Ключевая ставка

Утро застало меня за кухонным столом. Шея затекла так, что голову приходилось поворачивать вместе со всем корпусом, и на щеке отпечатался красный след от пружины блокнота — видимо, заснула прямо на работе. Левая рука онемела, пальцы не слушались — пришлось несколько раз сжать и разжать кулак, чтобы вернуть чувствительность. Пчела сидел в кресле у окна. В той же одежде, что и вчера. На подоконнике, рядом с пепельницей, доверху набитой окурками, лежал ТТ — холодный металл тускло поблескивал в утреннем свете. Он не спал всю ночь, это было очевидно. Глаза красные, воспаленные, взгляд тяжелый, как у человека, который слишком долго смотрел в темноту. Я потянулась, собирая бумаги со стола, и вдруг накатила волна тошноты — резкая, неожиданная. Пришлось замереть, вцепиться в край столешницы и дышать медленно, считая вдохи. Раз. Два. Три. Организм требовал отдыха, сна, нормальной еды — но получит он всё это ещё очень нескоро. Между нами не было ни неловкости, ни стыда после вчерашнего. Была только холодная пустота — как лёд на озере в марте, когда уже не выдерживает веса, но ещё не треснул окончательно. — Кофе есть? — хрипло спросил он, даже не глядя на меня. — Свари сам, — я молча собрала бумаги в стопку, не поднимая головы. — Я тебе не домработница. Он медленно повернул голову, словно каждое движение давалось с трудом. В глазах читалось желание послать меня далеко и надолго, но сил на скандал у него явно не было — вся злость ушла на то, чтобы просто держаться на ногах. — Злая ты, Юрьевна. — А ты жалкий, Витя. Он поднялся с кресла, прошел на кухню. Я слышала, как щелкнул выключатель электрочайника, как звякнула чашка о край столешницы. Потом — тишина. Долгая. Слишком долгая. Обернулась. Пчела стоял у окна, держась за подоконник обеими руками, будто без этой опоры мог рухнуть на пол. Плечи ссутулились. Со спины он вдруг показался мне стариком — измотанным, выжатым, сломанным. — Витя, — позвала я тихо. — Что? — не оборачиваясь. — Ты когда последний раз нормально спал? Он хмыкнул — короткий, злой смешок. — Не помню. Месяц назад, наверное. Может, два. — Тебе надо к врачу. — Мне надо выжить, Юрьевна. Врач потом. В этот момент зазвонил телефон. Не городской, а тот, что стоял на тумбочке у дивана — аппарат с определителем номера, редкость для девяносто четвертого года. Звук резкий, настойчивый, как сирена. Пчела дернулся, словно от удара током, и схватил трубку раньше, чем успел прозвучать второй гудок. — Алло? Его лицо мгновенно изменилось. Исчезла бандитская маска, исчезла злость и усталость. Остался только испуг мальчишки, которого поймали с сигаретой за школой и теперь вызывают к директору. — Мам... Да, я... — он замолчал, слушая голос в трубке. — Нет, мам, всё нормально... Что? Давление?.. Мам, ну зачем скорую, я сейчас... — Он слушал, и с каждой секундой бледнел всё сильнее, пока кожа не стала цвета старой газетной бумаги. — Ладно. Да. Я понял. С невестой. Да. Сейчас будем. Он положил трубку аккуратно, словно боялся разбить что-то хрупкое. Посидел секунду, глядя в пол и переваривая услышанное. Потом поднял на меня глаза — в них была смесь ненависти и мольбы, как у загнанного зверя. — Собирайся. Надо ехать. — Куда? — я даже не сдвинулась с места, продолжая держать стопку бумаг в руках. — К родителям. У матери давление двести, соседка говорит, она всю ночь не спала, сердце прихватило. Она хочет видеть нас. Обоих. — Я не поеду, — отрезала я холодно, как нож по стеклу. — Это твои родители, Витя. Ты вчера ясно дал понять, что я тебе никто. «Мумия», кажется, было сказано? Вот и езжай один. Скажи, что мумия рассыпалась в прах. Или сними ту блондинку из «Метелицы», пусть она твою маму развлекает. Пчела вскочил с кресла так резко, что оно качнулось назад. В два шага преодолел расстояние до стола и навис надо мной — большой, тяжелый, пахнущий табаком и недосыпом. — Ты... — прошипел он сквозь зубы. — Ты не понимаешь? Ей плохо! Из-за нас! К ним вчера приходили какие-то уроды, спрашивали про меня, напугали её до смерти! Если я сейчас не приеду и не покажу, что у нас всё хорошо, она... — Это твои проблемы, — я смотрела ему в глаза, не моргая и не отводя взгляда. — Ты втянул их в это дерьмо. Не я. Он сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев, проступили вены на запястьях. Я видела, как он борется с желанием ударить — не меня, а стену, стол, что угодно, лишь бы выпустить эту ярость наружу. — Слушай... — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Я перегнул вчера. Я был пьян. Я... прошу. Пожалуйста. Поехали. Мне нужно, чтобы она успокоилась. Только ты можешь ей мозги запудрить так, чтобы она поверила. — «Пожалуйста» недостаточно, Витя. — Чего тебе надо? Денег? Шмоток? Говори. — Власти, — спокойно сказала я, как будто попросила передать соль за обедом. Он опешил, замер с открытым ртом. — Чего? — Я поеду. Я сыграю идеальную невесту для твоей мамы. Я буду улыбаться, пить чай и врать ей так сладко, что у неё сахар в крови поднимется выше давления. Но у меня условие, — я встала, выпрямилась во весь рост и посмотрела ему прямо в глаза. — С этого дня я получаю полный доступ к бухгалтерии «Курс-Инвеста». Ты даешь мне право вето на любые расходы. И в офисе ты меня слушаешь, понял? Если я говорю «не брать деньги из кассы» — ты не берешь. Если я говорю «Космос ворует» — ты идешь и разбираешься немедленно. И никакого хамства при подчиненных. Идет? Он смотрел на меня так, словно видел впервые в жизни. Как на умалишенную. Или как на рэкетира, который только что поставил его на счетчик и теперь требует платить по полной. — Ты меня шантажируешь здоровьем матери? — тихо, с отвращением в каждом слове спросил он. — Услуга за услугу, Витя. Рыночные отношения, капитализм. Ты же коммерсант, должен понимать. Он скрипнул зубами так громко, что я услышала. Желваки ходили ходуном под кожей. Он был загнан в угол, и мы оба это прекрасно знали. — Ладно, — выплюнул он наконец, как горькое лекарство. — Подавись. Будет тебе твоя бухгалтерия. Но если ты там, у предков, хоть одно слово ляпнешь не так... — Не волнуйся, Витя. Я профессионал. Я прошла в спальню, открыла шкаф. Нужен был правильный образ — скромная, милая невеста из хорошей семьи. Достала бежевый свитер, темно-синюю юбку до колена, туфли на низком каблуке. Сняла с полки шкатулку с украшениями — маленькие жемчужные серьги, тонкая цепочка. Ничего вызывающего, ничего дорогого. Пчела стоял в дверях, наблюдая. — Ты это... серьезно? — кивнул он на мой выбор одежды. — А что не так? — Да нет, нормально. Просто ты... — он замялся. — Ты прямо другая становишься. Как хамелеон. — Выживание, Витя. Называется «выживание». Тебе бы тоже научиться. Он хмыкнул и отвернулся. Дорога до родительской квартиры заняла двадцать минут. Двадцать минут молчания — только шуршание колес по мокрому асфальту да гул мотора. Двадцать минут, за которые мы из врагов превратились в союзников. Временных, вынужденных — но союзников. Из подъезда вышли как пара с обложки. Пчела в свитере крупной вязки — кобуру за поясом скрывал, хотя ствол, кажется, в машине оставил. Я — в том самом черном пальто. Держал меня под руку, нежно прижимая к себе. Со стороны — идиллия. На деле — он мной свою левую сторону закрывал, а я двор сканировала. Серая «девятка» на месте стояла. Как только в машину сели — лениво следом тронулась. — Видишь? — спросил Пчела, в зеркало заднего вида глядя. — Вижу. Мы проехали два квартала в молчании. Потом я спросила: — А если они не просто следят? Если попытаются остановить? — Тогда будем импровизировать, — он перестроился в левый ряд, пропуская троллейбус. — У меня под сиденьем запаска есть. — Запаска — это запасное колесо, Витя. — У меня и колесо есть, и ПМ. На выбор. Я покачала головой, но спорить не стала. Мы проезжали мимо поста ГАИ — двое гаишников в форме стояли у обочины, махали жезлами, останавливая машины выборочно. Пчела напрягся, пальцы сжались на руле. — Спокойно, — я положила руку ему на плечо, изобразила нежность. — Мы просто влюбленная парочка. Едем к родителям. Всё хорошо. Один из гаишников посмотрел в нашу сторону, махнул рукой — проезжай. Пчела выдохнул. — Ты прямо ведьма какая-то, — пробормотал он. — Актриса, Витя. Просто актриса. — Улыбайся, — процедил он, на проспект выруливая. — Мы счастливы. К родителям едем. У нас всё хорошо. Достала зеркальце, губы подкрасила. Рука не дрогнула. Пчела на меня покосился. В его взгляде читалось раздражение пополам с чем-то похожим на страх. — Ты вообще чего-нибудь боишься, Юрьевна? — буркнул он. — Там киллеры едут, а ты губы мажешь. — Я боюсь бедности и идиотов, Витя. Киллеры — это решаемо. Он фыркнул, но спорить не стал. Мы ехали молча, и с каждым кварталом город будто менялся — из делового центра в тихие спальные районы, где время текло медленнее, а люди всё ещё верили в добро. На светофоре, уже почти у дома родителей, Пчела вдруг спросил: — А ты правда думаешь, что мы выберемся из этого дерьма? Я посмотрела на него. На усталое, осунувшееся лицо. На руки, которые держали руль так, словно это единственное, за что можно ещё держаться. — Нет, Витя, — сказала я честно. — Не думаю. Но мы попробуем. Потому что другого выхода у нас нет. Он кивнул. Коротко. Зеленый свет. Мы поехали дальше. Квартира родителей Пчелы была порталом в другой мир. Старая «сталинка» на Фрунзенской, высокие потолки, запах старых книг, валерьянки и сдобного теста. Музей советской интеллигенции. Елизавета Андреевна встретила нас в коридоре — бледная, с прижатой к груди рукой, но с такой светлой улыбкой, что мне стало физически больно за то вранье, которое мы сейчас на неё выльем. — Витенька... Алина... Слава богу. — Мам, ну ты чего? — Пчела обнял её, и в этом жесте не было ничего от бандита. Только испуганный сын. — Всё нормально. Это конкуренты просто. Бизнес. Мы всё уладили. — Здравствуйте, Елизавета Андреевна, — я шагнула вперед, вручая ей букет, который мы купили по дороге, молча и быстро. — Простите, что напугали. Витя просто не хотел вас волновать рабочими моментами. Павел Викторович, отец Вити, вышел из кабинета. Высокий, сутулый, в очках с толстой оправой. Он смотрел на сына поверх стекол — строго, проницательно. Он всё понимал. Он знал, что «лес», которым якобы торгует сын — это сказки. Но молчал. Ради жены. — Проходите, проходите, — засуетилась Елизавета Андреевна, беря меня под руку. — Я как раз пирог достала. Витин любимый — с капустой и яйцом. Мы прошли в гостиную. Стол был накрыт — белая скатерть, хрустальная ваза с конфетами «Мишка на Севере», тонкий фарфор с позолотой. Всё как полагается. Всё как в детстве Вити. — Садитесь, садитесь, — Елизавета Андреевна указала на стулья. — Алиночка, ты рядом с Витей. Павел, налей им компоту. Павел Викторович молча разливал компот из графина. Его руки чуть дрожали. Я заметила — он тоже нервничал. Только виду не подавал. Обед начался с неловкого молчания. Мы ели, и каждый звук — стук вилки о тарелку, скрип стула — казался оглушительным. — Ну что же вы молчите? — наконец не выдержала Елизавета Андреевна. — Расскажите, как дела? Витя, ты похудел... — Да нормально всё, мам, — пробормотал Пчела, не поднимая глаз от тарелки. — Работы много. Устаю. — Вот именно! — она всплеснула руками. — Работы много, а отдыхать некогда. Витя, ты себя хоть береги. У тебя же давление... — Мам, всё в порядке. Я включила режим «идеальной невестки» на полную мощность. — Елизавета Андреевна, пирог просто восхитительный, — я улыбнулась, накладывая себе вторую порцию. — Вы должны дать мне рецепт. Витя всё время вспоминает ваши пироги. Лицо матери просветлело. — Ой, да что там рецепт! — она замахала рукой. — Это же проще простого. Главное — тесто правильно замесить. Я тебе покажу, милая. Приезжайте как-нибудь на выходных, вместе испечем. — С удовольствием, — я тепло улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли правды. Пчела посмотрел на меня исподлобья. Я чувствовала его взгляд — тяжелый, полный недоверия и какого-то болезненного восхищения. — Витя у нас умница, — продолжала я, обращаясь к Павлу Викторовичу. — Я слышала, вы преподаёте литературу? Павел Викторович поднял глаза. Оценивающе посмотрел на меня. — Преподавал, — поправил он. — Сейчас на пенсии. Но читаю по-прежнему много. — А что сейчас читаете? Он помедлил, потом встал и вернулся с книгой. — Вот, — он положил на стол толстый том. — «Доктор Живаго». Пастернак. Раньше это было запрещено, а теперь... теперь можно. Я взяла книгу, полистала. — Я читала, — сказала я. — Очень сильная вещь. Особенно то, как он описывает распад старого мира. Ощущение, что всё рушится, а люди пытаются сохранить хоть что-то человеческое. Павел Викторович внимательно посмотрел на меня. В его взгляде мелькnуло что-то — удивление? Уважение? — Ты права, — сказал он медленно. — Именно об этом книга. О том, как сохранить себя, когда мир вокруг сходит с ума. Повисла пауза. Тяжелая, значимая. Елизавета Андреевна хлопотала на кухне, гремя посудой. Витя смотрел в тарелку. А я и Павел Викторович смотрели друг на друга, и в этом взгляде было понимание: мы оба знали, о чём на самом деле этот разговор. Резкий телефонный звонок разорвал тишину. Мы все вздрогнули. Пчела побледнел, рука его метнулась к карману — инстинктивно, за оружием, которого не было. Я замерла, сжав вилку. — Господи, кто это в такое время? — Елизавета Андреевна вытерла руки о фартук и пошла к телефону в коридоре. Мы с Витей переглянулись. Его лицо было каменным, но я видела пот на висках. — Алло? — донесся голос матери. — Да, это я... Ах, Нина Петровна! Здравствуйте, милая... Пчела выдохнул. Я положила вилку — рука всё ещё дрожала. — Нервы, — процедил он сквозь зубы. — Держись, — прошептала я. Елизавета Андреевна вернулась, улыбаясь. — Соседка звонила, — объяснила она. — Насчёт собрания жильцов. Опять трубы текут в подвале. — Мам, а ты давление меряла сегодня? — резко спросил Витя, отводя разговор. — Меряла, меряла, — махнула рукой мать. — Всё нормально. Не волнуйся. Но я видела — щеки её были слишком бледными, а губы чуть синели. Пчела это тоже заметил. Он схватил мать за руку. — Мам, ты таблетки пила? — Пила, Витенька, пила... — Где тонометр? — Да всё в порядке, я же говорю... — Павел Викторович, — я встала, — где у вас аптечка? Отец молча указал на шкаф. Я быстро достала тонометр, села рядом с Елизаветой Андреевной. — Давайте руку, — я закатала ей рукав, наложила манжету. — Спокойно дышите. Витя стоял рядом, сжав кулаки. Павел Викторович смотрел из-за стола — суровый, молчаливый. Я накачала манжету, послушала. Цифры были неважными — 160 на 95. — Повышенное, — сказала я спокойно. — Сейчас дам лекарство. — Я быстро нашла нужные таблетки, налила воды. — Выпейте, — я протянула ей стакан. — И полежите немного. Витя, помоги маме пройти в спальню. Пчела бережно взял мать под руку. Она покорно встала. — Ах, что же это я... — пробормотала она. — Прямо неловко... Гости в доме, а я... — Мама, тише, — Витя провёл её в спальню. Я услышала, как скрипнула кровать, как он укрывает её одеялом, как она что-то говорит тихо, а он отвечает — нежно, по-детски. Я осталась наедине с Павлом Викторовичем. Он сидел за столом, глядя на свои руки. — Спасибо, — сказал он, не поднимая головы. — Ты молодец. Быстро сориентировалась. — Не за что. Он помолчал. Потом спросил, всё так же глядя в стол: — Он влип в какое-то дерьмо, да? Я замерла. Секунда тишины. Две. — Не знаю, о чём вы, — сказала я ровно. — Знаешь, — он поднял глаза. — Ты умная девушка. Слишком умная для моего сына. И слишком холодная. Такие девушки не влюбляются в Витю. Такие девушки рядом с ними по другим причинам. Я не отвела взгляд. — Я люблю вашего сына, Павел Викторович. — Врёшь, — он усмехнулся устало. — Но врёшь хорошо. И ты его вытащишь, если сможешь. Потому что у тебя голова работает. У него — нет. Он слабый. Всегда был. Я пытался из него мужика сделать, а получился... — он махнул рукой, — ...получился Витя. — Он встал, подошёл к окну. — Просто сделай так, чтобы его мать не узнала, — сказал он тихо, глядя в темноту за окном. — Пусть она верит в «лес» и «бизнес». Ей это нужно. А я... я всё знаю. И молчу. Ради неё. Он обернулся, посмотрел на меня. — Если ты используешь его — используй аккуратно. Если спасаешь — спасай до конца. Но не бросай на полпути. Он этого не переживёт. — Я не брошу, — сказала я, и в этот момент я почти верила в свои слова. Витя вернулся из спальни. — Мама уснула, — сказал он тихо. — Пап, может, вызвать врача? — Не надо, — Павел Викторович вернулся к столу. — У неё просто стресс. Вы приехали, она переволновалась. Всё пройдёт. Повисла неловкая пауза. — Ну что, — Павел Викторович налил себе компоту, — давайте закончим обед. Пирог совсем остыл. Мы доели в тягостном молчании. Я продолжала играть роль — хвалила еду, рассказывала про работу, про наши планы. Врала виртуозно. Врала про лето, про отпуск, про то, как Витя заботится обо мне, про наш «легальный и чистый» бизнес. Пчела сидел напротив и молча офигевал. Он смотрел на меня, и в его глазах я читала: *«Ну и стерва... Врёт как дышит. И ведь верят. Господи, как они ей верят».* После обеда Елизавета Андреевна, уже немного отдохнувшая, вышла из спальни. Она выглядела лучше — щёки порозовели, глаза стали яснее. — Ох, что же это я... — она виновато улыбнулась. — Гостей напугала. — Мам, ты главное береги себя, — Витя обнял её. — Нам страшно за тебя. — Да что вы все переживаете, — она махнула рукой. — Я ещё ого-го! Вот увидите, на вашей свадьбе буду танцевать! При слове «свадьба» мы с Витей замерли. Я первая взяла себя в руки. — Обязательно, Елизавета Андреевна, — я улыбнулась. — Мы просто хотим сначала встать на ноги. Купить квартиру, обустроиться. Чтобы всё было как положено. — Правильно, правильно, — закивала она. — Молодцы. Не торопитесь. Главное — чтобы на прочном фундаменте. Витя, ты береги её. Такую девушку упускать нельзя. — Берегу, мам, — выдавил Пчела, и его голос дрогнул. — Как зеницу ока. Я встретилась с ним взглядом и чуть заметно, одними уголками губ, усмехнулась. *«Счёт растёт, Витя».* — Витя, покажи Алине свои детские альбомы, — попросила мама. — Вы пока посмотрите, а мы с папой чай заварим. Я ещё пирог с яблоками припасла. — Мам, не надо, ты отдыхай... — Витя, не спорь с матерью, — строго сказал Павел Викторович. — Идите. Это был мой шанс. Мы прошли в комнату Вити. Здесь время застыло в 80-х. Вымпелы на стене — «Пионер-герой», «За спортивные достижения». Глобус на полке — ещё советский, с СССР во всю Евразию. Гитара на стене — «Урал», потёртая, со сломанным колком. Полки с книгами — Жюль Верн, Дюма, Стругацкие. Детство, законсервированное в двенадцати квадратных метрах. Как только дверь закрылась, моя улыбка исчезла, словно её выключили рубильником. Я достала из сумки тетрадь Луки, завёрнутую в газету. — Что ты делаешь? — зашипел Пчела. — Ты что, сдурела? Сюда притащила? — Отвлеки их, если войдут, — скомандовала я шёпотом, подходя к книжному шкафу. — Ты моих стариков подставляешь! — он схватил меня за локоть. — Если Луковские узнают... — Если тетрадь найдут у нас дома — нас убьют сегодня же, — я стряхнула его руку. — А здесь никто искать не будет. Кто подумает, что «общак» спрятан в томах Чехова? Я быстро осмотрела полки. Нижняя — старые учебники, ноты, папки. Идеально. Я сунула тетрадь в старую папку с нотами, стоявшую на нижней полке, и задвинула её другими книгами — томами классики, которые никто не открывал годами. — Это страховка, Витя. Если нас возьмут — тетрадь останется. Пчела смотрел на меня с ужасом. Он понимал, что я права. Логически права. Но эмоционально — я только что заминировала его отчий дом. — Ты страшный человек, Алина, — прошептал он. — У тебя вообще ничего святого нет. — У меня есть цель — выжить. И вытащить тебя. Скажи спасибо. Я взяла с полки альбом — толстый, в кожаном переплёте — и открыла. Маленький Витя смотрел на меня со страниц — пухлый, курносый, с торчащими ушами. В пионерском галстуке. С мороженым. На море. На велосипеде. — Милый был, — сказала я, перелистывая страницы. — Что же с тобой случилось? — Жизнь случилась, — буркнул он. — Не трогай альбомы. Пойдём. — Подожди, — я задержалась на одной фотографии. Витя, лет десять, стоял рядом с отцом. Павел Викторович — молодой, ещё не сутулый — обнимал сына за плечи. Оба улыбались. — Вот здесь ты счастливый. Пчела посмотрел на фото. Отвернулся. — Было дело, — пробормотал он. — Давно. В дверь постучали. — Витя, Алиночка, чай готов! — донёсся голос матери. — Сейчас, мам! — крикнул Витя. Мы вышли. Я несла альбом в руках — для вида. За чаем я продолжала играть. Рассматривала фотографии, ахала, умилялась. Елизавета Андреевна расцветала — рассказывала истории про каждое фото. Павел Викторович молчал, но его взгляд иногда останавливался на мне — тяжёлый, оценивающий. — Какая у тебя замечательная невеста, Витя, — сказала мама, промокая глаза платочком. — Умница, красавица. Образованная. Не то что твои прошлые... куклы. Береги её. — Берегу, мам. — И женись поскорее, — добавила она. — Я хочу внуков увидеть, пока жива. — Мам, не говори так... — Что уж там, Витенька. Я не молодею. Сердце шалит. Хочется хоть порадоваться. Я положила руку ей на плечо. — Всё будет, Елизавета Андреевна. Обязательно будет. Она накрыла мою руку своей — тёплой, мягкой. — Спасибо, милая. Я верю. И от этих слов — простых, искренних — мне стало так мерзко от самой себя, что я едва удержалась, чтобы не отдернуть руку. Мы вышли от родителей через два часа. Тепло попрощались, пообещали заезжать чаще. Елизавета Андреевна долго махала нам с порога, пока мы не скрылись за поворотом лестницы. Спускались молча. Наши шаги гулко отдавались в пустом подъезде — эхом той лжи, что мы только что виртуозно разыграли наверху. На первом этаже, у почтовых ящиков, я вдруг замерла. — Что? — Пчела обернулся. — Там, — я кивнула на улицу, на окно подъезда. — Чёрная «шестёрка». Видишь? Он подошёл, выглянул осторожно. — Вижу. Двое внутри. — Они за нами следили и до квартиры? — Похоже. Мы переглянулись. — Витя, — я понизила голос, — если они видели, что мы поднялись именно в эту квартиру... — Тогда моих родителей уже внесли в список, — закончил он. Лицо его стало серым. — Нужно увести их от подъезда. Сделать вид, что мы просто гуляли по району. — Как? Я подумала секунду. — Обними меня. Изображай влюблённого идиота. Мы просто гуляем. Просто пара. Мы вышли из подъезда. Пчела обнял меня за талию, прижал к себе. Я прильнула к нему, положила голову на плечо. Со стороны — идеальная картинка. «Шестёрка» завелась следом, медленно поехала за нами. — Едут, — пробормотал Витя. — Пройдём квартал. Потом к машине. Мы шли медленно, будто прогуливались. Я даже засмеялась — громко, на всю улицу. Пчела посмотрел на меня как на сумасшедшую. — Играй, Витя, — процедила я сквозь смех. — Мы счастливы. Мы просто гуляем. Он неловко обнял меня крепче, изобразил подобие улыбки. «Шестёрка» проехала мимо, притормозила у угла. Мы дошли до нашей машины. Сели. — Поехали, — сказала я. Витя завёл мотор, резко развернулся. «Шестёрка» снова тронулась следом. Как только мы сели в машину и двери захлопнулись, маски были сброшены. Тепло и уют родительской квартиры остались там, за окном. В салоне повисла тяжелая тишина — холодная, настоящая. Пчела завел мотор, резко вывернул руль. — Ну ты и актриса, Юрьевна, — бросил он, не глядя на меня. — МХАТ по тебе плачет. Я сам чуть не поверил, что мы счастливая семья. — Учись, — сухо ответила я, глядя в окно. — В бизнесе пригодится. — «В бизнесе»... — передразнил он. — Ты ж понимаешь, что мы теперь повязаны? Если с родителями что-то случится из-за этой тетради... — Не случится. Если ты будешь держать язык за зубами. Он помолчал, выруливая на набережную. — Ладно. Домой? Я устал как собака. — Нет, — я посмотрела на часы. — В офис. — Чего? — он чуть не нажал на тормоз. — Юрьевна, имей совесть. Суббота, вечер, нервы ни к черту... — Договор дороже денег, Витя. Ты обещал. Поехали смотреть, куда твой друг Космос девает деньги. Я видела предварительные отчеты. Там дыра размером с его эго. — Да пошла ты... — В офис, Витя. Или я звоню твоей маме и говорю, что мы расстались, потому что ты наркоман и вор. Он ударил по рулю кулаком. — Сука. Какая же ты сука. Но развернул машину в сторону офиса. Всю дорогу молчали. Я смотрела в окно, он — на дорогу. Но когда Витя резко затормозил на светофоре, моё плечо задело его руку на рычаге коробки передач. Он дёрнулся, будто обжёгся, и я почувствовала, как что-то странное промелькнуло между нами — быстрое, неуловимое, как статический разряд. — Извини, — буркнула я, отстраняясь. — Да нормально, — ответил он, но пальцы на руле сжались крепче. В офисе «Курс-Инвеста» было накурено. Космос был на месте — кто бы сомневался. Сидел в кожаном кресле, ноги на стол закинул, что-то весело секретарше Людочке объяснял. Та хихикала, рот ладошкой прикрывая. Кос был «на веселе» — глаза блестели, движения слишком резкими были. Кокаиновый драйв. Когда мы вошли, он в улыбке расплылся: — О! Женишок с невестой! А мы тут с Людочкой... — Люда, выйди, — сказала я, к столу проходя. Витя шагнул вперёд, заслоняя меня плечом — инстинктивно, даже не подумав. Я почувствовала тепло его тела за спиной и на секунду замерла. Он этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил. — Э? — Космос ноги со стола убрал. — Ты че командуешь, мать? Витя, уйми свою бабу. — Люда, свободна, — подтвердил Пчела мрачно. Секретарша испарилась, каблуками недовольно цокая. Я к сейфу подошла. — Открой, — сказала я Космосу. — Чего? — он набычился, вставая. Огромен был, и сейчас, под кайфом, опасен. — Ты берега попутала, овца? Ты кто такая, чтоб мне указывать? Витя, ты че молчишь? Я к Пчеле повернулась. Он у двери стоял, к косяку прислонившись. Ему тошно было. Разрывался он между братской солидарностью и нашей сделкой. Но помнил, как я ситуацию с матерью спасла. И помнил, что в моих словах про деньги правда есть. Наши взгляды встретились. Секунда. Две. В его глазах мелькнуло что-то — не поддержка, нет. Скорее... солидарность. Тяжёлая, нежеланная, но настоящая. — Кос, — тихо сказал Пчела. — Открой сейф. — Витя, ты гонишь? — Космос глаза вытаращил. — Ты че, под каблук залез? — Открой сейф, Кос! — рявкнул Пчела так, что стекла в шкафу зазвенели. — И покажи кассовую книгу! Где пять штук зелени, которые ты в четверг взял? Ордера нет! — Да я... я на дело брал! На подгрев пацанам! — Каким пацанам? — я бумаги со стола взяла. — Здесь расписки нет. Здесь ничего нет. Ты пять тысяч долларов из общака взял и спустил их. На что? На порошок? На эту дуру Люду? Космос побагровел. Ко мне шагнул, замахнувшись. — Заткнись, тварь! Пчела между нами оказался быстрее, чем Космос руку опустить успел. Толкнул друга в грудь, жестко, без жалости. Космос пошатнулся, задел локтем массивную стеклянную пепельницу на краю стола. Она упала, разбилась на мелкие осколки. Все трое замерли, глядя на осколки. Это была пепельница, которую подарил Саша на открытие офиса — дорогая, чешское стекло, с гравировкой «Бригаде». Космос медленно перевёл взгляд с осколков на Пчелу. — Не трогай её, — сказал Витя тихо, но в голосе была сталь. — Витя... — Космос на него смотрел как на предателя, и в глазах блеснула настоящая боль. — Ты... ты меня на бабу променял? На эту? Пчела молчал. Его челюсть напряглась. — Мы же братья были, Витя, — тихо добавил Космос, почти про себя. — Братья... В этот момент резко зазвонил телефон. Все вздрогнули. Витя метнулся к столу, схватил трубку. — Алло? — голос его был напряжённым, но ровным. — Да, Сашка. Всё нормально, работаем. Космос? Да, на месте... Нет, всё тип-топ. Обсуждаем новую поставку. — Он говорил, глядя на Космоса. Тот стоял, тяжело дыша, ноздри раздувая. Я прижималась спиной к стене, стараясь не шевелиться. — Окей, созвонимся завтра. Да, привет семье. Витя положил трубку. Тишина стала ещё тяжелее. — Она права, Кос, — глухо сказал Пчела наконец. — Бабки любят счет. Если мы будем крысить у своих — мы не Бригада, мы говно. Вернешь пять штук до понедельника. Или я Саше доложу. В кабинете тишина повисла. Космос тяжело дышал, ноздри раздувая. Потом наклонился, схватил со стола папку — мою папку, с черновиками отчётов. Сунул её под куртку. — Посмотрим, кто тут чист, — бросил он. — У меня тоже есть, что показать Саше. Потом на пол плюнул, куртку схватил и из кабинета вылетел, дверью хлопнув так, что календарь со стены упал. Мы одни остались. Я почувствовала, как подкашиваются ноги — адреналин уходил, оставляя пустоту. Схватилась за стол, мир поплыл перед глазами. Слишком много дыма, слишком много стресса. — Юрьевна? — голос Пчелы был встревоженным. Он подскочил ко мне, схватил за локоть.— Эй, ты чего? — Нормально, — выдавила я, но голос дрогнул. — Просто... душно. Он резко распахнул окно. Морозный воздух ударил в лицо, и стало легче дышать. Витя всё ещё держал меня за локоть — крепко, устойчиво. — Сядь, — он подтолкнул меня к стулу. Я опустилась. Пчела присел рядом на корточки, заглянул в лицо. — Нормально? — повторил он тише. Я кивнула. Мы были так близко, что я видела тёмные крапинки в его глазах, чувствовала запах его одеколона, смешанный с холодным воздухом. Что-то сжалось внутри — неожиданно, некстати. — Нормально, — повторила я и отвернулась. Он выпрямился, отошёл к окну, закурил. Я смотрела на его спину — широкие плечи, напряжённую линию шеи. Пчела на стул опустился, лицо руками закрыл. — Довольна? — глухо спросил он. — Рассорила меня с братом. — Я твою задницу спасла, Витя, — я кассовую книгу аккуратно закрыла. — Космос бы всё до копейки прожрал, а отвечать перед Сашей тебе, как коммерческому директору. Ты это знаешь. Он на меня глаза поднял. В них любви не было. В них усталость была и... уважение. Тяжелое, вынужденное уважение к врагу, который полезным союзником оказался. — Ты танк, Юрьевна, — выдохнул он. — Просто танк. — Знаю, — ответила я. Он усмехнулся — коротко, криво. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на тепло. Но тут же погасло. — Поехали домой, — сказал он, вставая. — Буду тебя охранять, чтоб тебя черти драли. А то без тебя я тут точно сгнию. Мы вышли в коридор. Витя помог мне надеть пальто — машинально, даже не подумав. Его пальцы коснулись моего плеча, задержались на секунду дольше, чем нужно. Я не отстранилась. Он не убрал руку. Мы стояли так, в тусклом свете коридорной лампочки, и между нами висело что-то невысказанное, тяжёлое и странное. Потом он отвернулся первым. — Идём, — буркнул он и пошёл к выходу. Я последовала за ним, чувствуя, как что-то изменилось. Что именно — я не знала. Но оно было.