Ключевая ставка

Дождь за окном усиливался с каждой минутой, барабаня по жестяному подоконнику всё более настойчиво, тревожно и монотонно. Этот неумолкающий звук напоминал мерное тиканье огромного, гигантского метронома, который неустанно отсчитывал время до чего-то страшного, неотвратимого и абсолютно неизбежного. В кабинете было по-настоящему холодно, пронизывающе зябко — центральное отопление в Москве образца 94-го года включали исключительно по настроению городской мэрии, а вовсе не по календарю или каким-то разумным температурным нормативам, и сейчас настроение у коммунальных служб и их работников было совершенно очевидно паршивое, отвратительное. Холод становился невыносимым — работать в таких условиях было почти невозможно. Я плотнее закуталась в колючую шерстяную шаль, которую нашла на спинке стула, и подула на озябшие пальцы. Но это не помогало. Пальцы всё равно коченели, и я понимала, что нужно срочно искать выход из ситуации. В дверь деликатно, почти неслышно постучали. — Войдите, — отозвалась я, не отрывая взгляда от документов, ожидая увидеть Людочку с очередной душераздирающей историей про Толика-алкоголика. Но в дверной проем боком, с осторожностью человека, привыкшего рассчитывать габариты в тесных пространствах, протиснулся Валера Филатов. Фил. В руках он бережно, почти нежно держал громоздкий масляный обогреватель-гармошку, будто нес не бытовой прибор, а новорожденного ребенка. Лицо — сосредоточенное, с той особой серьезностью, с какой боксеры выходят на ринг перед решающим раундом. — Здравствуй, Алина, — прогудел он своим глубоким басом, от которого, казалось, вибрировали стекла в окнах. — Витя велел передать. Сказал, ты тут замерзаешь. Я отложила ручку и посмотрела на него внимательно — не поверхностным взглядом, а так, как привыкла оценивать людей в своем настоящем времени. Фил был редким экземпляром в этом мире. Человек, который мог убить голыми руками, но предпочитал приносить обогреватели замерзшим женщинам. Парадокс девяностых в чистом виде. — Спасибо, Валер, — я улыбнулась, и это была не дежурная улыбка вежливости, а искренняя благодарность. — Честно говоря, я уже думала, что превращусь в ледяную статую прямо за этим столом. Пальцы вообще отказываются слушаться. — Ну, это мы сейчас поправим, — он опустился на корточки у моих ног с неожиданной для его комплекции легкостью — мышечная память спортсмена. Воткнул вилку в розетку, и провода недовольно заискрили, но обогреватель послушно начал отдавать тепло, кряхтя и постанывая, как старик с радикулитом. — Проводка тут, конечно, полный швах, — Фил потер ладони, словно стряхивая невидимую пыль, и я заметила старые, побелевшие шрамы на костяшках — следы бесчисленных боев. — Ты главное, если запахнет палёным или заискрит сильно — сразу выдергивай. Не геройствуй. Тут вся контора может вспыхнуть, как спичка. — Прекрасная перспектива, — я прищурилась, но в голосе прозвучали нотки того язвительного юмора, который я обычно прятала за маской тихой бухгалтерши. — Теперь я буду сидеть и гадать: то ли от холода окочурюсь, то ли заживо сгорю. Интрига. Фил неожиданно хмыкнул — низкий, рокочущий звук, похожий на урчание довольного медведя. — Ты смешная, — сказал он просто, без заигрывания, без намека. Констатация факта. — Не такая, как остальные бабы тут. Те либо визжат, либо на шею вешаются. А ты... — он замялся, подбирая слова. — Спокойная какая-то. Правильная. Он потоптался у порога, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Этот двухметровый громила, которого боялись на всех подпольных рингах Москвы, терялся в женском кабинете, заваленном бумагами и папками. Он был рожден для действия — бить, защищать, ломать — но не для светских разговоров и офисных церемоний. — Как голова-то? — спросил он вдруг, и в его голосе прозвучала такая неподдельная забота, что я почувствовала комок в горле. Он кивнул на мой лоб, где челка тщательно скрывала свежий шрам. — Не болит? Витя говорил, тебя крепко приложили тогда. Я на мгновение задумалась. Могла бы соврать, как обычно. Сказать «всё нормально» и закрыть тему. Но что-то в его прямом, честном взгляде заставило меня ответить правду. — Бывает, — призналась я, непроизвольно потерев висок. — Особенно когда погода меняется. Крутит. И снятся иногда такие странные сны... Будто я не здесь, а в каком-то другом месте. Другом времени. Последнее я добавила импульсивно и тут же прикусила язык. Зачем? Зачем я это сказала? Но Фил не удивился. Он медленно, очень серьезно кивнул. — Это от сотрясения, — объяснил он тоном врача, который видел такое сотню раз. — У меня после нокаута в 89-м полгода в ушах звенело. И тоже снилась всякая дичь — будто я не боксер, а какой-то там... космонавт. Или президент. — Он усмехнулся. — Мозг чудит, когда его встряхнут. Потом проходит. Привыкаешь. Он помолчал, потом добавил тише, почти по-отечески: — Ты, если что надо — таблетки там обезболивающие, или к врачу нормальному сходить — говори. Не Людке, не Пчеле. Мне. У нас в Бурденко выходы есть. Там один хирург мне жизнь спас после того, как мне ребра сломали. Хороший мужик. Я его попрошу, он посмотрит. Только не терпи, ясно? Это опасно — голова не шутка. В этом коротком монологе, в этом простом «не терпи» было столько искреннего участия, что я почувствовала, как к горлу подступает предательский комок. Когда в последний раз кто-то так заботился обо мне? Не из вежливости, не из расчета — а просто так, по-человечески? Я смотрела на Валеру Филатова — огромная шея, как ствол дуба, уши, сплющенные годами ударов, искривленный нос, сломанный не меньше пяти раз, и эти невероятные, добрые глаза. Глаза человека, который может быть убийцей по профессии, но остается человеком по сути. И я думала о том, что знаю его будущее. Что через восемь лет, в 2002-м, его изуродуют так, что он впадет в кому и будет медленно угасать в больничной палате, подключенный к аппаратам. Что его жена будет приходить каждый день, держать за холодную руку и молиться о чуде, которое так и не случится. — Спасибо, Валер, — сказала я тихо, и моя благодарность была многослойной — не только за обогреватель, но и за то, что в этом диком, жестоком мире есть хоть кто-то, кто просто хороший человек. — Правда. Ты... Ты редкий человек. Фил смущенно потупился, потер затылок широкой ладонью — жест, выдающий внутреннее смятение. — Да ладно тебе, — пробурчал он, отводя взгляд. — Я просто... Ну, короче. Береги себя, Алина. Он развернулся и вышел так же тихо, как вошел — невероятная грация для человека его габаритов. Дверь закрылась почти беззвучно. Только дверь за ним закрылась, как в кабинет влетела Людочка. В руках она торжественно несла банку кофе «Pele» и пачку печенья «Юбилейное» — настоящие сокровища девяностых для простой секретарши. — Алина Юрьевна! — зашептала она, ставя трофеи на стол и придвигаясь ближе, как заговорщица. — Видели? Филатов заходил! Ой, какой мужчина... Глыба! Вот бы такого... — она мечтательно вздохнула. — А то мой Толик — ни кожаной куртки, ни иномарки. Зарплату в ларьке пропивает. Эх, не повезло мне с замужеством... Я молча наблюдала за ней, понимая пропасть между нашими мирами. Людочка из тех женщин, для которых удачное замужество — единственный социальный лифт, а выйти за «авторитетного» — всё равно что покорить Эверест. Шуба, иномарка, квартира — вот предел мечтаний. А я... Я помнила другое будущее. Я знала, чем кончится эта «романтика девяностых» — тюрьмами, могилами, искалеченными судьбами. Знала, что через десять лет эти «крутые парни» в кожаных плащах будут либо мертвы, либо в бегах, либо в колонии. Что их «малины» превратятся в криминальные сводки. Что норковые шубы их жен окажутся залиты кровью. — Люда, давай кофе, — попросила я, возвращая её к реальности и придвигаясь поближе к спасительному теплу обогревателя. — Сейчас-сейчас! — она засуетилась с чайником, но тут же вернулась к любимой теме. — А вы знаете, Алина Юрьевна, Космос Юрьевич вчера на Кутузовском кого-то подрезал — такая разборка была! Охранники говорят, он пистолетом махал прямо на перекрестке! — она говорила это с придыханием, как о подвиге. — Вот это мужик! Характер! «Псих, а не характер», — подумала я, но промолчала. Людочка болтала без умолку, насыпая в чашки коричневый порошок, который гордо именовался кофе. Для неё эти бандиты в малиновых пиджаках были героями — сильными, богатыми, настоящими. Она не видела, что стоит за блеском золотых цепей. Не хотела видеть. — Зато богатые, — мечтательно протянула она, глядя в окно на джипы во дворе. — Вон, на каких машинах ездят. Жены их в норках ходят... Мне бы так... Хоть денек пожить, как люди. Я посмотрела на неё — на простое лицо, на дешевую косметику, на мечту о норковой шубе как о счастье. И мне стало грустно. Не презрительно — грустно. — Люда, не завидуй, — сказала я тихо, делая глоток обжигающей жижи. — У такой жизни ценник очень высокий. И платят обычно не деньгами, а жизнями. Своими и чужими. Людочка посмотрела на меня непонимающе, как всегда, когда я говорила что-то «не из её мира». Пожала плечами. — Да ладно вам, Алина Юрьевна, — отмахнулась она. — Вы же карьеристка, вам мужики не нужны. А мне... — она не договорила, потому что в приемной зазвонил телефон, и она упорхнула. Я осталась одна. Тепло от обогревателя Фила начинало разгонять могильный холод кабинета, но не тревогу внутри. Карьеристка. Да, наверное, с её точки зрения — так и есть. Женщина, которая предпочла документы и цифры удачной партии в лице «авторитетного». Но дело было не в карьере. Дело было в том, что я знала будущее. Что вся эта бандитская романтика — мыльный пузырь, который лопнет очень скоро и очень кровавым образом. «Доиграются они все», — эхом прозвучали слова наивной секретарши. И она даже не понимала, насколько была права. Я глубоко вздохнула, медленно отодвинула от себя пустую чашку с остатками коричневой жижи и снова перевела взгляд на нижний ящик массивного письменного стола, в глубине которого надёжно покоился тот самый злополучный ключ. Пришло время возвращаться к рабочим делам и разбираться с накопившимися документами. Я осторожно придвинула к себе ту самую «подозрительную» папку с потрёпанными краями, именно из-за которой я и затеяла весь этот деликатный разговор с Витей. Мой мозг, давно привыкший к работе с мощными современными CRM-системами и автоматизированными базами данных, буквально скрипел и стонал, с огромным трудом переваривая эти бесконечные рукописные каракули, выведенные дрожащей рукой. Ордера, приходные накладные, расходные документы... Господи Боже мой, как эти люди вообще умудрялись вести хоть какой-то бизнес в таких архаичных условиях? Но мой «внутренний аудитор» — профессиональное чутьё, выработанное годами работы с финансовыми документами — уже уловил первые тревожные сигналы и взял след потенциальных несоответствий. «ООО "Вектор-М"», — торжественно гласила выцветшая строка в документе. — «Оплата консультационных услуг». Сумма была более чем внушительная, даже по меркам этой конторы. Подпись стояла моя (точнее, конечно же, её — настоящей Алины), но характерный хвостик у заглавной буквы «А» предательски дрожал и извивался. Совершенно очевидно, что она подписывала этот документ либо в дикой, панической спешке, либо под серьёзным психологическим давлением со стороны. Я приняла решение немедленно проверить эту информацию. В верхней части договора, в так называемой шапке документа, был чётко указан городской номер телефона организации-контрагента. Осторожно оглядевшись в сторону приоткрытой двери кабинета, я потянула к себе неподъёмно тяжёлую чёрную трубку старинного дискового телефонного аппарата. Указательный палец с трудом застрял в тугом пластмассовом кругляшке с выгравированной цифрой «9». Раздался первый протяжный гудок. Потом ещё один долгий гудок. Эти бесконечно длинные, тягучие звуки допотопной советской автоматической телефонной станции. — Алло? — раздавшийся на том конце провода голос был неприятно хриплым, насквозь прокуренным, определённо принадлежащим мужчине средних лет. Я на короткую секунду растерялась, не зная, что именно следует сказать. Может быть, начать с официального: «Здравствуйте, это бухгалтерия компании»? — Здравствуйте, — начала я максимально строго и официально, стараясь придать голосу властные нотки. — Это фирма «Курс-Инвест». Звоню по поводу договора на оказание услуг с организацией «Вектор»... На том конце телефонной линии внезапно повисла тяжёлая, напряжённая тишина. Густая, ватная, почти осязаемая. А затем тот самый хриплый мужской голос медленно произнёс нечто такое, от чего у меня моментально похолодело глубоко внутри: — Алинка? Это ты, что ли, звонишь? Наконец-то очухалась после всего произошедшего? Он прекрасно знал меня. Причём знал не просто как безликого бухгалтера из какой-то конторы, а именно как «Алинку» — близко, лично, по-свойски. — Простите, но кто это говорит? — напряжённо спросила я, остро чувствуя, как предательски потеют вспотевшие ладони, скользя по холодной телефонной трубке. — Да брось ты, Конь в пальто же, — презрительно хмыкнул голос на том конце. — Ты там дурочку-то не включай передо мной. Тебя же чётко предупреждали заранее: сиди себе тихо-мирно и не высовывайся. Так вот скажи мне честно: ключ-то у тебя остался на руках? Моё сердце тяжело ухнуло куда-то далеко вниз, практически в район пяток. — Извините, но о каком именно ключе вы говорите? — Да от банковской ячейки, дура набитая. Номер 302-й, неужели забыла? Если ты его уже ментам сдала на хранение или вздумала отдать Пчеле... — Я абсолютно ничего и никому не сдавала, клянусь, — очень быстро и поспешно сказала я, одновременно изо всех сил стараясь запомнить характерные интонации и манеру речи этого человека. — Вот и умница, так и продолжай в том же духе. Завтра обязательно наберёшь мне снова для дальнейших инструкций. И смотри у меня внимательно... — в телефонной трубке резко щёлкнуло, разрывая связь, и сразу же пошли короткие, отрывистые гудки отбоя. Я очень медленно, словно в замедленной съёмке, опустила тяжёлую телефонную трубку обратно на металлический рычаг аппарата. Руки дрожали настолько сильно и неконтролируемо, что мне пришлось крепко сцепить их вместе в плотный замок, чтобы хоть как-то унять эту мелкую дрожь. Значит, получается, что этот загадочный ключ — это на самом деле ключ от индивидуальной банковской ячейки для хранения ценностей. И моя «предшественница», настоящая Алина, либо нагло украла его у кого-то из заинтересованных лиц, либо намеренно спрятала от каких-то крайне неприятных и опасных людей. И Пчела в этой мутной истории, судя по всему, совершенно ни при чём — раз уж голос на том конце провода так сильно боялся возможности того, что я могу сдать злополучный ключ именно ему. Значит, складывается ситуация, что я сейчас веду опасную игру одновременно против абсолютно всех заинтересованных сторон. Просто отлично, Алина. Просто совершенно великолепно и замечательно. Ты умудрилась попасть в физическое тело воровки и мошенницы, на которую сейчас активно охотятся сразу несколько опасных группировок. Я хотела собраться с мыслями, но судьба решила иначе. В коридоре раздался грохот — будто на офис шла атака. Гортанный хохот, звон стекла, тяжелая поступь. Дверь распахнулась с размаху. На пороге стоял Космос — широкоплечий, с наглым прищуром глаз. В одной руке бутылка «Советского» шампанского, в другой — сетка с мандаринами. Его черный кожаный плащ блестел от дождя, на шее — массивная золотая цепь. — Гуляем, братва! — рявкнул он, размахивая бутылкой. — Алинка! Хватит бумажки перекладывать! Следом влетел Пчела — красный от возбуждения и выпивки, глаза горят. За ним Фил с пакетами закуски. Последним вошел Саша Белов. Медленно. Спокойно. С едва заметной усмешкой на губах. Такой Белов был опаснее, чем орущий Космос. — Что случилось? — спросила я, незаметно прикрывая папку с «Вектором» чистым листом. — Сделка выгорела! — Пчела подскочил, схватил меня за плечи. — Алинка, мы короли теперь! Алюминий! Артур подписал предоплату. В пятницу бабки переводим — и мы в дамках! Космос уже расставлял граненые стаканы, наливал шампанское. Пробка выстрелила в потолок. Пена потекла на мои отчеты. — За наш успех! — гаркнул Кос. — Саня, давай речугу! Они чокались, смеялись, делили еще не заработанные деньги. Пчела уже прицеливался на новый «Мерседес», Космос рассказывал, как обвел вокруг пальца какого-то депутата. Они были молоды, полны сил, уверены в своей неуязвимости. Девяностые годы — их время. Я смотрела на пузырьки в мутном стакане, который сунули мне в руку. На календаре было 10 октября 1994 года. Понедельник. Завтра их миллионы превратятся в прах. А я — единственная, кто это знает. И если я промолчу, меня сочтут соучастницей. Если заговорю — могут не поверить. Или хуже — поверят, но спросят, откуда я знаю. — Я не буду пить, — сказала я. Голос прозвучал тише, чем я рассчитывала. Но в комнате было достаточно тихо, чтобы все услышали. Смех стих не сразу. Сначала замолчал Фил — он всегда чувствовал неладное первым. Потом Пчела перестал улыбаться, заметив мое лицо. Его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем следовало бы. — Ты чего, мать? — Космос поставил бутылку на стол с глухим стуком. — Брезгуешь нашей компанией? — Нет. Просто не вижу повода для праздника. Саша Белов медленно опустил свой стакан на стол. Шампанское даже не коснулось его губ. — Обоснуй, — негромко произнес он. В этом спокойствии звенела сталь. Я знала: сейчас я либо докажу свою правоту, либо станет очень плохо. Бухгалтерша, которая портит праздник пацанам — это не прощается. — Саша, — я сглотнула, чувствуя, как пересыхает во рту. — Ты говоришь, Артур подписал? И деньги просит в рублях? — Ну. Ему так удобнее. — Ему — да. А нам — смерть. Космос хмыкнул, но Белов поднял руку, заставляя его замолчать. Я встала на ватных ногах, подошла к календарю и сорвала листок с датой «10 октября». — Вы новости смотрите? Или только «Санта-Барбару»? — Алин, не грузи базар, — поморщился Пчела, но в его голосе не было прежней уверенности. — Все ровно. Курс стоит как вкопанный. — Он стоит сегодня. Я обвела их взглядом — четыре пары глаз смотрели на меня с разной степенью недоверия. — У меня есть информация. Не спрашивайте откуда. Завтра, 11 октября, рубль рухнет. Не «немного просядет» — рухнет в пропасть. Доллар взлетит в полтора-два раза за одни сутки. В кабинете повисла мертвая тишина. Слышно было, как шипит шампанское в стаканах, как гудит обогреватель Фила, как скрипит под моей рукой календарь. — Гон полнейший, — наконец сказал Космос, но его голос был уже не таким уверенным. — Черномырдин вчера по телеку выступал, сказал — всё под контролем, стабилизация... — К черту Черномырдина! — я впервые за все месяцы работы повысила голос на кого-то из бригады. — Если мы оставим деньги в рублях до пятницы, вы не то что алюминий не купите — вы на бензин для своих «Мерседесов» не наскребете! Ваш Артур знает это. Он хочет получить от вас рубли сегодня, купить на них баксы завтра по низкому курсу, а в пятницу расплатиться с вами бумажками, которые обесценились вдвое. Он вас кидает, Саша! Как последних лохов! Пчела дернулся, будто я дала ему пощечину — слово «лох» в их среде было хуже любого матерного оскорбления. Белов молчал, сверля меня взглядом, и я видела, как работает его мозг, пытаясь понять: истерика? Предательство? Провокация? Или все-таки правда? — А если ты врешь? — очень тихо спросил Саша. Когда он говорил тихо — это было страшнее любого крика. — Если мы завтра купим баксы, потеряем на комиссии и курсе, а ничего не случится? Я перед серьезными людьми за эти бабки отвечаю головой. Своей головой, Алина Юрьевна. — А если я права, то послезавтра те самые серьезные люди оторвут тебе голову за то, что ты все просрал, — я заставила себя смотреть ему в глаза, чувствуя, как колотится сердце. — И мне тоже, кстати. Потому что я бухгалтер. Я отвечаю за эти цифры наравне с тобой. Это был аргумент. Я тоже рискую. Мы в одной лодке — если она пойдет ко дну, утонем оба. — Саша, послушай меня, — я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в голосе. — Завтра с утра, как только откроются обменники, берем всё. Все рубли, что есть на счетах и в сейфе. И покупаем валюту. Прямо завтра. Я понимаю, это звучит безумно. Я понимаю, что ты не знаешь, откуда у меня эта информация. Но я знаю, что это случится. Не верю, не предполагаю — знаю. И если мы не сделаем это сейчас, завтра будет поздно. — Это паранойя, — фыркнул Космос, но уже без прежней наглости. — Сань, не слушай ее. Бабам вечно всякое мерещится... — Если я ошибаюсь, — я перебила его, продолжая смотреть только на Белова, — я перепишу на бригаду свою квартиру. Бабкину сталинку. И отработаю все потери бесплатно. Хоть до пенсии полы мыть буду. Пчела негромко присвистнул. Он смотрел на меня теперь по-другому — с интересом, почти с уважением. — Квартира у нее на Кутузовском, Сань, — сказал он задумчиво. — Бабкина еще, девяностые метры. Сталинка с лепниной. Нормальный актив. Его взгляд скользнул по мне оценивающе — не как бабы смотрят, а как на человека, который способен поставить на кон все, что у него есть. Витя был азартным. Таких людей завораживала чужая игра ва-банк. Белов перевел взгляд на Пчелу, потом на Фила. Фил едва заметно кивнул — мол, риск есть, но и страховка тоже неплохая. Саша взял со стола стакан, залпом выпил шампанское. Стукнул дном о столешницу так, что треснуло стекло. — Ладно. Витя, Фил — завтра в восемь утра стоите у обменника на Тверской. Скупаете всё, что есть. Всю наличку. — Сань! — возмутился Космос. — Ты че, серьезно? — Я сказал! — рявкнул Белов так, что стекла в шкафу звякнули. Он развернулся ко мне. Подошел вплотную — так близко, что я почувствовала запах его одеколона и сигарет. — Но если курс не скакнет, Алина Юрьевна, — его лицо было жестким, как гранит, а голос — ледяным, — ты мне не только полы мыть будешь. Ты мне всю бухгалтерию за пять лет перепишешь. Кровью. И квартирка твоя станет моей. А ты станешь должна мне столько, что работать будешь до старости. Я ясно излагаю? — Ясно, — я не отвела взгляд. Белов кивнул, развернулся и вышел — праздник был окончен. Космос зло зыркнул на меня и последовал за ним, хлопнув дверью, Фил просто покачал головой и молча вышел вслед. Только Пчела задержался у двери, глядя на меня с какой-то странной смесью восхищения, любопытства и жалости. — Ну ты даешь, Алинка, — негромко произнес он, качая головой с каким-то смешанным чувством восхищения и недоумения. — Ва-банк пошла. Квартиру на кон поставила. Всё, что у тебя есть. Он помолчал немного, переводя взгляд с меня в пустоту, затем снова покачал головой, словно до сих пор не мог поверить в происходящее. — Надеюсь, у тебя есть какой-то запасной план, — продолжил он после паузы. — Потому что Саня шутить не любит. Вообще не любит. Если ты ошиблась — тебе хреново будет. Очень, очень хреново. Настолько хреново, что лучше даже не представлять. Витя задержался в дверях еще на несколько секунд, внимательно разглядывая меня с каким-то непонятным, странным выражением лица — смесью любопытства, сомнения и чего-то еще, чего я не могла определить. — Откуда ты знаешь про курс? — спросил он очень тихо, почти шепотом. — Серьезно, откуда у тебя эта информация? У тебя что, кто-то из Центробанка на крючке сидит? Или у тебя там связи какие-то есть? Я молча покачала головой в ответ, не находя слов для объяснения. — Интересно, — протянул Пчела медленно, задумчиво. — Очень интересно получается. У тебя, Алинка, чуйка какая-то странная, необычная. Сначала была история с тем контрактом в августе, когда ты вовремя заметила подвох, потом та ситуация с подставой от Лысого, которую ты тоже вычислила... А теперь вот это. Прямо как будто ты видишь наперед. Он прищурился, изучая меня с нескрываемым интересом. — Я за тобой присмотрю, — сказал он наконец. — На всякий случай. Чтобы никто тебя не обидел до вторника. Чтобы никакие наши или чужие люди не подошли с вопросами или претензиями. Если ты права — ты нам всем жизнь спасешь. Реально всем. А если нет... — он усмехнулся невесело, — ...ну, тогда уже всё равно будет. Тогда уже не важно. Дверь медленно закрылась за ним. — У меня нет плана, Витя, — прошептала я в пустоту, опускаясь в кресло и чувствуя, как холод растекается по венам. — У меня есть только календарь. И я словно тону, а единственное, за что могу ухватиться — это дата. Просто дата, которую я знаю наверняка. Больше ничего. Ни спасательного круга, ни берега — только эта чертова дата, и я цепляюсь за нее, как утопающий за последнюю соломинку. За окном громыхнуло. Черный вторник приближался.