Мэн-Мэном его перфекционизм и замкнутость. Первое впечатление было не из лучших. Не то чтобы он не обожал Сюэ Мэна, но, в конце концов, терпеть он готов лишь одного вредного зазнайку — и это его брат. И всё же, когда Мэн-Мэн попросил разрешения прийти Ваньнину к ним для совместной работы над проектом, Мо Жань не видел причин отказывать. Не станет же он устраивать скандал с подростком; если тот окажется действительно невыносим, можно просто уйти в другую комнату. К тому же, если он похож на Сюэ Мэна, то наверняка и головы не поднимет от учебников. Да, решил он, тот будет тихим и неприметным. Но в тот момент, когда он видит его впервые, Мо Жаня буквально сшибает с ног, насколько тот чертовски красив. А ведь Мо Жань видел немало красивых людей — в конце концов, когда смотрится в зеркало — и его это никогда особенно не волновало. Но красота Чу Ваньнина не сравнима ни с чем из того, что он видел раньше. Он красив не в привычном смысле этого слова — не «красавец» и не «миловидный», как принято считать. Но. У него изящные фениксовы глаза, которые вечно смотрят на всех с холодным вызовом, и невероятно милые розовые губы, так и норовящие надуться, когда его дразнят. Он маленький и худощавый, с безупречной, нетронутой кожей — и Мо Жаню хочется буквально съесть его. Хочется баловать и лелеять, пока тот не взмолится о пощаде; хочется дразнить, пока он не начнёт плакать и просить ещё. Так что — когда он приходит домой и впервые видит его, сидящего за столом и похожего на напуганного котёнка, готового расцарапать любого, кто подойдёт слишком близко, — Мо Жань просто не может удержаться и слегка его не поддеть. — Ты, должно быть, тот самый однокурсник, о котором мой брат всё время говорит — а-Нин. Ладно, так и быть, Сюэ Мэн никогда не называл его «а-Нином» или что-то в этом роде — и Мо Жань прекрасно знает, что его зовут Чу Ваньнин (в основном потому, что Мэн-Мэн не затыкается, говоря о нём). Но как Мо Жаня винить, если подросток будто создан, чтобы поддразнивать его до полного смущения? Ведь то, как он краснеет и заикается в ответ (и называет «наглецом», словно обиженная викторианская леди), выглядит настолько очаровательно. Тем не менее, Мо Жань не хочет, чтобы его брат потерял, возможно, единственного друга, так что он извиняется. Неискренне — и смех, скорее всего, это выдаёт, — но он хотя бы попытался. И всё же он не может не попытать удачу ещё немного. Мысль о том, что такое милое создание будет называть его «гэгэ», почти доводит его до возбуждения — он просто не мог упустить этот шанс. К тому же подросток явно не выглядит напуганным; скорее, он просто не знает, как реагировать на флирт. Очаровательно. Мо Жань всё же чувствует себя немного виноватым, когда Чу Ваньнин сбегает всего через пару минут. Мо Жань же просто пошутил и не ожидал, что ласковое прозвище вызовет такую бурную реакцию. А чувство вины лишь усиливается, когда Сюэ Мэн устраивает ему целую выволочку после того, как Ваньнин уходит домой. Нотации начинаются с чего-то вроде: «Ты, извращенец, перестань клеиться ко всем моим друзьям!» — и заканчиваются… ну, если честно, Мо Жань слушал только начало; чтобы уловить суть, не нужно терпеть целый час. К тому же даже это обвинение — чистая ложь: он никогда не заигрывал с друзьями брата. Просто Ши Мэй — слишком вежливый ребёнок, и похвала сама срывалась с языка. Он вовсе не флиртовал, он лишь надеялся, что тот станет хорошим примером для его паршивца-брата! А с братьями Мэй Ханьсюэ — и вовсе не его вина. Это младший Мэй начал заигрывать первым — и что Мо Жаню оставалось, кроме как ответить тем же? А потом он просто перепутал братьев, так что, возможно, заодно пофлиртовал и со старшим — кто знает! Но он по-прежнему уверен, что это не его вина, а Мэн-Мэн просто преувеличивает. И с Ваньнином он вёл себя точно так же, как всегда. Мо Жань никогда не воспринимает флирт всерьёз. Он ожидал вежливого отказа и смешка, как у Ши Мэя; может, кокетливого взгляда или шутливого (будто бы надеющегося) оскорбления, как у младшего или старшего Мэя. Но реакция, которую он получил, оказалась куда лучше. Ваньнин оказался новым, невероятно интересным объектом — и Мо Жань уже с нетерпением ждёт новой встречи. *** Прошла почти неделя, а он всё ещё думает о том, что произошло в тот день, и чувствует себя виноватым, что именно он стал причиной раннего ухода Ваньнина. Поэтому в знак перемирия на этот раз он решает приготовить ужин и пригласить его остаться. Он знает, что готовит превосходно, и обычно утруждает себя по-настоящему, только когда хочет кого-то впечатлить — или когда дело касается его несносного младшего брата. И хотя романтических намерений по отношению к Ваньнину у него и правда нет, он всё равно старается расположить его к себе. В конце концов, учитывая, насколько Сюэ Мэн им одержим, Ваньнин наверняка станет частым гостем в этом доме. Нельзя допустить, чтобы такой важный человек плохо о нём думал. Вот почему Мо Жань решает проявить мастерство в полной мере. Ну и что с того, что он немного переборщил с количеством блюд? Это лишь значит, что его извинения окажутся ещё убедительнее. Однако его удивляет, что Ваньнин не хочет оставаться и ужинать с ними. В этот раз он выглядел куда более расслабленным, да и на еду поглядывал явно голодным взглядом. Так почему же отказываться, если он очевидно хотел остаться? Может быть, дело не в том, что он не хочет, а в том, что не может. Если подумать, похоже на то. В конце концов, он сказал: «Отец ждёт меня дома к восьми». Восемь — это довольно рано, но, возможно, у него были какие-то другие планы. Так было бы логичнее. Что ж, Мо Жань немного разочарован, но поделать тут всё равно нечего. *** В следующий раз он встречает Ваньнина, убивая время до начала своей смены на работе. Он как раз подумывает зайти перекусить в ближайшем парке, когда замечает его. Ваньнин сидит один на скамейке, что-то жуёт и выглядит таким потерянным и милым. Он и правда похож на маленького котёнка — из тех, которых оставляют в картонной коробке на обочине дороги с криво написанной табличкой «возьмите меня» или «ищу новый дом». Мо Жань приютил бы его, не раздумывая. Забрал бы домой, укутал в тёплое одеяло и заботился о нём всю жизнь. Чем больше он об этом думает, тем сильнее убеждается, что Ваньнин был бы именно тем котом, который игнорирует тебя каждый раз, когда ты пытаешься его погладить, но тут же приходит искать внимания, стоит тебе перестать уделять его хотя бы на пару минут. Чопорный белый кот. А потом он вспоминает, что этот «котёнок» на самом деле девятнадцатилетний — взрослый человек со своей семьёй, и вряд ли он хотел бы, чтобы его кто-то «приютил». К тому же он лучший друг его брата (хотя, если честно, больше похоже на то, что Сюэ Мэн его боготворит и таскается за ним, как фанат). Так что, технически, он под запретом. Не то чтобы Мо Жаню вообще стоило об этом переживать — ведь, как он сам говорил совсем недавно, никаких романтических чувств к Ваньнину у него нет. Но глаза-то у него есть, а Ваньнин чертовски красив. Так что немного флирта никому не повредит, верно? Тем более сегодня Сюэ Мэна рядом нет, чтобы его отчитывать, а Мо Жань никогда не отличался умением сдерживать свои порывы. И всё же он старается держать себя в руках, старается быть вежливым. В конце концов, он помнит, как всё прошло в прошлый раз, так что более осторожный подход будет разумнее. Он всего лишь собирался спросить, почему Ваньнин сидит здесь один, и, если тот захочет, составить ему компанию. Ничего больше. Но вместо этого он выпаливает вслух то прозвище, которому вообще-то полагалось оставаться только у него в голове, сравнивая Ваньнина с брошенным котёнком. Ну, он пытался сдержаться — и не вышло. Это ведь не его вина, правда? Говорят, главное — намерение. Раз уж так получилось, Мо Жань даже не пытается подавить смех. Что, конечно же, только сильнее раздражает Ваньнина. Но даже когда тот злится, Мо Жань не может не находить его очаровательным: он такой взъерошенный и шипящий, но всё равно не может скрыть, как кончики ушей розовеют, а голос становится высоким, почти капризным. Всё веселье мгновенно исчезает, когда Мо Жань наконец замечает, чем именно его «котёнок» обедает. Он вовсе не фанат здорового питания. И при всей своей любви к готовке он искренне считает, что иногда нет ничего лучше жирного фастфуда — такого, от которого толстеешь, просто глядя на него. Так что он не из тех, кто читает нотации, что можно есть, а что нельзя. И всё же он уверен, что у всего есть предел, а обед из одного лишь пакета сладостей — это уже за гранью. Остаётся только надеяться, что это не входит у Ваньнина в привычку. Он не может полностью скрыть шок в голосе, когда спрашивает об этом, и, судя по всему, Ваньнин воспринимает его слова как упрёк. По холодному тону ясно, что он задел больную тему (честно говоря, это немного напоминает Мо Жаню нравоучительный голос учителей его школьных лет). Но он вовсе не хотел всерьёз расстроить Ваньнина, поэтому тут же сдаёт назад и извиняется за излишнее любопытство. И всё же он не может просто так закрыть глаза на то, что Ваньнин, похоже, изо всех сил старается заработать себе кариес. Поэтому Мо Жань делает то, что у него получается лучше всего: находит выход из ситуации (у него за плечами немалый опыт по улаживанию конфликтов, которых вполне можно было бы избежать, если бы он держал язык за зубами; к этому моменту он уже мог считаться профессионалом). Самым мягким тоном, на который только способен, он пытается уговорить Ваньнина взять ланчбокс. Разумеется, история про то, что он наготовил слишком много, — ложь чистой воды. Еда в контейнере предназначалась только для него самого и была тем самым обедом, который он как раз собирался съесть (тем самым, на приготовление которого ушёл почти час и которого он ждал с самого утра, как вышел из дома). Если всё получится, ему придётся остаться голодным до конца дня, пока он не вернётся домой. Зато он сможет увидеть, как Ваньнин ест нормальную, сытную еду — а значит, оно того стоит. Он знает, что Ваньнин, при всей своей застенчивости, не согласится сразу, но стоит ему открыть крышку и показать изысканно приготовленное блюдо, как он замечает, как у того расширяются глаза и на лице появляется восхищённое выражение. И в итоге Ваньнин всё-таки робко кивает и принимает еду. К счастью, его кулинарные навыки оказываются на высоте. Впрочем, Мо Жань в этом и не сомневался. Судя по всему, еда действительно очень вкусная, потому что в этот раз, когда он снова использует ласковое прозвище, Ваньнин не возражает и просто продолжает есть. Более того, он даже отвечает вслух! Что для Ваньнина, обычно довольно молчаливого, большая редкость — и тем более удивительно, учитывая, что это вовсе не оскорбление. Конечно, требовать комплиментов было бы уже слишком. — Сносно, — говорит его котёнок, набивая щёки, как маленький хомячок. Боже, какой же он вредный. Мо Жаню это ужасно нравится. Он совершенно точно не думает о том, как эти маленькие надутые губы могли бы обхватывать что-то ещё, когда Ваньнин своим обычным неловким тоном спрашивает, ел ли он сам. О, он переживает за него? Это так мило. Вообще-то Мо Жань никогда не встречал никого настолько очаровательного. Иногда даже трудно поверить, что Ваньнину уже девятнадцать — в нём есть что-то такое, из-за чего он выглядит куда младше. И дело не только в юном лице и хрупком телосложении, но и в его поведении. В том, что его глаза кажутся большими и влажными; в том, как он дуется и почти топает ногами, когда его дразнят; в том, как он не решается сделать даже пустяк без разрешения, словно ребёнок, ищущий одобрения родителей. Мо Жань видел его всего несколько раз, но уже необъяснимо тянется к нему. Он искренне не понимает, как можно смотреть на Ваньнина и не хотеть его баловать, не хотеть дать ему всё, что тот пожелает. Именно поэтому его немного удивляет, когда Чу Ваньнин упоминает, что отец не разрешает ему есть сладкое. В прошлый раз Ваньнин тоже говорил, что отец ждёт его дома к восьми. Тогда Мо Жань не придал этому значения, но чем больше он об этом думает, тем сильнее его это беспокоит. Возможно, дело в тоне, которым Ваньнин это говорит, — будто сам понимает, что здесь что-то не так, будто вовсе не собирался выдавать эту деталь. Мо Жань совсем не хочет лезть в чужие дела и обсуждать, как люди воспитывают своих детей, но разве такие правила не слишком строги для девятнадцатилетнего? Какой подросток в этом возрасте вынужден прятаться от родителей, чтобы просто поесть конфет? Вспоминая себя в том возрасте, он думает о том, сколько свободы у него было и как часто он возвращался домой далеко за полночь. Да, возможно, семья Сюэ была чересчур снисходительной (и ладно, возможно, он сам был тем ещё проблемным подростком), но даже правильный до занудства Сюэ Мэн постоянно гуляет с друзьями. Честно говоря, Мо Жань понятия не имеет, какую магию используют близнецы Мэй, чтобы сделать его брата менее занудным, но он просто рад, что это работает. И всё же он не хочет снова злить Ваньнина и рисковать, что тот убежит. Поэтому он решает оставить эту тему, и они быстро возвращаются к разговору. *** То, что он не хочет лезть в жизнь Ваньнина, вовсе не означает, что он не может сделать для него что-нибудь хорошее. Как только брат окончательно оправляется от простуды, Мо Жань решает, что с этого момента будет готовить два ланчбокса: один — для Сюэ Мэна, второй — для своего котёнка. Он и так готовит для брата, так что добавить ещё одну порцию не составит труда. К сожалению, делать это каждый день не получается — чаще всего рабочие смены не позволяют, — но когда у него есть возможность, он обязательно готовит сразу два обеда. Он не утруждает себя объяснениями Сюэ Мэну, с чем связаны эти перемены, да в этом и нет нужды. Если в чём-то они сходятся полностью, так это в том, что Ваньнин слишком хорош для этого мира и всегда заслуживает самого лучшего. Так что, даже если мелкий вредина и любопытствует, он не жалуется и, более того, искренне рад наконец видеть, как его друг ест что-то отличающееся от своей привычной пресной на вид еды. Ваньнин ни разу не говорит, понравились ли ему обеды, но когда Мо Жань в конце дня забирает контейнеры, он всегда видит одно и то же: ни крошки не осталось. Наконец-то его старания достаются тому, кто действительно их ценит! Его маленький Мэн-Мэн давно слишком избалован и теперь никогда не хвалит его еду. Мо Жань до сих пор помнит, каким тот был милым ребёнком: ел всё подряд, совсем не привередничал и говорил «Очень вкусно, гэ!» про любое блюдо, которое оказывалось у него на тарелке. Жаль, что он вырос таким изнеженным. Не раз Сюэ Мэн, этот любопытный мелкий негодник, ловит его на том, что Мо Жань мягко улыбается, глядя на пустой ланчбокс, и спрашивает, в чём дело. А точнее, говорит что-то вроде: — Чего ты так смотришь на грязную посуду, гэ, ты что, совсем отупел? В посудомойке ещё полно, если она тебе так нравится. Но Мо Жань, конечно, не может ничего объяснить — это тут же выльется в очередную тираду о том, что ему следует оставить Ваньнина в покое. Так что он позволяет брату думать, что тому вздумается. Разумеется, это означает, что на ближайшие несколько недель обязанность загружать посудомойку (которую раньше они делили) полностью ложится на него. Потому что: — Ты так на неё пялился, гэ. Разве я не делаю тебе одолжение? Вот же мелкий засранец. Твой гэгэ правда скучает по тому милому диди… Но даже так Мо Жаню всё равно. Если он может продолжать заботиться о своём котёнке, остальное не имеет значения. *** Он и сам не замечает, в какой момент начал называть его «своим» котёнком, как и того, что заботится о нём уже не потому, что тот друг его брата, а потому что просто чувствует необходимость это делать. Если бы он действительно задумался, то понял бы, как часто ловит себя на мыслях о Ваньнине — о том, как у него прошёл день, не ест ли он снова в одиночестве. Он не замечает и того, как естественно для него становится переживать о нём — не только о брате. Впрочем, если оглядываться назад, не факт, что осознание этих деталей его бы остановило. В конце концов, всякий раз, когда дело касается Ваньнина, здравый смысл Мо Жаня куда-то испаряется. И, возможно, на подсознательном уровне он уже давно чувствовал, что Ваньнин должен быть рядом с ним — принадлежать ему. *** Сегодня Мо Жань особенно счастлив. Чу Ваньнин и Сюэ Мэн официально завершили свой проект. Любимчики учителей, оба. Они умудрились закончить задание заранее — то, на что у кого угодно другого ушли бы месяцы непрерывной работы. И хотя он безумно гордится ими (пусть и не любит признавать это вслух, но он именно тот брат, который с восторгом расхваливает успехи своего диди), есть и ещё одна причина его хорошего настроения. С самого первого раза, как они с Сюэ Мэном предлагали, Ваньнин ни разу не соглашался задержаться у них дольше необходимого. Каждый раз он приходил, работал над проектом и тут же собирал сумку, как только всё было закончено. Но сегодня он согласился остаться ненадолго. Домой он всё равно уйдёт в привычное время, но, поскольку заняться больше нечем, соглашается посмотреть с ними фильм. Как только слово «да» — точнее, скорее неохотное «ладно», потому что Ваньнин никогда не соглашается ни на что так, будто не делает тебе одолжение, — слетает с его губ, у обоих братьев просыпается дух соперничества. По очень разным причинам — по крайней мере, Мо Жань на это надеется — они оба пытаются заслужить одобрение Ваньнина. Поэтому каждый из них хочет выбрать фильм, стараясь превзойти другого и найти то, что ему понравится. Однако, когда Ваньнин признаётся, что до этого видел только документальные фильмы, оба они оказываются в полном шоке. И, конечно же, Сюэ Мэн со своим неумением держать язык за зубами и полным отсутствием такта делает из этого целое событие. Да, фильмы, которые они выбрали, действительно культовые — из разряда «если не знаешь, значит, ты пещерный человек». Но очевидно, что Ваньнину неловко из-за этого признания, так что лучшее, что можно было сделать, — не раздувать драму и вести себя как обычно. Разумеется, этот вариант уже упущен. Так что спасать ситуацию приходится Мо Жаню. И первым делом — понять, действительно ли Ваньнин хочет смотреть «нормальный» фильм. В конце концов, главное сейчас — чтобы Ваньнину было комфортно и он хорошо провёл время. Если ради этого придётся смотреть документалку — значит, так тому и быть. К счастью, в этом нет необходимости. Хотя Ваньнин довольно легко соглашается на их выбор, он сидит на самом краю дивана, словно вот-вот упадёт. И да, честно говоря, предложение посадить Ваньнина посередине, а не рядом с Сюэ Мэном, было не совсем невинным. Но теперь, видя, насколько тот на самом деле нервничает, Мо Жаню приходится немного изменить свои планы. Изначально он собирался слегка поддразнить его — начать с невинных прикосновений и постепенно становиться всё более бесстыдным, просто чтобы посмотреть, в какой момент Ваньнин не выдержит и попросит его остановиться. По его расчётам, тот возмутился бы, сделал вид, что оскорблён, но всё равно не стал бы его останавливать. Он бы, скорее всего, замер с тем самым привычным затравленным выражением лица и позволил Мо Жаню делать с собой что угодно. Позволил бы ему изучать своё тело, выяснять, где именно нужно прикоснуться, чтобы он вздрагивал, — и всё это, стараясь сдерживать звуки, чтобы не привлечь внимание Сюэ Мэна (хотя брат всё равно вряд ли что-то заметил бы — Мо Жань мог поручиться за это). В конце концов, очевидно, что Ваньнин в каком-то смысле им заинтересован — или, по крайней мере, находит его привлекательным. С самой первой встречи взгляд его котёнка всегда возвращался к нему, задерживаясь всякий раз, когда Ваньнин думал, что Мо Жань этого не замечает. Конечно, он замечал — главным образом потому, что и сам постоянно смотрел на Ваньнина. И да, он обещал себе, что ничего не станет делать, что будет просто смотреть издалека и уважать тот факт, что Ваньнин — друг Сюэ Мэна. Но сделать это невероятно сложно, когда Ваньнин выглядит таким… готовым. И всё же Мо Жань напоминает себе, что сейчас Ваньнин явно не в своей тарелке — он постоянно ёрзает, дёргается, будто в любой момент готов сорваться с места, словно ожидая, что кто-то скажет ему, что ему здесь не место. А это уже совершенно недопустимо. Независимо от того, что чувствует Мо Жань, Ваньнин всегда желанный гость в их доме — как и любой друг Сюэ Мэна. Так что — даже если ему до безумия хочется прижать его к себе, усадить на колени и зацеловать до потери сознания — он решает сбавить обороты. Ну… хотя бы немного. — Не нужно так напрягаться, расслабься немного, котёнок, — говорит он, наклоняясь к его уху. Ладно, возможно, он нарочно использовал довольно двусмысленную фразу, но он правда всего лишь пытается его успокоить! Смотрите, они просто немного обнимаются — это абсолютно платонично! Неважно, что спустя какое-то время Ваньнин расслабляется и начинает прижиматься к нему, словно маленький котёнок, ищущий тепла. Это совершенно никак не влияет на Мо Жаня — он реагирует на происходящее как самый обычный человек. Но когда он наконец берёт себя в руки, то видит, что, хоть Ваньнин всё ещё отчаянно краснеет, он больше не выглядит таким напуганным. И, чувствуя, как тот лежит на нём, наконец спокойный, Мо Жань понимает: всё правильно. Именно этого им обоим и не хватало. Он пока не может сказать, до какой степени, но отрицать очевидное бессмысленно — он начал заботиться о Ваньнине. Он и его брат уже считают его частью своей маленькой семьи, и, что бы ни случилось, Ваньнин всегда сможет на них положиться. *** Через несколько дней Мо Жань снова обнаруживает себя сидящим на диване и смотрящим очередной фильм вместе с братом. На этот раз это был выбор Мэн-Мэна. Он настаивал особенно упорно, уверяя, что фильм только что вышел и все, кто его видел, говорят, что он просто потрясающий — что на самом деле означает, что его посоветовал один из братьев Мэй (или сразу оба). Фильм, разумеется, чертовски скучный. Весь этот спектакль уже давно стал привычной частью их жизни: близнецы обсуждают какой-нибудь свой странный фильм, Сюэ Мэн подслушивает и заставляет Мо Жаня смотреть его вместе с ним (и, как образцовый старший брат, тот всегда соглашается), потом им обоим становится скучно, но мелкий паразит всё равно отказывается это признавать — и в итоге они вынуждены досматривать всё до конца. Дело не в том, что фильмы плохие — просто они слишком философские и трудные для понимания. При всей своей кажущейся поверхностности близнецы (особенно младший) на деле обладают на редкость напыщенным изысканным вкусом, выбирая картины с вычурными сюжетами и непременно с каким-нибудь моральным посылом. Ну, либо они просто издеваются над Мэн-Мэном. Но, разумеется, младшего брата это не волнует: ему нужно доказать, что он не слишком глуп, чтобы понимать такие фильмы. — Ты представляешь, гэ?! Он сказал, что я всё равно ничего не пойму, даже если посмотрю его миллион раз! И да, Мо Жань вполне может в это поверить, учитывая, что обычно они смотрят боевики, не требующие особых размышлений. Ну, по крайней мере, на этот раз без субтитров. Как бы то ни было, факт остаётся фактом — ему смертельно скучно. Уже минут двадцать он пялится в телефон, и даже Сюэ Мэн, кажется, вот-вот уснёт. Не найдя себе занятия получше, Мо Жань начинает думать о Ваньнине (что случается всё чаще). Однако на этот раз мысли у него довольно серьёзные — есть кое-что, что его беспокоит, и он решается спросить брата. — Мэн-Мэн? — Я не выключу фильм! Я всё ещё смотрю, ясно?! — Что? Нет, не об этом, — отвечает он, хотя, признаться, было бы неплохо наконец прекратить эту пытку. — Я просто… Ваньнин когда-нибудь говорит о своём отце? Это наконец привлекает внимание брата: Сюэ Мэн перестаёт делать вид, будто следит за сюжетом, который он, без сомнения, давно упустил. Впрочем, ответить нормально он всё равно не может — это было бы слишком просто. — Его отец? А тебе-то что? — Да ничего, просто он мало говорил о своей семье, — врёт Мо Жань. — Ты знаешь, у него есть братья или сёстры? На самом деле он не хочет делиться своими подозрениями. Сюэ Мэн по-своему очень добрый и преданный, и если бы узнал, что с отцом его друга что-то не так, тут же попытался бы вмешаться и помочь. Однако Ваньнин, учитывая его характер, вряд ли это оценил бы. Сам факт того, что он ни разу не жаловался даже лучшему другу, означает либо то, что он не видит в этом проблемы (что Мо Жань считает маловероятным), либо что он просто не хочет, чтобы кто-то знал. Лучшее, что можно сделать, — поддерживать его, при этом излишне не навязываясь. — Нет, только отец, — наконец отвечает Сюэ Мэн. — Но да, он и правда редко о нём говорит… На какое-то время он задумывается, и Мо Жаню почти кажется, что тот снова «смотрит» фильм. Но, конечно, брат ни за что не упустит возможности его отчитать. — И вообще, это не твоё дело! Просто оставь Ваньнина в покое, ты, псина! — Мэн-Мэн, разве можно так разговаривать со своим гэгэ? — «Ты что, забыл, кто тут старший, мелкий нахал?», — думает Мо Жань, не озвучивая это вслух. — Не меняй тему! Хватит быть таким озабоченным кобелём, найди себе кого-нибудь другого, — кипятится Сюэ Мэн. — Ты всегда так… — Я никогда… — Но только не с Ваньнином, понял? — и когда Мо Жань поворачивается к нему, лицо брата становится серьёзным, а в голосе появляется тревога — он действительно беспокоится за своего друга. — Ваньнин другой, так что не надо с ним играть. Он не может вынести этот взгляд, поэтому говорит: — Я не буду. Обещаю. И на этот раз это не просто слова. Потому что знает: его лёгкий флирт и поддразнивания только ранят Ваньнина. Если он не настроен серьёзно, то именно Ваньнин пострадает. Он не может давать ему надежду, а потом сказать, что всё это было шуткой. Ведь так и есть, правда? Ваньнин просто очень привлекательный, и да, Мо Жаню он небезразличен, но не может же быть, чтобы он действительно что-то к нему чувствовал. Его просто тянет к нему, потому что Ваньнин явно проявляет интерес и его легко дразнить. Ничего романтического… ведь так? Поэтому он решает относиться к нему просто как к младшему брату. Он всё так же будет ласковым, будет рядом, когда нужна помощь, но прекратит флирт, двусмысленные фразы и случайные прикосновения. Он будет поддерживать его так, как это делает старший брат. Проследит, чтобы тот был счастлив и сыт, постарается показать, что ему не обязательно всё время прятать свои эмоции и делать вид, будто его ничто не задевает. Он уверен, что они с Сюэ Мэном смогут хорошо на него повлиять, помочь ему хоть немного пожить для себя; и он сам уже давно идеально вписался в их жизнь. Да, решает Мо Жань, по большому счёту ничего не изменится — они всё так же смогут проводить время вместе. От этой мысли ему становится по-настоящему легче. Потому что и правда кажется, будто им троим всегда было суждено быть вместе вот так. В конце концов, он ведь сам сказал: Ваньнин — часть семьи, несмотря ни на что. *** После этого быть просто старшим братом становится легко. Ну, почти. Он всё ещё не может перестать звать его котёнком, но это же нормально, правда? Просто милое прозвище, без всякого скрытого смысла — у него и для Сюэ Мэна есть своё. За исключением того, что он перестал флиртовать, всё осталось почти без изменений. Он по-прежнему заботится о Ваньнине, просто немного иначе. Всё так же может погладить его по голове, когда тот делает что-то хорошо — и тот каждый раз забавно морщит нос, будто ему не нравится, что с ним обращаются как с ребёнком (хотя Мо Жань прекрасно видит, как он вздрагивает и словно тянется к прикосновению). Он всё так же готовит ему обеды — заботиться о нём совершенно естественно: если оставить Ваньнина одного, он либо наестся сладкого до тошноты, либо вообще останется голодным, а так нельзя. И всё же Мо Жань замечает, что быть братом Сюэ Мэна и быть «братом» Чу Ваньнина — это совсем не одно и то же. Даже в детстве Сюэ Мэн никогда не стеснялся просить то, что ему нужно. Семья Сюэ всегда следила за тем, чтобы у него было всё, чего только может пожелать ребёнок, поэтому он не боялся просить, зная, что — если это не что-то совсем уж чрезмерное — ответ почти наверняка будет «да». Чу Ваньнин же, напротив, словно живёт с убеждением, что любая просьба доставит неудобство. Например, если ему холодно, он никогда не скажет об этом Мо Жаню — просто продолжит заниматься своими делами и будет изо всех сил скрывать дрожь. Сначала, когда они были знакомы не так близко, Мо Жань думал, что дело в гордости и нежелании признавать, что ему нужна помощь. Но со временем понял, что это скорее привычка — будто Ваньнин приучил себя не рассчитывать на других. И это по-настоящему разбивает Мо Жаню сердце. Поэтому он старается быть максимально внимательным к каждой потребности котёнка. Продумывает всё заранее, прежде чем что-то предложить, пытаясь понять, понравится ли это Ваньнину или нет, потому что знает: тот согласится на что угодно, лишь бы не доставлять неудобств. И Мо Жань может с уверенностью сказать, что неплохо научился его читать. Конечно, и он иногда ошибается. Вот, например, сегодня ему наконец удалось приготовить для Ваньнина полноценный ужин. Первые минут двадцать всё идёт отлично: они с Сюэ Мэном, как обычно, препираются, а на лице Ваньнина появляется его привычное выражение «мне нравится, но я никогда в этом не признаюсь». Мо Жаню даже удаётся немного разговорить его — Ваньнин рассказывает о себе и о своих проектах, и это настолько большой шаг, что у Мо Жаня едва не наворачиваются слёзы. Видеть, как его котёнок стал чувствовать себя с ними так свободно, невероятно приятно, и он по-настоящему им гордится. Впрочем, он старается этого не показывать, зная, что Ваньнин не оценит, если из этого делать событие. Пока Ваньнин говорит, а Сюэ Мэн смотрит на него так, будто тот повесил на небо звёзды, Мо Жань украдкой накладывает ему в тарелку всё, что только может. Ваньнин взял себе совсем немного, лишь с ближайших блюд, но Мо Жань готовил всё это именно для него, зная, что отец Ваньнина обычно больше заботится о питательной ценности еды, чем о вкусе. Поэтому он постарался приготовить самые разные блюда — от лёгких и освежающих до более насыщенных и острых. Он внимательно следит за выражением лица Ваньнина, пытаясь понять, что ему действительно нравится, — поэтому сразу замечает, что что-то не так. На долю секунды лицо Ваньнина дёргается, и Мо Жань почти уверен, что тот прикусил язык. Но уже в следующий миг Ваньнин резко вскакивает и спешит в ванную. Едва Сюэ Мэн успевает открыть рот, чтобы спросить, что случилось, Мо Жань уже на ногах и идёт за ним. Он находит Ваньнина, склонившегося над раковиной, с покрасневшим лицом и слезами. — Ваньнин, что случилось? Тебе плохо? — обеспокоенно спрашивает он. За долю секунды в его голове проносится тысяча вариантов. Еда испорчена? Он уверен, что ни один ингредиент не был плохим — он купил всё только вчера и проверил сроки годности как минимум четыре раза. Может, у Ваньнина на что-то аллергия? Он даже не подумал спросить. Но затем он замечает, что вода в раковине всё ещё течёт, а когда он вошёл, Ваньнин жадно пил из-под крана. Ох… проблема в остром? Господи, он должен был спросить, прежде чем класть это ему в тарелку. — Ох, котёнок, прости, я не знал, что ты не перенос… Ваньнин бросает на него гневный взгляд, и Мо Жань тут же исправляется: — …я имею в виду, что тебе не нравится острое. Он уже собирается продолжить извиняться и думает, как загладить вину, когда слышит, как Ваньнин виновато бормочет: — Прости, что испортил ужин. Прости, что испортил ужин. Он не злится на Мо Жаня за то, что тот навалил ему еды, даже не поинтересовавшись его вкусами, — он просто переживает, что испортил ужин. И Мо Жань понимает, что это не пустые слова. Ваньнин и правда сожалеет. Сожалеет и боится. Он видит, как тот слегка дрожит, как замыкается в себе, сжимаясь. Он никогда раньше не видел его таким. Обычно, несмотря на всю свою неуверенность, Ваньнин выглядит человеком с сильным характером — гордым, немного упрямым, вовсе не склонным к тихим извинениям. А сейчас он ведёт себя так, будто ждёт, что его отругают, будто боится, что Мо Жань рассердится из-за такой мелочи, как испорченный ужин. И это неправильно. Он не позволит ему так думать. Не позволит чувствовать вину за то, в чём он совершенно не виноват. Поэтому, обхватив его лицо ладонями, Мо Жань мягко успокаивает: — Ваньнин, посмотри на меня. Ты ничего не испортил, и никто на тебя не сердится. Выпрямившись, он улыбается: — Пойдём обратно, и ты расскажешь, какие блюда ты любишь, ладно? В следующий раз я приготовлю их все для тебя. То, как при этих словах загораются глаза Ваньнина, навсегда остаётся в его памяти. Это трогательно и одновременно немного грустно — насколько мало нужно, чтобы сделать его счастливым. И в тот момент Мо Жань клянётся себе: если ему суждено быть для него братом, он станет самым лучшим братом, о каком только можно мечтать. Потому что теперь он знает — ради того, чтобы ещё раз увидеть такое радостное выражение на лице своего котёнка, он готов на очень многое. Так что, в целом, быть просто старшим братом действительно легко. *** Но вот что действительно даётся ему нелегко — так это игнорировать собственное влечение к Чу Ваньнину. Трудно делать вид, будто тот по-прежнему не чертовски красив, будто при каждом взгляде на него Мо Жань не думает о том, как прижать его к ближайшей поверхности. А стоит увидеть его идеальную, молочно-белую кожу — и невозможно не представлять, как она выглядела бы, покрытая следами поцелуев; невозможно не думать о том, каким он был бы на вкус, какие звуки издавал бы, если бы Мо Жань целовал и кусал его так, как ему хочется. Он был бы таким сладким — Мо Жань в этом уверен. Слишком смущённым, чтобы стонать или открыто показывать удовольствие, но Мо Жаню хватило бы и сбившегося дыхания, тихого вздоха удовлетворения. И Ваньнин, разумеется, ничуть ему не помогает. Он словно постоянно тянется к Мо Жаню, всё время выпрашивая его внимание, даже не осознавая этого, и неизменно льнёт к каждому его прикосновению. Делать вид, будто его это не волнует, мучительно: видеть, как у котёнка расширяются зрачки от одной похвалы, как его взгляд блестит от простого «молодец». Если даже такие мелочи вызывают у него такую реакцию — что было бы, настояв Мо Жань на своём? Ему требуется немалая сила воли, чтобы не говорить, какой он хороший, как старается, как каждый раз справляется лучше. Потому что теперь Ваньнин рядом с ними выглядит таким расслабленным. Теперь, приходя в гости, он растягивается на диване, а не сидит на самом краешке; потому что, когда хочет воды, он просто идёт и наливает себе стакан, вместо того чтобы тоскливо поглядывать в сторону холодильника. Мо Жаню хочется хвалить его за это. Хочется сказать ему, какой он красивый. Две недели назад он совершил ошибку, купив сладости на троих, и до сих пор не может забыть образ Чу Ваньнина за мороженым. Эти аккуратные, по-котячьи осторожные движения языком, полуприкрытые от удовольствия глаза — всё это определённо заставило его почувствовать что-то. И дело вовсе не в том, что он всегда такой озабоченный. Просто Ваньнин идеален во всём. Каждый раз, когда Ваньнин собирает свои длинные волосы, открывая изящную шею, у Мо Жаня возникает неосознанное желание обхватить её руками, почувствовать, как она движется под его пальцами, как пульс трепещет под кожей. К чужим ушам он никогда не испытывал особого интереса, но то, как они краснеют, когда Ваньнин смущается, сводит его с ума. А уж как ему хочется поцеловать родинку за ухом — ту самую, о чувствительности которой он знает наверняка после того, как однажды случайно задел её и вызвал у котёнка сладкую дрожь. И о ногах Ваньнина лучше вообще не думать: Мо Жань уже не помнит, при каких обстоятельствах это случилось, но однажды он увидел его, свернувшегося на диване с поджатыми ногами — и с тех пор что-то в нём сломалось. Они такие маленькие и изящные, кожа белая, почти алебастровая, и лишь кончики пальцев нежно-розовые, как лепестки роз. Короче говоря, последние недели Мо Жань провёл в состоянии почти постоянного возбуждения (и, вопреки распространённому мнению, для него это совсем не норма). Дошло до того, что ему слишком часто приходилось извиняться и отлучаться, когда они проводили время с Ваньнином, — и это заметил даже Сюэ Мэн. Сюэ Мэн — печально известный своей наивностью, милый и невинный Мэн-Мэн — заметил, как странно он себя ведёт, и весьма недвусмысленно намекнул, что ему бы просто переспать с кем-нибудь и успокоиться. И Мо Жань, со всей своей глупостью, решил, что это может быть неплохой идеей. Вообще-то ему стоило бы знать, что советы брата ни к чему хорошему не приводят, но он искренне верил, что после хорошего секса сможет хоть немного взять себя в руки — ну, хотя бы на пару дней. Иллюзий о том, что он забудет Ваньнина, у него не было. Проблема заключалась в том, что Ваньнин стал приходить слишком часто — а значит, и Сюэ Мэн почти всегда был дома. Дом больше не принадлежал Мо Жаню одному, как раньше. И учитывая, что в последнее время решения он принимал не головой, а тем, что ниже пояса, он слегка просчитался. Когда брат предупредил, что сегодня задержится и вернётся домой позже обычного — вместе с Ваньнином, — Мо Жань решил, что это его шанс наконец решить проблему. У него есть несколько знакомых, к которым он обычно обращается в таких ситуациях. Чаще всего это либо Жун Цзю, либо Сун Цютун, но поскольку первый стал слишком докучливым, он выбирает вторую. Когда-то они с Сун Цютун недолго встречались, потом поняли, что как пара не работают, и решили просто иногда спать вместе. Это случается нечасто, но обоим удобно, поэтому такая договорённость держится уже несколько лет. Единственный минус — она соглашается встречаться только у него дома. Раньше это не было проблемой, но теперь, когда дом стал куда более оживлённым местом, ему приходится укладываться в жёсткие временные рамки. Впрочем, он уверен, что успеет выпроводить гостью до возвращения парней. Он так сосредоточен на том, чтобы всё прошло как можно быстрее (ну, не слишком быстро), что даже не смотрит в телефон. Он понимает свою ошибку лишь тогда, когда слышит звук упавших ключей, поднимает взгляд — и видит Чу Ваньнина. Тот выглядит так, словно его ударили. Будто он вот-вот расплачется. И Мо Жаня накрывает желание оттолкнуть Сун Цютун, упасть на колени и умолять о прощении. Он уверен — именно так чувствуют себя люди, пойманные на измене. Только разница в том, что до этого момента он даже не осознавал, насколько глубоки его чувства к Ваньнину. Теперь он знает наверняка: это не мимолётное желание и не поверхностная симпатия. Он любит Ваньнина. Любит по-настоящему. И сделал бы для него всё. И ещё он знает, что облажался по-полной. Он выныривает из мыслей, когда видит, как Ваньнин с раненым выражением убегает прочь. Он зовёт его, но бесполезно — тот исчезает прежде, чем он успевает хоть что-то объяснить. Мо Жань уже собирается броситься за ним, когда Сун Цютун хватает его за руку и мягко качает головой. На мгновение он и вовсе забыл о её существовании. Её сочувственный взгляд раздражает, хочется сорваться, оставить её здесь и бежать за своим Ваньнином. Но, вероятно, она права: сейчас не лучший момент для объяснений — Ваньнин слишком зол, чтобы его слушать. Лучше дать ему время успокоиться. К тому же сегодня он обошёлся с ней не слишком вежливо — едва дал снять обувь, прежде чем прижать к столешнице. Как бы ни было больно, ему стоит хотя бы остаться и извиниться. Он собирается так и сделать — но вместо этого просто падает на диван и смотрит в стену, думая, как заставить Ваньнина его простить. Он лишь краем уха слышит, как Сун Цютун фыркает, собирает вещи и уходит. Ему всё равно — он слишком занят тем, что корит себя за собственную тупость. Он любит подшучивать над Сюэ Мэном за его невнимательность, но сам ненамного лучше. Как он вообще мог думать, что это не любовь, если большую часть времени думает о Ваньнине? Если каждое утро просыпается с мыслью о том, что его котёнку хотелось бы поесть? Если начал держать пледы в каждой комнате, потому что знает, как легко тот мёрзнет? Как это могло быть просто влечение, если он заботится о Ваньнине не меньше, чем о собственном брате? Если каждый раз, когда Ваньнин упоминает Сюэ Мэна или кого-то ещё, его накрывает ревность, от которой хочется утащить его подальше и оставить только себе? Как он мог думать, что сможет и дальше быть «просто старшим братом», если дошёл до того, чтобы переспать с кем-то другим лишь бы перестать думать о нём хотя бы на пару часов? Если даже целуя такую красотку, как Сун Цютун, он хотел видеть перед собой другого — того, кто бурчит и возмущается, когда Мо Жань зовёт его ласково, гладит по голове или обнимает, но всё равно каждый раз возвращается за новым прикосновением; того, кто делает вид, будто холоден и отстранён, но втайне расцветает от похвалы и объятий. Теперь он ясно понимает: он обожает Чу Ваньнина так, что словами этого не выразить. Как иронично, что он осознал это лишь после того, как разрушил все свои шансы быть с ним. *** Следующие два дня проходят в хандре — другого слова тут просто не подобрать. Мэн-Мэн, как обычно, ничего не замечает. Ну, или почти ничего: он определённо видит, что с Ваньнином что-то не так, и ноет, что теперь видит его реже. Он также знает, что у Мо Жаня паршивое настроение, но просто игнорирует это, как всегда решив, что тот снова виноват сам. И ладно, он прав, но мог бы хотя бы притвориться заботливым, маленький демон. К счастью, ему и в голову не пришло, что это может быть связано между собой — Мо Жань даже думать не хочет о той лекции, которая бы за этим последовала. Но раз уж именно он всё испортил, значит, ему и исправлять. Он просто не знает как. Поэтому он делает то, что и всегда, когда ему нужна помощь: идёт к Е Ванси. Е Ванси — его коллега по автомастерской, но заодно и часть их дружеской компании. Она всего на год старше Мо Жаня, но заметно взрослее — из тех людей, у которых, кажется, жизнь всегда под контролем. Терпеливая, спокойная, надёжная — идеальный человек, к которому стоит идти за хорошим советом. Вообще-то она — типичная «мамочка» в их компании (или, скорее, единственная с нормально работающими мозгами). Все обращаются к ней, когда сталкиваются с проблемами, которые не могут решить сами. Мо Жань особенно — временами он откровенно этим злоупотребляет: у него есть привычка сваливать на неё все свои беды и надеяться, что она починит развалины, которыми является его личная жизнь. И чаще всего ей это удаётся — ему бы уже давно начать платить ей, ведь благодаря ей он, без преувеличений, сэкономил себе годы терапии. Впрочем, из-за этой его привычки у Е Ванси выработалась почти безошибочная интуиция: она мгновенно чувствует, когда Мо Жань собирается попросить об одолжении. Именно поэтому, стоит ему приблизиться, она едва заметно закатывает глаза. Но его этим не остановить — нужно нечто куда серьёзнее, чтобы он отступил. Поэтому он бесстыдно продолжает, делая вид, что не заметил, как она всем своим видом надеется, что он уйдёт. Это у них тоже привычно: Мо Жань знает, что в конце концов она сдастся. Её «материнский инстинкт» слишком силён, чтобы спокойно смотреть, как он принимает идиотские решения; рано или поздно она всё равно вмешается и поможет. Ему правда стоило бы ценить её больше. — Цзецзе, — начинает он с нахальной улыбкой. — Да, А-Жань? Она уже выглядит уставшей, но всё ещё готовой его выслушать. Пока что. — Можно спросить твоё мнение? — Конечно, — отвечает она, хотя по лицу ясно, что предпочла бы, чтобы он ушёл. Он делает вид, что ничего не замечает, и начинает говорить: — Ну, понимаешь… есть один человек, который мне очень нравится, и я хотел бы с ним серьёзно встречаться, но, кажется, я немного всё испортил. Сначала я просто подумал, что он чертовски привлекательный и хотел… кхм… — он запинается. — Я хотел его подразнить. Но чем больше времени я с ним проводил, тем яснее понимал, насколько он особенный. Сначала он говорил медленно, почти неуверенно, но теперь слова словно сами рвутся наружу. Он ускоряется, выдавая всё, что накопилось: — Мне хочется заставлять его улыбаться при любой возможности, хочется оставить его только себе. Иногда кажется, что я готов убить любого, кто слишком долго на него смотрит. Я знаю, что хочу просыпаться рядом с ним каждый день до конца жизни. — Это не похоже на проблему, — говорит Е Ванси с лёгким недоумением. — Ты просто не готов к серьёзным отношениям? — Да нет, совсем наоборот. Я бы хоть завтра на нём женился, если бы он захотел, — отвечает Мо Жань без тени сомнений. — Проблема в том, что он на шесть лет младше меня и он лучший друг Сюэ Мэна… — Мо Жань… — перебивает она возмущённым, но не удивлённым тоном. — И ещё он увидел меня, целующегося с Сун Цютун пару дней назад, так что сейчас он, наверное, очень на меня зол, — заканчивает он с улыбкой, хотя чувствует, что вот-вот расплачется. На это Е Ванси кривится. — Ну, для начала я бы сказала, что ему нужно дать время успокоиться. А потом, если ты почувствуешь, что есть шанс на взаимность, тебе стоит пойти и поговорить с ним. Рассказать всё с самого начала: что ты к нему чувствуешь, что хочешь серьёзных отношений. Объяснить причины своих поступков. По тому, как ты о нём говоришь, видно, что он тебе действительно дорог — тебе просто нужно показать ему, что ты искренен. Я уверена, всё получится. — Спасибо, цзецзе, ты лучшая! — Не за что, — улыбается она. — Но помни, это всего лишь то, как поступила бы я. Я не могу гарантировать, что всё обязательно сработает. — Ну, у тебя же всё неплохо вышло, когда именно ты застала Наньгун Сы за поцелуями с Сун Цютун. Теперь вы вместе — может, это счастливый знак. — …Ну да. Кажется, это всё-таки не стоило говорить вслух. Но поздно. — И ещё, — продолжает Е Ванси, — обязательно поговори и с братом, объясни ему ситуацию, хорошо? Ага, конечно. Ни за что. Мэн-Мэн узнает об этом только после того, как они помирятся, иначе тот постарается держать Мо Жаня подальше от своего друга. — А что касается возраста… тут я вряд ли смогу тебе помочь, у меня нет опыта отношений с кем-то настолько младше. — Как ты можешь так говорить, цзецзе? Я думал, раз ты встречаешься с Наньгун Сы, у которого умственное развитие пятилетки, ты точно что-то знаешь о свиданиях с младшими. — Мо Жань… А-Сы не настолько плох, — укоряет она его. Но по тону ясно, что по-настоящему она не злится. Пока. Хотя с такой скоростью ему бы уже пора сбавить обороты. — Да ладно, цзецзе, ты же знаешь, я шучу. Он вовсе не шутит — они оба это понимают, — но Е Ванси милостиво делает вид, что не заметила, и говорит: — Возвращайся к работе, А-Жань. Так он и поступает. Выслушав её совет, он впервые за эти дни чувствует, что надежда всё-таки есть. Теперь, когда у него появился чёткий план, как исправить ситуацию, настроение заметно улучшается. *** И, в общем-то, Мо Жань действительно собирается поступить так, как сказала Е Ванси. Правда собирается. Это звучит как самое рациональное решение проблемы — как, впрочем, и все её советы, — и, если честно, сейчас это его единственный шанс уговорить Ваньнина снова с ним поговорить. Поэтому он и правда выжидает некоторое время, прежде чем снова приблизиться к своему котёнку. Это мучительно, почти невыносимо, но ради него он готов терпеть. И только спустя несколько дней — когда тоска становится невыносимой он решает, что Ваньнин уже должен был успокоиться и пора наконец всё объяснить, — Мо Жань вдруг понимает, что у него попросту нет никакого способа с ним связаться. Ну да. Наверное, стоило осознать это раньше. Но тогда он ещё не думал так далеко вперёд. Или… думал, но как-то расплывчато, не вдаваясь в детали. В его голове снова и снова прокручивалась сцена их встречи. Он представлял, как сразит Ваньнина наповал своим романтическим признанием, а тот сразу же простит его, не в силах больше выдерживать разлуку. Ладно, возможно, это было чересчур оптимистично — особенно та часть, где в его воображении играла музыка, как в слащавой мелодраме. Как бы то ни было, он слишком увлёкся этой фантазией, чтобы заметить очевидное: ему придётся ждать, пока Ваньнин сделает первый шаг. А этого, чёрт возьми, не случится никогда. После того, что он увидел в прошлый раз, Ваньнин слишком упрям и горд, чтобы прийти к нему сам — не говоря уже о том, насколько он был потрясён, увидев, как Мо Жань целует кого-то другого. И разве Мо Жань может его за это винить? Как бы он сам отреагировал, если бы увидел какого-то парня, липнущего к его драгоценному золотцу, целующего его и трогающего так же, как он Сун Цютун? Одна лишь мысль об этом заставляет его вскипать от ярости. Никто не имеет права даже разговаривать с его котёнком — не то что прикасаться к нему. Если бы такое произошло, он точно не смог бы себя контролировать. Но что ему остаётся, кроме как терпеливо ждать? У него нет номера Ваньнина — раньше в этом просто не было нужды. Тот приходил к ним по два раза в неделю, и всё, что Мо Жань хотел ему сказать, он говорил лично. Теперь же, когда Ваньнин его избегает, они больше не видятся так часто, и этот вариант отпадает. Он пытается уговорить Сюэ Мэна дать ему номер Ваньнина, но и это оказывается бесполезно. — Ни за что! Ты только будешь его ещё больше доставать! — раздражённо отвечает тот. — И вообще, он сейчас очень занят. Ты что, не видишь, что он даже сюда больше не приходит? «Конечно, вижу, — думает Мо Жань. — Это ведь из-за меня». Но вслух он этого, разумеется, не скажет. И вот он оказывается в этом жалком положении. Он не из тех, кто будет сидеть сложа руки и смотреть, как любовь всей его жизни ускользает, но… что он может сделать? Пытаясь придумать, как поступить дальше, он всё чаще задерживается в том парке, где так давно встретил Ваньнина. Это место напоминает ему день, когда он увидел его — сидящего в одиночестве, жующего сладости, — и это воспоминание неизменно вызывает у него улыбку. То, что раньше было просто парком, где он иногда обедал, теперь стало его тихой гаванью, и он приходил сюда при любой возможности. Он вовсе не ищет Ваньнина — слишком уж маловероятно было бы встретить его здесь. Поэтому, когда он действительно видит Чу Ваньнина на той самой скамейке, ему почти кажется, что это мираж. На мгновение он так счастлив снова увидеть его перед собой, что не сразу замечает, насколько тот выглядит печальным и измождённым. Но присмотревшись, он видит, что глаза его котёнка покрасневшие и припухшие, словно он совсем недавно плакал. И тогда его сердце снова сжимается. Ведь он клялся себе, что сделает всё, чтобы Ваньнин был счастлив. Он без колебаний сделал бы что угодно, лишь бы ему стало лучше. Почти страшно осознавать, что он и правда готов на всё, лишь бы стереть эту печаль с лица своего золотца; что Ваньнину достаточно лишь сказать слово — и Мо Жань с радостью разберётся с тем, кто заставил его плакать. И ещё страшнее думать о том, что совсем недавно этим человеком был он сам — и что он не заслуживает прощения. Чувство вины не отпускает его, но сейчас это не важно. Сейчас Ваньнину нужен кто-то, кто будет готов выслушать и поддержать его, кто мягко подтолкнёт его попросить о помощи, в которой он явно нуждается. Мо Жань знает, какой он: убеждён, что должен справляться со всем сам, что только так можно считаться взрослым, зрелым человеком. Его этому учили с детства, и пусть он никогда не говорил этого вслух, Мо Жань видит, как Ваньнин боится показать слабость, боится доставить кому-то неудобство. Но дело совсем не в этом. Мо Жань давно считает его частью своей семьи и не может вынести вида его страданий. Он помогает не потому, что обязан, — а потому, что хочет. Хочет, чтобы Ваньнин делился с ним своими тревогами, чтобы Мо Жань мог утешить его, помочь нести этот груз, защитить от любой боли. Поэтому он откладывает мысли о признании. Ещё немного он побудет тем старшим братом, который Ваньнину сейчас нужен. Ещё немного он сможет отодвинуть свои чувства и помочь ему справиться с тем, что его мучает — чем бы это ни было. — Почему бы тебе не пойти к нам домой? — мягко предлагает он, словно обращаясь к пугливому зверьку. — Поешь немного торта, который я вчера испёк, и расскажешь, что случилось. Как тебе? Да, он не гнушается небольшим подкупом — но ради благого дела, так что угрызений совести не испытывает. К тому же Ваньнин окажет ему услугу, если съест хоть часть этого торта: в последние недели, из-за плохого настроения, Мо Жань спасался стресс-выпечкой, и теперь дом забит сладостями, которые он с Мэн-Мэном в жизни не осилит (разумеется, он отнёс что-то и Е Ванси — в благодарность за то, что она всегда терпеливо выслушивает его нытьё). К счастью, этого оказывается достаточно, чтобы уговорить Ваньнина: он соглашается пойти с ним, даже несмотря на то, что Сюэ Мэна дома не будет. Честно говоря, Мо Жань ожидал, что тот всё ещё слишком сердится, чтобы добровольно проводить с ним время наедине, без друга в качестве посредника. Но по дороге он понимает, что Ваньнин слишком потрясён тем, что с ним произошло, чтобы вообще об этом думать. Мо Жань пытается завести лёгкий разговор — не просит объяснений, потому что не хочет говорить об этом посреди улицы, где Ваньнин будет выглядеть уязвимым. Зато он спрашивает о его самочувствии: ел ли он, удалось ли ему хоть немного поспать за последние дни. Но в ответ — тишина. Это не похоже на игнорирование — скорее, Ваньнин его просто не слышит. Он идёт, не глядя по сторонам, и в какой-то момент едва не выходит прямо под машину, если бы Мо Жань не успел вовремя его остановить. Он вскрикивает от испуга, сердце бешено колотится, а Ваньнин едва вздрагивает и продолжает идти дальше. После этого Мо Жань крепко держит Ваньнина за плечо, ведя его и следя, чтобы тот хотя бы не споткнулся. Он даже не может описать то облегчение, которое испытывает, когда они наконец оказываются дома, в безопасности. И он старается не думать о том, что могло бы случиться, если бы он не встретил Ваньнина сегодня в парке, если бы тот продолжал так бездумно бродить по улицам в одиночку. После этой пугающей дороги Мо Жаню больше всего на свете хочется прижать своего котёнка к себе, удержать в объятиях, где он будет в безопасности. Но он уверен, что сейчас это было бы неуместно: Ваньнин, вероятно, хочет держаться подальше от человека, который причинил ему боль и которого он ещё не простил. Поэтому Мо Жань не прикасается к нему и сохраняет дистанцию — он здесь, чтобы слушать, напоминает он себе. Но когда Ваньнин открывает рот, чтобы заговорить — когда он видит, что тот не может даже произнести слово «отец», не запнувшись, когда в его глазах блестят невыплаканные слёзы, — Мо Жань думает: «К чёрту всё», — и просто крепко прижимает его к себе. Сейчас Ваньнину нужен кто-то, кто даст понять, что его чувства имеют значение, что он тоже имеет право плакать и иногда позволять себе слабость. И когда Ваньнин наконец не сдерживается, заливается слезами и рассказывает, что именно его так ранило, Мо Жань окончательно убеждается, что поступил правильно. Чу Ваньнина лишили детства: отец пытался вырастить из него маленького взрослого, искажённую копию себя — бесчувственного, всегда идеального. Но так не воспитывают ни детей, ни взрослых. Мо Жань не считает себя экспертом в воспитании, но это он знает точно. Он продолжает обнимать Ваньнина, чувствуя, как его переполняет яростная, почти болезненная нежность к этому подростку, который за столь короткое время стал такой важной частью его жизни. И теперь он хочет — нет, ему необходимо — дать Ваньнину понять, что он поступил правильно: и когда сбежал, и когда попросил о помощи. И когда он говорит ему это, когда произносит: «Я горжусь тобой», — он видит, как лицо его золотца расцветает самой красивой улыбкой, какую он когда-либо видел. Она совсем небольшая — всего лишь лёгкий изгиб губ, — но глаза становятся такими светлыми, такими счастливыми… и если бы он ещё сомневался в своих чувствах, этого мгновения было бы достаточно, чтобы понять: он никогда не полюбит никого так сильно, как Ваньнина. И он уже не может удержать следующие слова. — И теперь ты не один. Можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь, ладно? Это и твой дом тоже. И едва произнеся это, он понимает, что ни за что не пожалеет о своём решении. Да, они с Сюэ Мэном не купаются в деньгах, и ещё один человек в их маленькой семье означает, что придётся быть осторожнее с расходами, — но это мелочи. Он уверен, что они справятся. В худшем случае он просто найдёт вторую работу. Он готов на это, более чем готов, если это даст Ваньнину ту жизнь, которую он заслуживает. Он так увлечён мыслями о практических вещах — где Ваньнин будет спать, как он всё объяснит брату, — что вопрос, который задаёт ему Ваньнин, застаёт его врасплох. — А твоя девушка не будет против? Что? Девушка? Подождите… Ваньнин думает, что они с Сун Цютун встречаются?! Если задуматься, это вполне логично. Он ведь застал их за поцелуем — самое простое объяснение. Но это полностью меняет всё. Одно дело — думать, что Мо Жань просто флиртует со всеми подряд, ни к чему не относясь всерьёз. И совсем другое — считать, что он играл с его чувствами, уже встречаясь с кем-то другим. Неудивительно, что его котёнок был так зол! Но когда Мо Жань пытается прояснить недоразумение, кажется, что Ваньнин его не понимает. — Даже если я буду здесь, Мо Жань всё равно должен приглашать к себе кого хочет, — говорит он. — Это же твой дом. Но он совсем не это имел в виду. Он не хочет никого, кроме Ваньнина. Никто не сможет с ним сравниться. Попытка с Сун Цютун была лишь для того, чтобы отвлечься от мыслей о Ваньнине, — но, разумеется, он не может сказать ему это. Тем более сейчас. — Нет, ты не так понял, котёнок, — пытается он успокоить его. — Я имел в виду, что больше с ней не встречаюсь. Я никого не буду приглашать, хорошо? В ответ он слышит лишь одну фразу: — Тебе не нужно врать ради меня. Мне всё равно, что ты делаешь. И пусть он так говорит, но его голос настолько резкий, настолько ядовитый, что Мо Жаню трудно в это поверить. Поверить, что Ваньнину действительно было бы всё равно, если бы он водил домой кого захочет, что он спокойно отнёсся бы к тому, что Мо Жань будет спать с кем-то другим, а тот ничего не сможет с этим сделать. Нет… Это звучит как ревность. А значит… он, возможно, готов его простить? Мо Жань вне себя от радости из-за этого открытия. И он знает, что именно сейчас должен извиниться, всё как следует объяснить — так, как советовала Е Ванси. Но… в конце концов, он ничего не может поделать со своей натурой. Он просто не в силах подавить желание смутить своего котёнка. И потому он его дразнит. Совсем чуть-чуть. — Тебе всё равно? Тогда Ваньнину не будет неприятно, если она снова придёт? А потом — ещё немного. — Ваньнин разве совсем не ревновал? Ах, как жаль. Я надеялся, что мой котёнок захочет оставить меня только себе… Он собирался на этом остановиться, но тут ему в голову приходит мысль. Если Ваньнину действительно всё равно, с кем он — если Мо Жань и правда может целовать кого захочет… значит, он может поцеловать и его? Он придвигается ближе, прижимает Ваньнина к спинке дивана и задаёт этот вопрос вслух. Он ожидал возмущённого «нет» — не потому, что думал, будто Ваньнин этого не хочет, а потому, что знал: тот слишком смущён, чтобы признаться. Но «нет» не звучит. Ваньнин не отталкивает его и не просит остановиться. Вместо этого он начинает дрожать. Совсем слегка, почти незаметно — но Мо Жань следит за ним слишком внимательно, чтобы этого не увидеть. И он понимает: это не страх и не отвращение. Это ожидание. Но и этого ему всё ещё недостаточно. Он не может позволить себе ошибиться и разрушить всё окончательно. Он бы себе этого не простил. И когда он настаивает, Ваньнин тихо говорит: — Делай что хочешь. Он отворачивает голову, но Мо Жань прекрасно понимает: это согласие. Он знает, что это самое близкое к «да», что Ваньнин может сказать. Но в эту игру могут играть двое. Поцелуй, который он оставляет на щеке своего золотца, едва ощутим — лёгчайшее касание губ к мягкой, тёплой коже. И только когда Ваньнин поворачивается к нему, с явным шоком и возмущением на лице, Мо Жань целует его по-настоящему. Так, как хотел с самой первой встречи. И он не может описать то тепло, которое разливается в груди, когда его котёнок начинает отвечать на поцелуй. Очевидно, что у него совсем нет опыта — это видно с первого взгляда, — но он всё равно старается. И пусть он неловок и осторожен, Мо Жань думает, что это лучший поцелуй в его жизни. Так что Мо Жаня нельзя винить за то, что он наконец позволяет словам сорваться с губ, за то, что говорит Ваньнину, как далеко он готов зайти ради него. И ответ, который он получает, превосходит все ожидания. Он всего лишь пытался вытянуть признание — хотел, чтобы Ваньнин признался, что тоже хочет его, что хочет, чтобы о нём заботились. Мо Жань бы сдался мгновенно; он вовсе не шутил, говоря, что сделает для него всё. Но вместо этого он получает нечто иное. То, о чём он даже не смел мечтать. Он слышит, как его Ваньнин — его золотце, любовь всей его жизни — называет его папочкой. Дальше всё словно тонет в тумане. Он сам не понимает, что на него нашло; знает только, что в одно мгновение вся кровь устремляется из головы куда ниже. А в следующий миг, почти на автомате, он уже закидывает подростка себе на плечо и идёт в сторону спальни. Где-то на фоне он слышит, как Ваньнин извиняется, думая, что сделал что-то не так. Тот не мог ошибаться сильнее. Ваньнин просто пробудил в нём нечто — что-то, о существовании чего даже Мо Жань не подозревал. Это не первый раз, когда партнёр называл его так в постели. И не первый раз, когда он соглашался играть эту роль. Но раньше это всегда было лишь уступкой — не из собственного желания, а ради удовольствия другого. В сексе он довольно открыт, его сложно чем-то смутить, и редки были ситуации, когда он чувствовал необходимость отказаться. Он пробовал многое — и многим наслаждался. Но сейчас, с Ваньнином… это совсем другое. Это нельзя сравнить ни с чем из прошлого. С Ваньнином он чувствует почти физическую потребность заботиться о нём. Давать ему всё лучшее, что может предложить этот мир. Мо Жань с самого начала знал, что его тянет к нему, что он с радостью переспал бы с ним, будь у него шанс. Но он не мог предсказать, насколько глубоко этот человек — этот подросток, такой юный и такой непохожий на него, — проникнет ему в сердце. Он не мог представить, насколько всепоглощающим станет желание защищать его. И потому, услышав это слово из его уст, он знает: возможен лишь один ответ. — Не волнуйся, котёнок, папочка сейчас о тебе позаботится. *** На следующее утро, едва проснувшись, он видит почти нереальную картину: Чу Ваньнин мирно спит в его постели. Он прижался к нему и свернулся в маленький клубок. Так он выглядит ещё моложе — совсем не таким, каким обычно бывает. Обычно Ваньнин кажется безупречным во всём, словно стоит особняком от этого мира и людей, словно он недосягаем. Но сейчас он выглядит таким… человеческим. Лицо наконец расслаблено, без привычной хмурости, и он похож на ребёнка. Он больше не кажется далёким. Он кажется близким. Осязаемым. И Мо Жань прикоснулся к нему. Он был таким сладким. Таким послушным для него. Расслаблялся под его прикосновениями. Осознание того, что он подарил ему первый раз — даже первый поцелуй, — наполняет его счастьем. Он знает, что не может слишком долго зацикливаться на произошедшем прошлой ночью, иначе никогда не найдёт в себе сил встать с постели и начать день. И всё же, прежде чем подняться, он оставляет лёгкий поцелуй на лице своего золотца. Оглянувшись, он замечает одежду Ваньнина со вчерашнего дня. В пылу момента он просто бросил её на пол, где она так и лежит. Сейчас он подбирает вещи и решает закинуть их в стиральную машину. Вряд ли они высохнут к тому моменту, как Ваньнин проснётся, но он может одолжить ему одежду Сюэ Мэна — по размеру она должна подойти. Хотя, честно говоря, Мо Жань предпочёл бы, чтобы его котёнок вообще ходил без одежды… но он уверен, что для таких предложений их отношениям пока рановато. Если задуматься, они ведь ещё даже не поговорили об этом. Этот разговор им точно предстоит — но немного позже. По крайней мере, после завтрака. *** Когда Сюэ Мэн узнаёт о них… что ж, скажем так, всё проходит совсем не так, как ожидал Мо Жань. Визг: «Ты, грязная псина, что ты сделал с моим другом?!» — наверняка слышит вся округа. Но когда брат наконец успокаивается настолько, чтобы дать им объясниться, оказывается, что он воспринял новость не так уж плохо. Это, впрочем, вовсе не значит, что Мо Жаню удаётся избежать «воспитательной беседы века». На самом деле, пока Ваньнин не слышит, Сюэ Мэн припирает его к стенке на кухне, где Мо Жань всё ещё наводит порядок. — Ты обещал, что не сделаешь ему больно, гэ. Не думай, что я об этом забыл, — начинает он. — Единственная причина, по которой я до сих пор тебя не избил, — это то, что ты ему, похоже, действительно нравишься. Хотя я вообще не понимаю почему. — Ну, — самодовольно отвечает Мо Жань, — это всё благодаря моему огромному… — Гэ, клянусь!.. — Огромному сердцу, Мэн-Мэн. А ты что подумал? И вообще, единственная причина, по которой ты меня ещё не избил, — это потому что у тебя силёнок маловато. — Я мог бы, если бы захотел! — возмущается Сюэ Мэн. — И не уходи от темы! Ты правда дал обещание, и если думаешь, что я буду спокойно смотреть, как ты играешь с чувствами Ваньнина, то ты ошибаешься. Разве этот разговор не стоило бы адресовать новому члену семьи, а не собственному брату? Впрочем, в этот раз Мо Жаню ничего не стоит быть честным. Он делает лицо серьёзным, давая понять, что сейчас он не шутит, и говорит: — Я обещал, что не буду играть с ним, и я сдержу это обещание. Я правда люблю Ваньнина. И если бы я когда-нибудь причинил ему боль, я бы первым захотел набить себе морду — поверь. Конечно, долго оставаться серьёзным он не может, так что добавляет: — В любом случае, теперь, когда мы вместе, ты больше не сможешь таскаться за ним повсюду, как раньше! Теперь я — любимый человек Ваньнина, так что не ревнуй слишком сильно к старшему брату, ладно? — Если бы! — фыркает Сюэ Мэн. — Уверен, к концу недели ты ему надоешь! И они тут же возвращаются к своему привычному переругиванию. *** Разумеется, есть ещё кое-кто, кому Мо Жань должен рассказать об этих переменах. В тот же вечер — пока брат и его золотце тихо разговаривают в гостиной — Мо Жань уходит в свою комнату и закрывает за собой дверь. Порывшись среди книг, он достаёт фотоальбом и открывает его на нужной странице. На снимке — трое: двое взрослых и мальчик чуть старше десяти лет. Улыбнувшись, он садится на кровать, всё ещё держа альбом в руках, и начинает говорить: — Здравствуйте, дядя и тётя. Надеюсь, у вас всё хорошо. Я знаю, что давно с вами не разговаривал, но у меня наконец-то есть хорошие новости. Я не так давно встретил одного человека… того, кого правда очень люблю… Он проводит так не меньше часа, разговаривая с фотографией дяди Сюэ и тёти Ван. Это был первый снимок, на котором все трое вместе, сделанный всего через несколько лет после того, как они решили его усыновить. Оставшись один в комнате, Мо Жань наконец позволяет всем своим чувствам обрести голос, рассказывая о своём удивительном парне родителям — потому что именно ими они и были. Даже если приняли его уже взрослым. Даже если ушли из жизни вскоре после рождения Сюэ Мэна. Именно они научили его быть заботливее, терпеливее. Они научили его всему действительно важному в жизни, и только благодаря им он стал тем, кем является сейчас. Только благодаря им он смог поддержать и вырастить младшего брата, помочь ему стать прекрасным — пусть и немного избалованным — человеком. В конце он говорит им: — Я так хотел бы, чтобы вы смогли с ним познакомиться. Уверен, он бы вам понравился. Я просто надеюсь, что мы будем так же счастливы, как были вы. И только теперь он может сказать, что вся его семья познакомилась с Чу Ваньнином.