Ключевая ставка

Утро началось не с солнечных лучей, а с мучительного ощущения, что по голове методично, с наслаждением, проехал асфальтоукладчик. Дважды. Хотя пила я вчера немного — пару жалких глотков вина, чтобы унять истеричную дрожь, — стресс сделал свое черное дело. Я открыла глаза в гостевой спальне на даче, и даже свет казался болезненным, режущим. На мне была футболка Саши Белова — Оля любезно одолжила, так как мои вещи пришли в окончательную негодность. Футболка висела на мне как балахон, как парашют, напоминая о том, что даже собственного белья у меня теперь нет. Пришлось вставать и идти навстречу новой реальности. На кухне уже пахло кофе и жареным беконом — густой, соблазнительный аромат нормальной жизни, которая теперь казалась недостижимой роскошью. Оля, в идеально выглаженном халатике, накрывала на стол с невозмутимой грацией, будто вчера не происходило ничего из того кошмара. Саша читал газету «Коммерсантъ», выглядя спокойным и отстранённым, будто вчера не он решал вопросы жизни и смерти, не он выносил приговоры и ставил крест на чужих судьбах, а просто мирно играл в преферанс с друзьями за бокалом коньяка. Фил спал в соседней комнате — ему вкололи чудовищную, лошадиную дозу обезболивающего, чтобы заглушить пульсирующую боль от раны. А вот Пчела... Витя сидел за столом, безвольно обхватив голову дрожащими руками, словно пытаясь физически удержать её от раскола. Перед ним дымилась чашка обжигающего чёрного кофе и стояла пепельница, уже переполненная окурками — он явно курил всю ночь, не сомкнув глаз. Вид у «жениха» был жалкий, измученный: под покрасневшими глазами залегли тёмные, глубокие тени, волосы торчали во все стороны растрёпанным воронным гнездом, мятая рубашка, в которой он так и заснул, висела на нём грязным тряпьём, источая едкий запах несвежего пота и застарелого табака. — Доброе утро, невеста, — Саша отложил газету, заметив меня, и в его голосе прозвучала ирония, которую он даже не попытался скрыть. — Садись. Разговор есть. Я села напротив Пчелы, старательно оставляя между нами максимально возможное расстояние. Он даже не поднял голову, только буркнул что-то нечленораздельное — то ли приветствие, то ли проклятие. Я не могла определить, и мне было всё равно. — Значит так, — Белов постучал пальцем по столу, привлекая наше рассеянное внимание. — Легенда у нас простая, как три рубля. Любовь с первого взгляда. Башню снесло, жить друг без друга не можете. Познакомились... допустим, в офисе. Служебный роман. — Ага, — прохрипел Пчела, наконец удостоив меня взглядом, полным плохо скрываемого отвращения. — Роман. Триллер это, а не роман. Или хоррор. Со мной в главной роли жертвы. Я улыбнулась ему с ледяной вежливостью, от которой в воздухе будто повеяло морозом. — Не льсти себе, Витя. Жертва подразумевает сочувствие. — Витя, не гунди, — осадил его Саша, бросив на нас обоих предупреждающий взгляд. — Сегодня переезжаете. Квартира на Тверской. Алина, я знаю, у Вити там холостяцкая берлога, так что... — он достал из кармана толстую пачку купюр, перетянутую резинкой, и подвинул её мне с аккуратностью человека, передающего взрывчатку. — Это подъёмные. Купи всё, что нужно. Еду, шмотки, бытовую химию. Сделай так, чтобы там было похоже на семейное гнездо, а не на притон. Я посмотрела на деньги. Доллары. Много. Потом перевела взгляд на Пчелу, который смотрел на меня так, словно я уже успела потратить его последнюю копейку. — Я не возьму, — сказала я ровно, отодвигая пачку обратно к Саше. — У меня зарплата есть. — Зарплату свою на колготки потратишь, — Белов вернул деньги, и в его голосе прозвучала непреклонность. — Бери. Это командировочные. Ты на задании. Пчела наконец поднял голову, и я увидела, как в его покрасневших глазах плеснулось что-то похожее на злорадство. — Сань, ты ей сейчас бюджет маленькой африканской страны отвалил, — он усмехнулся криво, неприятно. — Она мне что, евроремонт там делать будет? Или музей современного искусства откроет? — Она из твоей халупы человеческое жильё делать будет, — отрезал Саша, и в его тоне прозвучала такая окончательность, что даже Пчела поморщился. — Всё. Доедайте и валите. Чтобы к вечеру обжились. Я взяла деньги, сложила их и спрятала, не глядя на Витю. Он смотрел на меня с таким выражением лица, словно я только что украла у него душу. Что ж, пусть привыкает. Это только начало нашей совместной идиллии. Через час мы уже были в машине. Поездка до Тверской прошла в гробовом молчании. Пчела вел машину дергано, резко тормозил на светофорах, отчего меня укачивало. Он явно был зол. Зол на Сашу, на Луку, на Коня, но больше всего — на меня. За то, что я стала свидетельницей его позора вчера, и за то, что теперь я — его проблема. — Приехали, — произнес он, заглушая мотор во дворе массивного сталинского дома. Его голос звучал устало и раздраженно. — Выходи, принцесса. Карета дальше не пойдет, твой маршрут окончен. Я неторопливо выбралась из тесного салона машины, с любопытством оглядывая внушительный фасад здания перед нами. — Сталинка, — констатировала я, разглядывая характерную архитектуру. — Весьма впечатляет, надо признать. Искренне надеюсь, что внутри тоже настоящий дворец с соответствующими удобствами? — Угу, — буркнул Пчела недовольно, запирая дверь машины с резким щелчком. — Естественно, с золотыми унитазами и целым штатом прислуги, которая будет исполнять все твои капризы. Продолжай мечтать дальше, не останавливайся. — Даже не надейся и не рассчитывай на то, что я буду выполнять роль прислуги в этом доме, — парировала я едко, начиная подниматься по каменным ступенькам. — У меня врожденная аллергия на швабру и все остальные инструменты уборки. — Зато на чужие деньги, которые тебе выдал Саша, аллергии почему-то не наблюдается, — пробормотал он себе под нос достаточно громко, чтобы я услышала. — Что ты там бормочешь? — я резко обернулась, замерев на промежуточной площадке между этажами. — Ничего особенного, — он поравнялся со мной, бросив в мою сторону насмешливый, ироничный взгляд. — Просто говорю вслух, что тебе крупно повезло в жизни. Далеко не каждый день обычные девушки съезжаются жить с настоящими принцами. — С принцами? — я фыркнула презрительно, не сдерживая насмешки. — Витя, ты больше похож на обыкновенную болотную лягушку. Причем именно на ту разновидность, которую целовать абсолютно бесполезно и бессмысленно. Мы продолжили подъем и поднялись на третий этаж. Пчела долго и неловко возился с тяжелой связкой ключей, несколько раз роняя всю связку на пол с громким металлическим звоном, который эхом разносился по подъезду. — Нервничаешь сильно? — спросила я нарочито сладким голосом, едва сдерживая улыбку. — Или это естественное волнение и трепет перед первой брачной ночью с законной супругой? — Заткнись немедленно, — прошипел он сквозь зубы, наконец-то попав дрожащим ключом в замочную скважину. — Какой же ты романтик, — вздохнула я с преувеличенной мечтательностью. — Прямо настоящий Ромео из классической трагедии. — А ты — Джульетта с отвратительным характером голодной гиены, — он с усилием открыл массивную железную дверь и пропустил меня вперед с нарочито издевательским, театральным поклоном. — Прошу тебя, моя единственная радость и отрада. — Большое спасибо, мое бесценное счастье, — я переступила порог квартиры с подчеркнуто королевским, величественным видом. — Прошу, милости прошу, — он театрально распахнул дверь пошире, изображая гостеприимного хозяина. — Добро пожаловать в настоящий ад на земле. То есть, я хотел сказать, в наши роскошные супружеские апартаменты. Я переступила порог и мгновенно замерла на месте, пытаясь осознать открывшуюся картину. Квартира была огромной — высокие потолки с лепниной, добротный паркет под ногами. Ремонт явно стоил целое состояние: по меркам 90-х это был образец роскоши и достатка. Черная глянцевая плитка в коридоре, массивные кожаные диваны, барная стойка с неоновой подсветкой, огромный телевизор «Sony» последней модели. Всё кричало о деньгах и статусе. Но боже правый, какое же это было свинство. В нос ударил густой, удушливый запах — смесь застоявшегося табачного дыма, приторного мужского парфюма и многодневной пыли. На полу в коридоре валялись грязные кроссовки, помятый пакет из какого-то бутика, целая стопка газет как минимум месячной давности. В гостиной на дорогущем кожаном диване громоздилась внушительная гора одежды — пиджаки вперемешку с джинсами и рубашками. На журнальном столике выстроилась целая батарея пустых бутылок, грязные стаканы с засохшими ободками непонятного содержимого, пепельница, переполненная настолько, что окурки высыпались прямо на столешницу. А под столом, прямо на роскошном пушистом ковре, лежал один женский чулок. Черный, кружевной, явно не мой. Я почувствовала, как внутри меня взвыл возмущенный человек из 2025 года, привыкший к роботам-пылесосам, регулярному клинингу и элементарной гигиене. — Какая изысканная атмосфера, — произнесла я максимально вежливо, стараясь не касаться стен. — Богемный беспорядок в стиле деконструктивизма? — Не устраивает эстетика — катись обратно в свой «Националь», — огрызнулся Пчела, нарочито проходя в комнату прямо в уличной обуви и небрежно пиная злополучный чулок под диван. — Извини великодушно, но штат прислуги я не нанимал. — О, я уже догадалась об отсутствии персонала, — невозмутимо заметила я и направилась на кухню, мысленно готовясь к худшему. Моих самых мрачных ожиданий оказалось недостаточно. В раковине громоздилась гора немытой посуды, покрытая чем-то подозрительно зеленым. На столе красовались раскрытые коробки из-под пиццы с остатками окаменевшего содержимого. Я с опаской открыла огромный двухкамерный холодильник импортного производства. Внутри было практически пусто — одинокая бутылка водки «Smirnoff», банка красной икры (открытая и явно заветренная), половинка совершенно засохшего лимона и внушительный кусок сыра, на котором успела вырасти целая процветающая цивилизация плесени. — Витя, позволь поинтересоваться из чистого любопытства — чем ты питаешься? — спросила я, закрывая дверцу холодильника ногой, чтобы случайно не испачкать руки. — Исключительно спиртом и процессом фотосинтеза? — В приличных кабаках ем, если хочешь знать, — буркнул он, небрежно заваливаясь на диван и демонстративно закидывая ноги на журнальный столик. — А тебе че надо-то? Пельмени свари себе. В морозилке вроде были. Наверное. Я методично проверила морозильную камеру. Там обнаружился одинокий пакет со льдом для виски. Больше ничего. — Пельмени, судя по всему, мигрировали к соседям в поисках лучшей доли, — констатировала я с невозмутимым видом. — Витя, милый, здесь буквально нечего есть. Здесь физически невозможно существовать. Это не квартира для проживания, это самая настоящая биологическая лаборатория. Пчела тяжело застонал, устало закрывая лицо ладонями. — Слушай, Юрьевна, только не начинай сейчас пилить, ладно? У меня башка раскалывается просто невыносимо. Хочешь жрать — закажи нормально. Вон стоит телефон, ресторан «Узбекистан» всё возит на дом. Закажи себе плова, шашлыка, лагмана, чего душа пожелает. Бабки у тебя же имеются. Он достал из кармана измятую пачку сигарет, небрежно закурил прямо в комнате, демонстративно стряхивая пепел прямо на дорогой ковер. Я внимательно посмотрела на него. Потом на этот пепел, сыплющийся на ковер. Потом на грязные стаканы. — Витенька, я сообщаю тебе совершенно официально: я здесь спать категорически не буду, — произнесла я тихо, но предельно твердо. — До тех пор, пока здесь не будет проведена полноценная санитарная обработка. И до тех пор, пока ты не прекратишь курить в жилых помещениях. — Чего?! — он едва не поперхнулся дымом от неожиданности. — Это мой собственный дом, между прочим! Где хочу и когда хочу, там и курю! — А я, между прочим, твоя официальная невеста, — невозмутимо парировала я. — Пусть и фиктивная, но с определенными правами на комфорт. Если я случайно задохнусь от твоего едкого дыма, Саша будет весьма огорчен и разочарован. Я решительно подошла к окну и распахнула его настежь, впуская внутрь свежий холодный осенний воздух. — Предлагаю цивилизованный план действий, — объявила я деловито. — Ты проявляешь джентльменство и заказываешь приличную еду. А я занимаюсь... — я запнулась, вспомнив, что клининговых служб в 94-м попросту не существовало. Были только тети Глаши с ведрами. — Я схожу за моющими средствами в ближайший магазин. И мы займемся уборкой этого великолепия. — «Мы»?! — Пчела вытаращил на меня глаза с неподдельным изумлением. — Прости великодушно, но ты меня явно с кем-то перепутала, матушка. Я на роль уборщика точно не подписывался. — В таком случае, дорогой мой, будешь спать в обнимку с местными клопами и тараканами, — спокойно ответила я. — А я великодушно займу единственное относительно чистое место в этих апартаментах — ванную комнату. К вечеру мы едва не поубивали друг друга трижды. Если бы не необходимость соблюдать хотя бы видимость цивилизованности, я бы уже обсуждала с ним выбор оружия для дуэли. Пчела, разумеется, убираться категорически не стал. Он заказал еду из ресторана (шашлык, люля, лепешки) и величественно засел перед телевизором, словно персидский шах на троне, демонстративно игнорируя мои попытки разобрать завалы его богемной жизни. Но когда я, вооружившись мусорным пакетом, начала методично сгребать его разбросанные по всему полу рубашки, он не выдержал испытания равнодушием. — Э! Это «Versace»! — заорал он, стремительно вскакивая с дивана и выхватывая из моих рук дорогую ткань. — Ты вообще понимаешь, что творишь, женщина?! — Пытаюсь спасти твой гардероб от естественного разложения, — невозмутимо ответила я, методично вытирая пыль с телевизора. — В шкаф повесь. Или в стирку отправь. На полу даже «Versace» превращается в половую тряпку. Хотя, возможно, это твой авангардный подход к моде? — Ты издеваешься? — прищурился он подозрительно. — Нисколько, — я одарила его самой сладкой улыбкой. — Я восхищаюсь твоим бунтарским духом. Не каждый решится использовать итальянские рубашки вместо напольного покрытия. Битва за территорию достигла своего эмоционального апогея ближе к ночи, когда вопрос спального места встал ребром. В квартире была одна спальня с огромной кроватью, явно рассчитанной на совсем другие сценарии использования. Вторая комната представляла собой кабинет (заваленный многослойным хламом различных эпох), третья — гостиную с тем самым пресловутым итальянским диваном. — Я сплю в спальне, — твердо заявила я, стоя в дверях с охапкой свежекупленного постельного белья, словно древнегреческая богиня правосудия с весами в руках. — С какой, позволь полюбопытствовать, стати? — возмутился Пчела, брезгливо доедая остывший шашлык. — Это моя законная кровать. Мой ортопедический матрас! За который, между прочим, заплачена немалая сумма! — Ты джентльмен или представитель иного биологического вида? — я аристократично выгнула бровь, изображая крайнее изумление. — К тому же, ты сам изволил заявить: мы спим строго раздельно. Или ты хочешь рискнуть вторым глазом? У меня под рукой не только вилка, но и весьма увесистая сковорода. Он посмотрел на вилку, которой секунду назад ел мясо. Явно вспомнил историю с Конем и его травмой. Поморщился, словно проглотил что-то особенно кислое. — Забирай свое королевство, — махнул он рукой с видом оскорбленного величества. — Подавись этим матрасом. Я великодушно устроюсь на диване. Он, между прочим, кожаный, настоящий итальянский, стоит дороже всей твоей коллекции саркастических замечаний. — Какая трогательная жертва, — я приложила ладонь к сердцу. — Прямо рыцарский поступок. Запишу в анналы нашей с тобой саги. — Ты невыносима, — процедил он сквозь зубы. — А ты — образец джентльменства, — парировала я. — Мы идеально подходим друг другу. Саша — истинный визионер. Я победоносно вошла в спальню. Здесь было относительно чисто, но властно пахло его одеколоном — резким, агрессивно мужским, самоуверенным, как и сам хозяин. Я церемониально выставила из спальни внушительную коробку с его журналами (Playboy, естественно, что же еще могло быть в коллекции) и какими-то сомнительными видеокассетами. Закрыла дверь с нарочитой медлительностью. Ключа, разумеется, не обнаружилось. Я придвинула к двери тяжелое кресло. Баррикада. Наивно, по-детски глупо, но психологически необходимо. Я легла в эту чужую, пропитанную его присутствием кровать, укрывшись новым, приятно хрустящим одеялом. За стеной, в гостиной, монотонно бубнил телевизор. Пчела демонстративно громко ворочался на своем «бесценном итальянском» диване. Я отчетливо слышала, как предательски скрипит хваленая кожа. — Сука, скользкий какой... твою мать... — донеслось отчетливое, полное страдания ругательство. — Подушка как булыжник... Шея затекла... Я улыбнулась в темноте, наслаждаясь моментом. Маленькая, но такая сладкая победа в этой абсурдной войне. Я лежала и смотрела в потолок, на изящную лепнину, подсвеченную уличным фонарем. Первый день в персональном аду благополучно завершен. Мы не убили друг друга. Фил зашит и спасен. Саша доволен своей гениальной комбинацией. Я машинально потянулась к тумбочке, чтобы положить часы, и случайно наткнулась пальцами на что-то твердое, аккуратно засунутое в узкую щель между тумбой и стеной. Я включила прикроватный ночник. Это оказалась фотография в простой, даже аскетичной деревянной рамке. На снимке был совсем юный Витя — максимум восемнадцать лет, без малейшего намека на нынешний лоск, золотые цепи и наглую самоуверенность. Он стоял в обнимку с пожилой интеллигентной парой. Женщина в скромных очках смотрела на него с безграничным материнским обожанием, мужчина строго, но с явной гордостью держал сильную руку на плече сына. Родители. Типичные советские интеллигенты. Библиотекари или школьные учителя. Он прятал это фото от всех. Спрятал подальше от пустых глаз своих «Ленок», от циничной братвы, от самого себя настоящего. Чтобы не было мучительно стыдно за то чудовище, в которое он методично превращал себя день за днем. Я медленно погасила свет и осторожно поставила рамку обратно, но уже не за тумбочку в темноту, а на её поверхность — на видное место. В соседней комнате скрипнул многострадальный диван, и всё наконец стихло. В квартире впервые за долгое время пахло не въевшимся перегаром и дешевыми духами, а моим свежим лимонным средством для мытья стекол. Завтра будет новый день в этом театре абсурда. И завтра нам снова придется искусно играть в любовь перед чужими глазами.