Ключевая ставка

Говорят, что ностальгия — это такое состояние души, когда человек забывает абсолютно всё плохое, что с ним происходило, и оставляет в памяти исключительно светлые, приятные моменты. Полнейшее вранье и самообман. Я помню абсолютно всё — каждую деталь, каждую мелочь, каждое мгновение. Особенно остро я помню именно то, чего в этом месте и в это время просто не существует. А сейчас передо мной была реальность 1994-го года во всей её удушающей конкретности. Я смотрела на мигающий зеленый курсор в пузатом, громоздком мониторе, который занимал практически половину всего рабочего стола, оставляя совсем немного места для бумаг и документов. Глаза нестерпимо резало от едкого сигаретного дыма, который висел в воздухе плотной, почти осязаемой пеленой. Здесь курили абсолютно все без исключения — от директора до уборщицы. Курили везде и всегда — в кабинетах, в коридорах, в туалетах, даже в крошечной курилке, которая называлась «комнатой для совещаний». Если бы существовала хоть малейшая возможность курить во сне, не просыпаясь, они бы непременно нашли способ и это делали, причем с огромным удовольствием и энтузиазмом. — Алина Юрьевна, там это... факс... он опять... ну, не идет, — Людочка, секретарша с начесом, которому позавидовала бы Останкинская башня, виновато заглянула в кабинет, теребя в руках какую-то бумажку. Я подняла взгляд и одарила её той самой улыбкой — тёплой, располагающей, от которой люди расслабляются и начинают думать, что ты их лучший друг. Мама называла это «кошачьей мордочкой». Я называла это «оружием массового поражения». — Людочка, солнышко, — протянула я медовым голоском, — а ты его включала? Людочка замерла, моргнула несколько раз. — Ну... я... там кнопочка горит... — Горит — это хорошо, — кивнула я, продолжая улыбаться. — А ты бумагу туда положила? В лоточек такой, сверху? — Ой! — Людочка всплеснула руками. — Точно! Я же забыла! — Вот видишь, — я почти по-матерински погладила её взглядом. — А теперь беги, положи бумагу, и факс сразу заработает. Как по волшебству. И окошко открой, ладно? А то у меня уже голова кружится. — Сейчас, Алина Юрьевна, сейчас! — Людочка закивала и упорхнула, счастливая, что её не отругали. Я проводила её взглядом и вернулась к ведомости. Улыбка сползла с лица, как маска. Включать факс. Боже. Я откинулась на спинку скрипучего стула и потерла висок. Нужно было собраться с мыслями. Понять, что вообще происходит с моей жизнью — или с тем, что от неё осталось. Врачи в 4-й Градской больнице, осматривая меня после того злополучного инцидента, вынесли свой официальный вердикт: «Черепно-мозговая травма, ретроградная амнезия. Скажите огромное спасибо судьбе и удаче, что вообще остались живы, девушка. Упасть с лестницы, да еще и с такой высоты — это совершенно не шутки, это очень серьезно». Вот только проблема заключалась в том, что я абсолютно точно знала — ни с какой, даже самой крутой или пологой лестницы моя предшественница, та самая Алина, чье тело я сейчас занимала, на самом деле не падала и падать не могла. Потому что правда была куда страннее любого диагноза. Полгода назад я, Алина Москаленко, успешный финансовый аналитик из 2025 года, работавшая в одной из крупнейших инвестиционных компаний столицы, уснула после очередного затянувшегося корпоратива в своей стерильно-чистой квартире с панорамными окнами в престижном жилом комплексе «Москва-Сити». А проснулась здесь, в этом чужом и пугающем 1994-м году, в теле своей троюродной тетки по материнской линии, которую в нашей семье всегда называли «непутевой», «пропащей» и старались лишний раз не вспоминать в разговорах. В том, прежнем мире, я мало что знала о её судьбе. Только обрывки разговоров. — Мама, а что случилось с Алиной? — спросила я как-то за семейным ужином. Мама вздохнула, покачала головой: — Сгинула в лихие девяностые. Не повезло девочке. Теперь, оказавшись на её месте и проживая её жизнь изнутри, я постепенно начинала понимать, почему именно так произошло и что могло привести к такому трагическому финалу. Память возвращалась обрывками, как пазл, который складывается сам собой. Когда я наконец очнулась в больничной палате, самое первое ощущение, которое буквально накрыло меня с головой — это была невыносимая, пульсирующая головная боль, словно кто-то методично бил молотком по вискам, и едкий, въедливый запах хлорки, который пропитал абсолютно всё вокруг — стены, постельное бельё, саму атмосферу этого места. Второе чувство, которое пришло практически следом — это был страх, настоящий, первобытный ужас. Но пугала меня вовсе не смена временных эпох, не невероятность самой ситуации перемещения во времени. Меня до дрожи, до холодного пота пугало именно само это тело, в котором я теперь находилась. Под ногтями въелась грязь, тёмная и застарелая, на обоих запястьях отчётливо виднелись багровые следы от чьих-то пальцев — кто-то держал меня очень крепко, почти до синяков, а в кармане потрёпанного пальто, которое мне с извиняющимися улыбками отдали медсестры, когда я собиралась выписываться, я обнаружила странный, потёртый ключ с выбитым на нём номером «302» и небрежно сложенную записку на мятой бумаге, на которой кривым почерком было написано всего три слова: «Не лезь, дура». Я, разумеется, и не лезла никуда. По крайней мере, пока что. У меня и без того хватало проблем с элементарным выживанием в этом чужом мире без привычного интернета, без смартфонов, без онлайн-банкинга — в мире, где за один доллар могли запросто убить человека, а могли, наоборот, сделать его королём жизни. Но сейчас меня ждала другая реальность — куда более приземлённая и скучная. Я медленно перевела взгляд на настенный календарь, висевший на стене напротив моего рабочего места. Октябрь 1994 года. Я нахожусь в офисе финансовой компании «Курс-Инвест» и предпринимаю очередную попытку свести дебет с кредитом, используя для этих целей допотопный калькулятор марки «Citizen» и, мать его, настоящие деревянные счёты, которые здесь лежат исключительно «для солидности» и придания серьёзности обстановке. Дверь в мой небольшой кабинет внезапно распахнулась без предварительного стука и каких-либо предупреждений. Я даже не вздрогнула от неожиданности — привыкла уже к такому поведению. В моём родном 2025-м году так бесцеремонно врываются в помещение разве что курьеры службы доставки «Яндекс.Еды», которые безнадежно опаздывают с заказом и пытаются наверстать упущенное время, а здесь, в этой реальности — так ведут себя исключительно хозяева жизни, те, кто считает себя вправе не церемониться. В нос ударил резкий, сладковатый запах дорогого парфюма, смешанного с табаком. Hugo Boss. Я узнала бы этот запах из тысячи — в детстве так пах папин пиджак по праздникам. — Алина Юрьевна! Душа моя! — голос был звонкий, наглый, до боли знакомый каждому, кто вырос на постсоветском пространстве. — Ты почему такая кислая? Опять цифры не сходятся? Я медленно подняла голову. Виктор Пчелкин. Пчела. Он стоял в дверях, сияя, как новый самовар. Светлый плащ расстегнут, волосы зачесаны назад с таким количеством лака, что об них можно порезаться, в зубах — неизменная сигарета. Весь из себя хозяин жизни, молодой, наглый, уверенный. Он выглядел как ожившая картинка из энциклопедии «Лихие 90-е» — живая, дышащая, пугающе обаятельная. Но я видела двойное изображение. Для него самого — весь мир в кармане, деньги рекой, женщины, власть, бесконечные возможности. Для меня — обреченный. Мертвец, который еще не знает, что он мертвец. Я смотрела на этого живого, смеющегося парня — и сквозь него проступало другое изображение: окровавленное тело на холодном полу аэропорта, застывшие глаза, разлетевшиеся осколки того самого самоварного сияния. Картинка из финала сериала вспыхнула перед глазами так ярко, так отчетливо, что меня замутило. Он видел себя бессмертным. Я знала точную дату его смерти. — Виктор Павлович, — я сняла очки-нулевки, которые носила для солидности (в свои местные двадцать три я выглядела слишком молодо для главбуха). — У нас не цифры не сходятся. У нас не сходятся понятия о том, что такое «целевое расходование средств». Пчела рассмеялся — громко, заразительно. Он прошел в кабинет и по-хозяйски уселся на край моего стола, сдвинув бедром стопку накладных. Я видела, как его взгляд скользнул по моей фигуре — быстро, оценивающе, привычно. Для него каждая юбка в офисе была либо «уже», либо «еще нет, но обязательно будет». — Ой, ну не начинай, а? Мы с Космосом вчера просто... налаживали контакты. Деловые связи, Алинка! Это фундамент бизнеса! — Три ящика французского коньяка, сауна на всю ночь и вызов... хм... «танцевального коллектива» — это фундамент? — я скептически выгнула бровь, постукивая ручкой по отчету, даже не поднимая на него глаз. — В налоговой это назовут иначе. А если я проведу это как «представительские», нас закроют завтра же. Он наклонился ко мне, явно рассчитывая на эффект близости — заглядывая в глаза, источая запах дорогого одеколона и сигарет. Его зрачки были расширены — то ли от радости, то ли от чего-то потяжелее алкоголя. Улыбка — шальная, мальчишеская, уверенная на все сто процентов в своей неотразимости. Я отодвинулась, не отрывая взгляда от бумаг. У меня не было времени на эти игры. Мне нужно было свести баланс, разобраться с подозрительными платежами, выжить в этом безумном времени — и желательно не попасть под очередную криминальную разборку. Романы с бандитами в мои планы категорически не входили. — Алина, — он понизил голос, переходя на тот самый вкрадчивый тон, которым, я была уверена, он укладывал в постель каждую вторую секретаршу в радиусе двух кварталов. — Ты слишком напряженная. Тебе надо расслабиться. Реально, ты как струна. Хочешь, вечером в «Метелицу» сгоняем? Я угощаю. Потанцуем, коктейль выпьешь... «Пину Коладу», а? В его голосе не было угрозы — только привычная уверенность охотника, для которого отказ был просто началом игры. Он привык брать свое. Процент успеха у таких, как он, в эти годы был чудовищно высок — деньги, власть, наглость делали свое дело. Но я была не из этого времени. И у меня было слишком много проблем, чтобы добавлять к ним еще и любовные драмы с криминальным налетом. — Виктор Павлович, — я наконец подняла на него взгляд, холодный и деловой. — У меня три несведенных баланса, проверка из налоговой через неделю и подозрение, что кто-то из ваших людей выводит деньги через левые накладные. Так что нет, в «Метелицу» я не пойду. И коктейль мне не нужен. Мне нужны правильно оформленные документы. Пчела моргнул, явно не ожидая такого поворота. Его улыбка чуть поблекла. — Ты чего такая... сухая? Работа — это хорошо, но жить-то надо, Алинка. — Я живу, — отрезала я. — Просто по-другому, чем вы. Он почесал затылок, и в этом жесте на секунду промелькнул растерянный пацан, а не грозный бригадир. Для него женщина, которая не реагирует на его чары, была загадкой. Может, даже вызовом. — Ладно, ладно, — он спрыгнул со стола, поняв, что сегодня атака провалилась. — Не хочешь в «Метелицу» — дело хозяйское. Но с деньгами разберись, лады? Чтобы Саня не нервничал. Нам кэш нужен к пятнице, кровь из носу. Он подмигнул — на автомате, по привычке — и направился к выходу. Но у двери замер и обернулся, окинув меня оценивающим взглядом. — Знаешь, Алинка, я еще ни разу не встречал бабу, которая бы мне отказала дважды. Ты первая. Интересно. В его голосе прозвучало что-то новое — не обида, а скорее любопытство. Как будто я стала для него не просто очередной секретаршей, а головоломкой. Он ушел, а я выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. Господи, как же я устала от этих игр. Мне бы сейчас в мой 2025-й, где можно послать мужчину подальше через мессенджер и заблокировать, не боясь, что завтра тебе прострелят колени. Дверь хлопнула. В кабинете снова повисла тишина, разбавляемая гудением факса из приемной. Я выдохнула медленно и глубоко, чувствуя, как предательски дрожат руки, будто после марафона или сильного испуга. Общение с такими людьми, как они, всегда стоило мне огромного количества нервных клеток и эмоциональных сил. Они были словно дикие, необузданные звери — внешне красивые, излучающие силу и власть, но при этом абсолютно непредсказуемые в своих реакциях и поступках. Я аккуратно открыла нижний ящик своего рабочего стола, который всегда держала запертым на ключ для надежности. Там, спрятанный под аккуратной стопкой чистых бухгалтерских бланков, лежал тот самый загадочный ключ с выбитым на нем номером «302» — тот, что был обнаружен в кармане моего пальто после того страшного инцидента с больницей. Моя «предшественница» явно во что-то вляпалась еще до моего появления. И судя по тому, как Пчела сегодня косился на мой шрам, когда думал, что я не вижу... Он что-то знал. Или подозревал. Я взяла ключ в руку. Холодный металл жег ладонь. — Ну и куда ты ведешь? — прошептала я в пустоту кабинета. — И почему я чувствую, что если узнаю ответ, то 2002 год для меня наступит гораздо раньше? За окном начинал накрапывать дождь, смывая грязь с московских улиц, но не смывая кровь, на которой строился этот город.