Ключевая ставка

Утро в этом персональном аду началось со скрипа — монотонного, унылого, почти издевательского. Скрипел «итальянский» кожаный диван, на котором всю ночь мучительно ворочался Пчела, и скрипела его шея — видимо, так громко, что он сам слышал каждый хруст позвонков. Я вышла из спальни ровно в десять — победительницей, хозяйкой отвоеванной территории. Выспавшаяся, в той же футболке Саши Белого, которую я вчера отстирала от запаха крови и высушила на раскаленной батарее, и в своих потертых джинсах. В гостиной пахло моим лимонным средством для стекол — вчерашняя атака на грязь дала плоды. Но Пчела, сидевший на краю дивана и растиравший поясницу с видом мученика, выглядел как побитая собака после особенно неудачной драки. — Доброе утро, жених, — сказала я, проходя мимо него на кухню с демонстративной бодростью. — Кофе будешь? Или сразу рассол? Судя по твоему виду, второе актуальнее. — Иди к черту, — огрызнулся он, но в голосе скорее звучало страдание, чем злость. — У меня спина отваливается. Твой матрас, чтоб ты знала, стоил как «Жигули». Новые. — Зато совесть чиста, — я улыбнулась. — И спина целая. Спишь отдельно, как интеллигентные люди и договаривались. Рекомендую и дальше придерживаться этой линии поведения. Я пошла на кухню и начала возиться с туркой. Пчела поплелся за мной, прихрамывая и массируя поясницу. — Ты чё, серьезно кофе варишь? — он остановился в дверном проеме, глядя на меня с недоверием. — Думал, пошлешь куда подальше. — Думала, — я не оборачивалась, засыпая кофе в турку. — Но потом решила, что это негуманно. Даже к врагам в плену по Женевской конвенции кофе полагается. — Враг, значит, — он усмехнулся криво и прислонился к косяку. — Ну ладно. Зато честно. Через несколько минут я протянула ему кружку с дымящимся кофе. Когда наши пальцы соприкоснулись, он дернулся, словно обжегся, пролив несколько капель на свою мятую футболку. — Твою мать! — он зашипел, отскакивая. Я невольно усмехнулась, наблюдая, как он судорожно промокает пятно салфеткой. Он поймал мой взгляд и зло посмотрел на меня — но в уголках его губ предательски дернулась усмешка. — Смешно, да? — буркнул он. — Очень, — призналась я. — Грозный бандит боится горячего кофе. — Интеллигентные люди, — передразнил он. — А я, значит, неандерталец. — Твои слова, не мои, — парировала я. — Хотя определенное сходство с пещерным человеком после ночи на диване действительно прослеживается. Он хотел что-то ответить, но в этот момент в коридоре пронзительно зазвонил городской телефон. Пчела дернулся, поморщился от громкого звука и застонал, схватившись за шею. — Возьми, — махнул он рукой, не в силах встать. — Наверняка Белый. Скажи, что я в душе. Или помер от твоего гостеприимства. Я сняла трубку. — Алло? — Алина? — голос на том конце провода был слабым, но невероятно теплым. Фил. У меня внутри что-то разжалось, словно я услышала голос единственного союзника посреди вражеского лагеря. — Валера! — выдохнула я, и в моем голосе невольно проскользнули и радость, и нежность. — Ты как? Как рука? Температура есть? Тамара тебя кормит нормально? — Нормально, Юрьевна. Живой, — Фил попытался усмехнуться. — Тамара бульоном отпаивает, как партизана после пыток. Говорит, что я бледный. Ты сама-то как? Витя не обижает? Дверь на ночь закрывала? — Закрывала, Валер. Баррикаду из кресла строила, — я рассмеялась. — Всё хорошо, не волнуйся. Ты лежи, тебе вставать категорически нельзя. Слышишь меня? Лежать и слушаться Тамару. — Слушаюсь, товарищ Юрьевна, — в его голосе послышалась улыбка. — А то вы еще приедете с проверкой, как комиссар. — Обязательно приеду, — пообещала я. — С градусником и строгим взглядом. — Буду ждать. Только ты там осторожнее с... ну, ты понимаешь. Я не успела ответить. Пчела материализовался у меня за спиной и выхватил трубку из моей руки с такой резкостью, что я чуть не выронила её. — Фил, ты берега не попутал? — рявкнул он в трубку, глядя на меня горящими, ревнивыми глазами. — Я тут жених или статист? Чего ты моей бабе названиваешь с утра пораньше? У тебя что, своя баба дома не сидит? — Витя, успокойся... — донеслось из трубки примирительно. — Сам успокойся! — Пчела перешел на крик. — У нас тут медовый месяц, понял? Романтика! А ты со своими звонками всё портишь! Иди лечись давай! Он с грохотом швырнул трубку на рычаг. Повисла тяжелая тишина. Я медленно развернулась к нему, чувствуя, как внутри закипает. — Ты что творишь? — я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри поднимается волна холодного негодования. — Человек беспокоится о нас обоих. Он мне жизнь спас, между прочим. А ты орешь на него, как базарная торговка. — А я тебе кто? — Пчела навис надо мной, и в его голосе звучала настоящая обида. — Декорация? Мебель? Ты с ним нежности разводишь: «Валерочка, как ручка, как температурочка...». А на меня смотришь так, будто я таракан в твоем бульоне. — Веди себя как воспитанный человек, а не как... ну, скажем так, не как представитель низших ракообразных, — я подобрала слова интеллигентно, но с ядом. — Может, тогда и взгляд изменится. Всё в твоих руках, Виктор. — Низших ракообразных, — передразнил он. — Умная больно. А Филу небось слова попроще подбираешь, да? — Филу я подбираю слова *адекватные*, — парировала я. — Потому что он ведет себя адекватно. Видишь, как всё просто? Я развернулась, чтобы уйти, но он преградил мне путь, встав в дверном проеме. Широкие плечи полностью закрывали выход. — Куда? — спросил он глухо. — С дороги, Виктор. Я не в настроении играть в «стенку». Он не двинулся. Мы стояли так близко, что я чувствовала запах его одеколона, смешанный с запахом кожи дивана и утренней злости. Тепло его тела било в лицо, как от печки. — Ты правда думаешь, что я идиот? — его голос был тихим, но в нём слышалось что-то опасное. — Что я не вижу, как ты на него смотришь? — Я смотрю на него как на друга, который рисковал жизнью, — я не отвела взгляда, хотя сердце колотилось где-то в горле. — А ты смотришь как собственник на вещь. Чувствуешь разницу? Что-то мелькнуло в его глазах — боль? обида? Челюсть напряглась, желваки заходили на скулах. — Вещь, — повторил он медленно. — Ну да. Я же неандерталец. Мне по-другому нельзя. Он хотел что-то еще сказать, набрать воздуха для полноценного скандала, но вдруг замолчал. Его взгляд скользнул за мое плечо, в сторону приоткрытой двери спальни. Там, на тумбочке, хорошо видимая с порога, стояла фотография его родителей. Та самая, которую он прятал в щели за мебелью, подальше от чужих глаз. Я вчера нашла её, аккуратно протерла от многолетней пыли и поставила на самое видное место. Пчела замер. Вся его напускная агрессия, весь наигранный гнев сдулись мгновенно, как проколотый воздушный шарик. Он стоял и смотрел на лица мамы и папы — интеллигентных, добрых, строгих, — и на его скулах заходили желваки. Стыд. Ему было невыносимо стыдно перед ними — и передо мной, что я увидела его *настоящим*, того самого мальчика с фотографии. — Зачем ты... — начал он хрипло и осекся. — Они красивые, — сказала я тихо. — Зачем их прятать? Он молчал. Просто смотрел на фотографию, и я видела, как по его лицу пробегают тени — вины, боли, чего-то безнадежно потерянного. — Они бы тобой гордились, — добавила я. — Ты же их защищаешь. По-своему. — Заткнись, — выдохнул он, но без злости. Почти молящее. — Просто... заткнись. Он ничего не сказал больше. Резко, почти по-военному развернулся и пошел в ванную, пряча глаза. — Собирайся, — бросил он через плечо глухим, севшим голосом. — Поедем делать из тебя человека. Белый велел. Пигмалион хренов. Я осталась стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь ванной. Оттуда донесся шум воды — он умывался, наверное, смывал с лица то, что я успела разглядеть. Я вернулась в спальню и начала одеваться. Натянула джинсы, футболку. Подошла к зеркалу, поправляя волосы. В отражении увидела, как дверь ванной открылась, и Пчела вышел — уже с новым лицом, жестким, непроницаемым. Он остановился в дверном проеме и замер, глядя на мое отражение. На секунду — всего лишь на секунду — его взгляд стал другим. Мягче. Почти восхищенным. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. — Что? — я поймала его взгляд в зеркале. — Ничего, — он моментально вернул маску цинизма, отвел глаза. — Просто думаю, сколько денег Белый вбухает, чтобы из тебя конфетку сделать. Может, проще было сразу нормальную невесту найти. — Может, проще было сразу нормального жениха, — парировала я, но щеки предательски порозовели. — Нормального, — усмехнулся он. — Такого, как Фил, да? Интеллигентного. Воспитанного. — Да хоть какого, лишь бы не хама, — я развернулась к нему. — Ты готов? Или будешь еще полчаса себя жалеть? — Готов, готов, — буркнул он. — Давай, командир. Веди своих солдат на парад. Через полчаса мы уже были в машине. Машина рвала с места так, что меня вжимало в кожаное кресло. Пчела вел агрессивно, нервно, подрезая «Волги» и сигналя пешеходам, словно пытался доказать мне что-то очень важное. Из радио неожиданно полилась тягучая мелодия — «Я тебя никогда не забуду» в исполнении какого-то эстрадного певца. Сентиментальная, слащавая, невыносимая. Пчела поморщился и резко переключил на «Наутилус Помпилиус». «Я хочу быть с тобой» — голос Бутусова прорезал салон жестко и нервно. Я молча потянулась к приемнику и переключила обратно. Он снова переключил на «Наутилус». Я выключила радио совсем. Повисла тишина — напряженная, звенящая. Он покосился на меня, я уставилась в окно. Секунда. Две. Он фыркнул — коротко, почти беззвучно. Я еле удержалась, чтобы не улыбнуться, прикусив губу. Мы оба поймали себя на этом одновременно — и тут же напустили обратно холод, отворачиваясь друг от друга. — Витя, ты не дрова везешь, — я схватилась за ручку над дверью, когда мы в очередной раз пролетели на желтый. — Меня сейчас стошнит на твою торпеду. Причем нарочно. — Не стошнит. Терпи, казак, атаманом будешь, — он ухмыльнулся, но в улыбке читалось что-то колкое. — Фил водит аккуратно, — не удержалась я, подливая масла в огонь. — С ним я себя в безопасности чувствовала. А с тобой — как на пороховой бочке. Причем с поджженным фитилём. — Ну так и вали к Филу! — взорвался он, ударяя по рулю. — Ах да, он же женат! Какая незадача! Приходится с Пчелой мучиться. Бедная ты моя, интеллигентная. — Да уж, приходится, — парировала я с ледяной иронией. — Жертвы, которые я приношу ради светлого будущего. Прямо подвиг. — Подвиг, значит, — он усмехнулся криво. — А может, ты просто не его типаж? Он ведь умных любит, а не... как там ты говорила? Низших ракообразных? Он полез в карман пиджака, достал мятую пачку «Мальборо», выудил сигарету. Прикурил от зажигалки, не глядя на дорогу. Я сжала ручку над дверью сильнее. — Закурить хочешь? — он протянул мне пачку, не поворачивая головы. Автоматически, по привычке. Я покачала головой. — Правильно, — усмехнулся он, затягиваясь. — Интеллигентные девочки не курят. Пауза. Дым заполнил салон — едкий, горький. — Дай затянуться, — неожиданно для себя самой сказала я. Он удивленно повернул голову, чуть не въехав в «Жигули» впереди. Притормозил. Протянул сигарету. Наши пальцы соприкоснулись — его теплые, чуть шершавые, мои холодные. Секунда контакта — и электрический разряд пробежал по коже. Я затянулась. Закашлялась — резко, судорожно, глаза наполнились слезами. Он хмыкнул, забирая сигарету обратно. В глазах мелькнуло что-то мягкое, почти нежное. — Не твоё, — буркнул он, но без злости. — Виктор, не проецируй свою уязвленную гордость на других, — я прокашлялась, вытирая глаза, и посмотрела на него с холодной учтивостью. — Это неприлично. И неумно. Мои слова повисли в воздухе, острые, как осколки льда. Пчела молчал, сжимая руль побелевшими костяшками пальцев. В машине стало душно от невысказанного, от обиды, которая клубилась между нами, густая и вязкая. Он резко затормозил у тротуара в центре, около «Пассажа». Меня бросило вперед — я инстинктивно схватилась за его руку на руле, чтобы не удариться о торпеду. Наши ладони столкнулись. Его пальцы под моими — горячие, напряженные. Мы оба замерли. Секунда. Две. Я чувствовала, как под моей ладонью бьется его пульс — частый, сбивчивый. Я резко отдернула руку, словно обожглась. Он сжал руль еще сильнее, костяшки побелели. — Пристегиваться надо, — буркнул он, не глядя на меня. — Ездить надо нормально, — парировала я, но голос предательски дрогнул. Неловкая пауза повисла между нами. Он полез во внутренний карман пиджака и достал толстенную пачку долларов, перетянутую аптечной резинкой. «Котлета». Резинка лопнула прямо у него в руках — словно что-то невидимое, но неизбежное треснуло между нами окончательно. Купюры рассыпались по коленям, упали на коврик. — Твою мать... — он полез собирать деньги, и в этом жесте было что-то нарочито демонстративное. Мы оба одновременно потянулись за одной и той же сотней, упавшей между сиденьями. Наши руки снова столкнулись. Он замер, глядя на мои тонкие пальцы рядом со своими — широкими, с выступающими венами, с выцветшей татуировкой на запястье. Я первая отдернула руку. — Подбирай сам свои тридцать сребреников, — бросила я холодно. Он криво усмехнулся, собирая купюры. — Библию читала? Интеллигентная девочка. Фил, небось, научил? Воскресные проповеди устраивал? Ща все купим, Юрьевна. Не ссы. Одену тебя как куклу. Все пацаны обзавидуются. Даже твой драгоценный Фил. — Особенно Фил, да? — я усмехнулась. — Витя, ты же понимаешь, что это выглядит жалко? Эта твоя демонстрация финансовой состоятельности. — Я смотрела на это с холодным ужасом профессионала. — Витя, убери это. Немедленно. — Чего? — он поднял голову, сжимая в кулаке мятые сотни, и во взгляде мелькнуло что-то уязвленное. — Ты финансовый директор крупной компании или гопник, который только что ограбил валютный ларек? — мой голос стал ледяным, но интеллигентно-вежливым. — Ты светишь неучтенным налом в центре Москвы. У тебя на лбу написано «криминал». Крупными буквами. С восклицательным знаком. — Да какая разница? Деньги не пахнут, — огрызнулся он, но в голосе прозвучала неуверенность. — Пахнут, Витя. Тюрьмой они пахнут, — я наклонилась ближе, понизив голос до доверительного шепота. — Мы должны создавать видимость *легальных* бизнесменов. Респектабельных. Если ты хочешь, чтобы в нас видели партнеров, а не бандитов, научись пользоваться портмоне. И не размахивай «котлетой» перед носом у продавщиц. Это дурной тон. Даже для девяностых. Он молчал, глядя на деньги. По улице прошел мужик в малиновом пиджаке с мобильником размером с кирпич — квинтэссенция эпохи. Витя проводил его взглядом, и я видела, как у него на лице отражается внутренняя борьба. — А Фил, небось, в портмоне носит? — ядовито бросил он. — Фил носит в бумажнике, — невозмутимо ответила я. — Аккуратно. По купюрам. Как воспитанный человек. Он посмотрел на меня, потом на деньги в своих руках. Хотел огрызнуться, но промолчал. На скулах заходили желваки — признак того, что я попала в цель. Скомкал купюры, сунул в карман, но уже не так демонстративно. Унижение жгло его изнутри. — Ладно, — сказал он глухо. — Пошли. Но в портмоне я их переложу. Потом. Когда куплю это чертово портмоне. Довольна? — Очень, — кивнула я. Мы вышли из машины одновременно. Он обошел её, направляясь к входу в «Пассаж». Я пошла следом. Он обернулся — проверить, иду ли я. Наши взгляды встретились. Секунда зрительного контакта. Что-то дрогнуло в воздухе между нами — что-то неназванное, неуловимое. Он первый отвел глаза. — Умная больно, — буркнул он, отворачиваясь. — Образованная. Фил, наверное, от такой умности тащится, да? — Фил ценит адекватность, — я поправила волосы, поймав свое отражение в витрине магазина. — А это, Витя, большая редкость в нашем окружении. Он замер, глядя на мое отражение в стекле. Я поймала его взгляд — он смотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах промелькнуло что-то... восхищение? Нежность? Но только на секунду. Я повернулась к нему. Наши глаза встретились — уже без стекла между нами. — Что? — спросила я. Он моргнул, возвращая маску цинизма. — Пошли, — бросил он сухо. — Пигмалион хренов. Будем тебя в человека превращать. Может, тогда перестанешь на меня как на дерьмо смотреть. В бутике нас встретили как родных. Точнее, Пчелу встретили как родного — продавщицы, две высоченные девицы, расплылись в улыбках, демонстрируя идеально накрашенные рты цвета спелой вишни. Волосы — пергидрольная блондинистость, выжженная до состояния пакли, уложенная тугими волнами а-ля Мадонна образца восемьдесят девятого. Лица — слой тонального крема, который можно было соскребать шпателем, ядовито-синие тени до самых бровей, ресницы слипшиеся от туши в жесткие черные иглы. Губы — глянцевые, как лакированные, с четко прорисованным контуром темнее основного цвета. Девяностые во всей красе. Продукт эпохи — агрессивно-сексуальный, кричащий, без полутонов. На них были обтягивающие мини-юбки из блестящей синтетики, белые блузки с огромными плечами и глубоким декольте, туфли-лодочки на шпильках. Дешевый парфюм висел вокруг них облаком — тяжелый, приторно-сладкий, с нотами ванили и чего-то химического. Они источали девяностые каждой порой: вульгарные, яркие, без намека на вкус, но абсолютно уверенные в своей неотразимости. — Виктор Палыч! — взвизгнула одна из них, и голос был таким же ядовито-сладким, как её духи. Она практически бросилась к нему, едва не сбив с ног манекен в леопардовом боди. — Давно не заходили! А мы так по вам соскучились! Правда, Свет? Вторая, Света, кивнула, подмигивая Пчеле и поправляя декольте так, чтобы грудь выпирала еще откровеннее. — Ой, Виктор Палыч, а вы загорели! — она протянула руку, будто случайно, и провела пальцами по его предплечью. — На юга ездили? Или в солярий? У вас такая кожа... горячая. Пчела расплылся в улыбке — масляной, самодовольной, привычной. Он *купался* в этом внимании, как кот в сметане. — Девочки мои красавицы, — он обнял Кристину за талию, притянул к себе фамильярно, по-хозяйски. Она не возражала, наоборот — прижалась теснее, положив ладонь ему на грудь. — Соскучились? А я вот по вам каждый день думал! Прямо не спал ночами! Они захихикали — искренне, восторженно, как школьницы перед звездой эстрады. — Ой, Виктор Палыч, врете все! — Света игриво стукнула его по плечу. — У вас там, поди, в каждом городе такие красавицы! — Да какие там красавицы, — он провел рукой по её спине, задержав ладонь чуть ниже талии, — когда здесь вы! — А мы новую коллекцию получили, прямо для ваших... э-э-э... дам! Последнее слово Кристина произнесла с издевательской паузой, только сейчас окинув меня взглядом сверху вниз. Я стояла в стороне — свидетель этого театра. Они перевели на меня глаза — накрашенные, хищные, оценивающие. Улыбки не просто сползли — они испарились, словно их и не было. Губы поджались в тонкую презрительную линию. Взгляды стали ледяными, колючими. Я стояла перед ними в растянутой мужской футболке, выцветших джинсах и затертых кроссовках. Без макияжа. С волосами, небрежно стянутыми резинкой в хвост. В их глазах я прочла всё: неприкрытое презрение, брезгливость, злорадство. *Очередная подстилка. Причем дешевая. Шалава без вкуса. Видимо, у Виктора Палыча кризис жанра — или кончились деньги на приличных.* Одна из них — та, что повыше, с родинкой над губой — демонстративно отвернулась, поправляя манжету блузки. Вторая хмыкнула, не скрывая насмешки. Пчела расправил плечи, мгновенно включая режим «альфа-самца». Голос зазвучал густо, масляно, с показной уверенностью. Он небрежно отстранился от Кристины — жест, которым мужчина показывает: поиграли, и хватит. — Нам бы прибарахлиться! Невесту мою оденьте. Чтобы... ух! — он щелкнул пальцами, — чтобы огонь! Чтобы все обзавидовались! — Невесту? — Кристина хихикнула, и в этом смехе было столько яда, что можно было травить крыс. Она снова смерила меня взглядом — медленно, оскорбительно, задерживаясь на затертых кроссовках и мятой футболке. — Ну, если *невесту*... — пауза, полная издевки, — у нас есть потрясающие лосины с люрексом! И корсеты леопардовые. Очень модно сейчас. Все девочки носят. Она метнулась к вешалке на высоких каблуках — цокот по кафелю, как выстрелы, — и притащила нечто вопиюще вульгарное: красное мини-платье, сплошь усыпанное пайетками, которые переливались в свете ламп дешевым блеском, и лаковые ботфорты до середины бедра, как у проститутки из клипа. — Вот! — она потрясла платьем перед носом у Пчелы, глаза блестели торжествующе. — Последний писк! Виктор Палыч, на ней будет... — она подмигнула Пчеле, медленно, игриво, облизнув накрашенные губы, наклонившись так, чтобы он видел её декольте, — ...эффектно смотреться. В сауне особенно. Или в клубе. Где надо. Намек был прозрачнее стекла. Она сказала это так, будто речь шла не о невесте, а о девочке на час. Пчела расплылся в самодовольной улыбке, откинулся назад, наслаждаясь моментом. Он даже не попытался защитить меня, оправдать, объяснить. Наоборот — он *наслаждался* этим унижением. — Во! Тема! — он хлопнул в ладоши. — Алинка, примерь! Будешь как звезда эстрады! Как... как Маша Распутина! Он плюхнулся в кожаное кресло, расставив ноги, и ему тут же — услужливо, подобострастно — поднесли бокал шампанского. Сервис девяностых: для *правильных* клиентов — всё. Для остальных — ничего. Кристина склонилась над ним, наливая шампанское, так что её грудь практически упиралась ему в плечо. — Виктор Палыч, а у нас ещё есть новые духи, — она наклонилась ещё ближе, демонстрируя вырез. — Хотите понюхать? Французские. Очень дорогие. Я их сегодня специально... Пчела усмехнулся, взял её за запястье и притянул ближе — жест откровенно интимный. — Кристиночка, ты и так пахнешь... райскими кущами, — голос стал бархатным, масляным. — Мне без духов нравишься. Она зарделась под слоем тонального крема, ресницы захлопали. Я медленно подошла к вешалке. Сняла это красное недоразумение с плечиков. Взяла между пальцами. Потерла ткань. — Полиэстер, — я произнесла это слово громко, отчетливо, так, чтобы слышал весь зал. Голос прозвучал ледяным, режущим. — Стопроцентная синтетика. Китайский пошив. Швы кривые, нитки торчат. Подвальное производство. Тишина обрушилась на бутик, как удар молота. — *Что?!* — Кристина поперхнулась воздухом, голос сорвался в визг. Лицо под слоем тонального крема побагровело пятнами. — Это *Италия!* Это *Милан!* Вы вообще понимаете, что... — Это подвал в Люберцах, милая, — я швырнула платье ей в руки, как тряпку для пола. Она едва успела поймать. — Или в Митино. Вы кого здесь пытаетесь обмануть? Меня? Я сделала шаг к ней. Один. Она инстинктивно отступила назад, прижимая к груди это жалкое тряпье. Вторая продавщица замерла у стойки, накрашенный рот приоткрыт. Я повернулась к Пчеле. Медленно. Демонстративно. Он застыл в кресле с бокалом у губ, улыбка стерлась с лица. Шампанское забыто. Кристина всё ещё держала его за запястье, но он уже не обращал на неё внимания. — Витя, — я произнесла его имя тихо, но каждый слог прозвучал как выстрел в упор. — Я невеста авторитетного человека или шлюха на час за сто баксов? Выбирай прямо сейчас. Если ты хочешь, чтобы меня уважали *воры в законе*, если ты хочешь, чтобы они смотрели на меня и думали «вот это баба, вот это статус» — я должна выглядеть как их чертова *смерть*, а не как их развлечение на выходные. Я должна быть той, к кому страшно подойти без приглашения. Понял? Пчела медленно, очень медленно опустил бокал на столик. Не сводил с меня глаз. В зале было слышно, как капает вода из кулера. Он освободил запястье из хватки Кристины — резко, почти грубо. Она отшатнулась. Я развернулась к продавщицам. Обе застыли, как манекены, глаза распахнуты, губы сжаты. — Уберите этот цирк, — я говорила тихо, медленно, отчеканивая каждое слово. Мой взгляд — отработанный годами совещаний с инвесторами в 2025-м, взгляд, которым я давила конкурентов и ставила на место зарвавшихся подчиненных — пригвоздил их к полу. — Мне нужно черное платье-футляр. Шерсть или плотный шелк. *Натуральные* ткани, если вы вообще знаете, что это такое. Никаких страз. Никаких пайеток. Никаких леопардов и никакой синтетики. Кашемировое пальто. Классические лодочки на шпильке — кожа, не кожзам. И белье. Шелковое. Гладкое. Дорогое. Очень дорогое. У вас есть три минуты, чтобы найти всё это и принести сюда. Быстро. В зале повисла звенящая, оглушающая тишина. Кристина медленно перевела взгляд на Пчелу — умоляющий, растерянный, ищущий спасения. Пчела медленно, демонстративно медленно поставил бокал на столик. Откинулся в кресле. В его глазах вспыхнуло что-то хищное, восхищенное, голодное. — Вы слышали даму? — он произнес это тихо, почти шепотом, но голос прозвучал как рык. — Шевелитесь. *Быстро*. Продавщицы заметались, как ошпаренные. Через несколько минут они притащили охапку одежды — уже другую, дорогую, качественную. Без пайеток и леопардов. Я скрылась в примерочной. Минут двадцать подбирала, примеряла, оценивала. Сквозь тонкую перегородку доносились обрывки разговора. — Виктор Палыч, может, вам ещё шампанского? — голос Кристины был заискивающим, испуганным. — Не надо, — буркнул он. Пауза. — А помните, как вы в прошлый раз приходили... с той блондиночкой... Леной, кажется? — Кристина пыталась вернуть былую игривость. — Вы тогда сказали, что я красивее её... — Кристина, — голос Пчелы прозвучал устало, — работай. Я усмехнулась, застегивая молнию на платье. Потом поняла — молния не застегивается до конца. Я потянулась, но замок застрял где-то между лопатками. Я замерла, взвешивая варианты. Попросить продавщиц? Идея вызывала отвращение. Но выбора не было. Я приоткрыла дверь примерочной. — Витя, — позвала я. Он обернулся мгновенно, встал с кресла. Подошел. Я развернулась к нему спиной, придерживая платье на груди. — Не застегивается, — объяснила я коротко. Он замер. Секунда. Две. Я слышала его дыхание — чуть сбившееся, тяжелое. Потом его пальцы коснулись моей спины — осторожно, почти благоговейно. Кожа под его прикосновением вспыхнула, будто её обожгли. Я инстинктивно напряглась. Он нащупал молнию, потянул вверх. Замок поддался. Его пальцы задержались на позвоночнике — всего на секунду, но этого хватило, чтобы по телу прошла волна мурашек. — Готово, — его голос прозвучал хрипло. Я резко отстранилась, шагнула вперед в примерочную. — Спасибо, — бросила я сухо, не оборачиваясь. Захлопнула дверь. Прислонилась к ней, закрыв глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. «Соберись, Алина. Это просто застежка. Просто касание. Ничего особенного». Но тело предательски помнило тепло его ладоней. Я досчитала до десяти, выровняла дыхание. Надела пальто, туфли. Посмотрела на себя в зеркало. Незнакомка смотрела в ответ — холодная, элегантная, опасная. Через двадцать минут я вышла из примерочной — и мир замер. Черное платье облегало меня, как вторая кожа, но при этом не вульгарно, не пошло — оно *подчинялось* моему телу, подчеркивая каждый изгиб с хирургической точностью. Закрытое спереди, строгое, почти монашеское — но спина... спина была открыта почти до поясницы, глубокий, дерзкий вырез, который обещал и одновременно запрещал. Ткань струилась при каждом движении, живая, дышащая, дорогая. На плечах — бежевое кашемировое пальто, наброшенное с той небрежностью, которая стоит дороже любых бриллиантов. Туфли на высокой, смертельной шпильке превратили мою походку в оружие. Я была *другой*. Не просто другой — я была *собой*. Той, кем была в 2025-м. Уверенной. Жесткой. Неприкасаемой. Опасной. Женщиной, на которую не смотрят с похотью — на которую смотрят с *уважением* и *страхом*. Мышь сдохла. Осталась королева. Пчела сидел в кресле, бездумно листая журнал. Я медленно, демонстративно медленно встала перед огромным зеркалом. Каблуки цокнули по мрамору — один раз, второй. Он поднял глаза. Журнал упал из его рук, шлепнулся на пол. Он замер. Рот приоткрылся. Глаза расширились. Он смотрел на меня — секунду, две, пять, десять — и *молчал*. Витя «Пчела», который никогда в жизни не закрывал рот дольше, чем на вдох, *молчал*. В его взгляде не было привычной масляной, липкой похоти, с которой он пялился на Ленкину задницу или на грудь официанток, с которой он только что флиртовал с Кристиной. Там было что-то совершенно иное. Шок — глубокий, почти болезненный. Удивление, граничащее с недоверием. И голод. Но не голод животного, хватающего кусок мяса. Голод хищника, который внезапно увидел перед собой добычу, которую считал жалким воробьем, — а она оказалась *ястребом*. Голод мужчины, который вдруг осознал, что держал в руках бриллиант, а принимал его за стекляшку. Кристина и вторая продавщица застыли в углу, словно статуи, прикусив накрашенные губы до крови. Воздух в бутике стал плотным, вязким, наэлектризованным. Пчела медленно, словно во сне, поднялся с кресла. Шагнул ко мне. Еще один шаг. Остановился рядом. Я крутилась перед зеркалом, оценивая посадку платья, когда мимо прошел мужчина лет сорока — дорогой костюм, начищенные ботинки, золотые запонки. Он проходил мимо витрины, увидел меня через стекло, замедлил шаг. Остановился. Смотрел открыто, не скрываясь — взгляд оценивающий, восхищенный, голодный. Потом развернулся и вошел в бутик. — Простите, — он подошел, игнорируя Пчелу, обращаясь только ко мне. Голос был низким, бархатным, уверенным. — Не могу не сказать — вы выглядите потрясающе. Вы модель? Я повернулась к нему, вежливо, но холодно. — Спасибо. Нет. — Жаль, — он улыбнулся, не сводя с меня глаз. — С вашими данными — преступление не быть на подиуме. Вы здесь одна или... Он не договорил. Пчела материализовался у меня за спиной — бесшумно, стремительно, как хищник. Его рука легла мне на талию — тяжело, властно, горячо. Жест собственника. Территориальная метка. — Не одна, — его голос был тихим, но в нем прозвучала такая угроза, что мужчина инстинктивно отступил на шаг. — Она со мной. И она занята. Очень занята. Вопросы есть? Мужчина поднял руки в примирительном жесте. — Нет, нет вопросов. Извините. Не знал. Он быстро вышел из бутика. Дверь хлопнула за ним. Я резко отстранилась от Пчелы, стряхнув его руку с талии. — Что это было? — я развернулась к нему, глядя в глаза. — Не надо разыгрывать спектакли для случайных зрителей. — Это не спектакль, — он произнес это тихо, глухо, глядя мне прямо в глаза. Повисла напряженная пауза. Мы стояли слишком близко. Я чувствовала запах его одеколона, тепло его тела. — Ты... — он начал, и голос его прозвучал хрипло, непривычно тихо. — Ты всегда была такой? Я подняла взгляд. Встретилась с ним глазами. В его глазах плескалось что-то новое — не похоть, не собственничество. Любопытство. Восхищение. И что-то еще, чего я не могла назвать. — Нет, — ответила я честно. — Не всегда. Он медленно, очень медленно поднял руку и провел костяшками пальцев по моей щеке — легко, почти невесомо. Жест был неожиданно нежным для человека, который привык брать силой. — Жаль, что я это увидел только сейчас, — прошептал он. Сердце дернулось. Я отступила на шаг назад, разрывая опасную близость. — Нам пора, — сказала я, и голос прозвучал ровнее, чем я чувствовала внутри. Он кивнул, но не сразу. Еще секунду смотрел на меня — изучающе, напряженно. Потом резко развернулся, подхватил пакеты с покупками. — Пошли. Пока весь Кузнецкий не сдох от зависти. Мы вышли из бутика. В зеркале витрины мы отражались вдвоем — он в своем ярком, вызывающем костюме, весь огонь и наглость, и я — холодная, темная, строгая, как лезвие ножа. Мы смотрелись... невозможно. Абсурдно. И при этом — *идеально*. Как лед и пламя. Как яд и противоядие. Пчела шел гоголем, сияя как начищенный пятак, распушив перья так, что весь Кузнецкий мог подавиться завистью. Он только что «выгулял» самую шикарную, самую *невозможную* женщину на всей улице, и каждый встречный видел — она с *ним*. Его эго раздулось до размеров дирижабля и грозило лопнуть от переполненности. — А я тебе говорю, то платье тоже надо было брать! — вещал он, не закрывая рта ни на секунду. — Ну и что, что разрез до пупа? Зато какие ноги! Зато... — Витя, заткнись, — тихо, почти без интонации, сказала я. Я остановилась как вкопанная. Сердце дернулось. Мне показалось? Или... На другой стороне улицы, чуть поодаль, стояла серая «девятка». Тонированная в *ноль*. Глухая, как гроб. Стекло чуть приотпущено — щель в пару сантиметров. Блеск. Металлический, холодный. Линза? Или просто чертова зажигалка? У меня внутри все *обрушилось*. Все тепло, вся эйфория от шопинга испарились за долю секунды. Страх вернулся мгновенно — черный, липкий, удушающий. — Витя... машина... — прошептала я, и голос мой дрогнул. Я не могла оторвать взгляд от «девятки». Пчела осекся на полуслове. Повернул голову. Увидел мое лицо. Побелевший нос. Расширенные зрачки. Мгновенная трансформация — как щелчок выключателя. Из шута-гуляки, балагура и павлина — в боевого пса, жесткого и смертельно опасного. Улыбка слетела с лица, словно ее никогда не было. Взгляд стал колючим, цепким, *хищным*. Он даже не стал смотреть на ту сторону улицы — профессионал *никогда* не палит, что заметил слежку. Он резко, одним движением перехватил все пакеты в одну руку, а второй схватил меня за локоть. Жестко. Властно. *Больно*. — В машину, — скомандовал он тихо, но голос был как сталь. — Быстро. Голову опусти. *Не беги*. Он практически *швырнул* меня на пассажирское сиденье, захлопнул дверь так, что я вздрогнула, обежал капот за две секунды и прыгнул за руль. Мотор *взорвался* ревом. Мы сорвались с места, ввинчиваясь в поток, как пуля из ствола. — Показалось? — спросил он резко, не отрывая глаз от зеркала заднего вида. — Не знаю, — меня трясло так, что зубы стучали. — Там блик был... Как оптика. Или просто... Я не знаю, Витя, не знаю... — Не трясись, — он накрыл мою ледяную руку своей ладонью. Не пошло, не игриво. Успокаивающе. Твердо. Его ладонь была огромной, горячей, *живой*. — Даже если пасли — и что? Пока я рядом — хрен они к тебе подойдут. Я за базар отвечаю. Всегда. *Поняла*? Я посмотрела на него. В профиль он был красив — хищный, сосредоточенный, смертельно опасный. Челюсть сжата. Взгляд как лезвие. Сейчас он не бесил. Сейчас он не раздражал. Сейчас я ему *верила* — всем телом, всей душой, всем существом. Не как мужчине. Как «крыше». Как защите. На пейджер Пчелы пришло сообщение. Он глянул на экранчик, лежащий на торпеде. Лицо стало еще жестче. — Белый, — коротко бросил он. — Пишет: «Завтра утром банк. Вскрываем ячейку. Будьте готовы». Он медленно повернулся ко мне. Посмотрел в упор. И криво, почти зло усмехнулся: — Ну что, невеста. Шопинг кончился. Завтра война. Надеюсь, твое новое платье пуленепробиваемое.