Ключевая ставка

Утро началось не с привычной чашки ароматного кофе и неспешного просмотра утренних новостей, а с тщательной, методичной проверки оружия — каждого ствола, каждой обоймы, каждого патрона. Я смотрела, как Пчела разбирает и собирает свой пистолет с закрытыми глазами — автоматически, не глядя. Руки двигались сами, мышечная память. — Ты это серьезно делаешь с закрытыми глазами? — не выдержала я. — А ты свою губную помаду в темноте найти можешь? — не открывая глаз, усмехнулся он. — Вот и я так же. Только последствия разные, если ошибешься. Фил сидел у окна, неловко заряжая обойму левой рукой — правая все еще болела. Пальцы дрожали, патроны то и дело выскальзывали. — Дай, я помогу, — предложил Космос. — Сам, — отрезал Фил, и в его голосе была такая злость, что Космос отступил. Не на него злость — на себя. На свою слабость. Ровно в десять ноль-ноль, минута в минуту, мы уже стояли у главного входа в банк «Империал» — внушительное здание с мраморными колоннами и блестящими стеклянными дверями. Саша, Космос, Фил (с рукой, туго перевязанной бинтами после недавнего ранения, но упрямый и несгибаемый как сам черт) и я. Пчела, одетый в новый элегантный серый костюм, который мы вместе купили только вчера на Кузнецком мосту, держал меня бережно, но крепко под руку, словно настоящий жених, ведущий свою невесту. Его хватка была железной, непоколебимой, но я чувствовала, как его пальцы чуть подрагивали — от напряжения, от адреналина, от предчувствия того, что нас может ждать внутри. Прямо перед входом я споткнулась — каблук предательски подвернулся на гладкой мраморной плите. — Эй, — Пчела подхватил меня мгновенно, крепко прижав к себе. — Полегче. Ты же невеста, а не пьяная. — Это твоя идея была — каблуки, — прошипела я сквозь натянутую улыбку. — В кроссовках было бы удобнее. — В кроссовках ты выглядела бы как беженка, а не как жена бизнесмена, — прошептал он, наклонившись к моему уху так близко, что я почувствовала его дыхание. — Терпи. — Улыбайся широко и естественно, — процедил он напряженно сквозь сжатые зубы, при этом вежливо и учтиво кивая головой в сторону охраны банка, стоящей у входа. — Мы абсолютно счастливые, влюбленные молодожены, которые только что поженились и пришли сюда проверить наши общие семейные сбережения и ценности. — Я и так улыбаюсь, Витя, причем вполне убедительно и натурально. В отличие от тебя, который в данный момент выглядит именно так, будто собрался прямо здесь и сейчас кого-то хладнокровно пристрелить посреди банковского зала. Может быть, хоть ты сам попробуешь немного расслабиться и не палиться так откровенно и заметно? — А может быть, ты сама попробуешь заткнуться и помолчать хоть на какие-то пять минут подряд? Или для тебя это совершенно физически невозможно и недостижимо? — О, как это невероятно мило и трогательно. Настоящая романтика прямо здесь и сейчас. Все девушки от подобных нежных и ласковых слов просто мгновенно тают и падают в обморок, Витя. — Алина, пожалуйста, *не беси меня* сейчас. Охранник у двери — молодой парень с прыщавым лицом и слишком большой формой — окинул нас цепким взглядом. Я инстинктивно прижалась к Пчеле сильнее, положила голову ему на плечо. — Доброе утро, — улыбнулся Пчела так обаятельно, что я сама чуть не поверила в нашу легенду. — Красивый день, правда? Охранник кивнул, но не улыбнулся. Его рука лежала на кобуре. — Документы. Я достала паспорт — пальцы предательски дрожали. Пчела накрыл мою руку своей — тепло, уверенно. — Волнуется, — улыбнулся он охраннику с мужской солидарностью. — Первый раз в банк пришли вместе. Только расписались на прошлой неделе. Охранник наконец улыбнулся — криво, но улыбнулся. Вернул документы. — Проходите. Поздравляю. Двери банка захлопнулись за нами с глухим, окончательным звуком. Лифт плавно повез нас вниз — в самое чрево здания, туда, где хранились чужие секреты и чужие деньги. С каждым этажом воздух становился прохладнее, тяжелее. Запах металла и денег смешивался с запахом страха — моего собственного. В лифте было тесно — нас пятеро плюс банковский служащий в очках и с папкой под мышкой. Он стоял, уткнувшись в угол, и старательно делал вид, что нас не существует. Я украдкой глянула на Сашу — его лицо было каменным, но я видела, как напряглась его челюсть. Космос нервно постукивал пальцами по бедру — тик, который выдавал его волнение. — Хватит, — тихо сказал Фил, накрывая его руку своей. Космос замер. Лифт дернулся — совсем слегка, но я вздрогнула. Пчела сжал мою руку сильнее. — Всё нормально, — шепнул он, но я видела пот на его виске. — Старый лифт. Так всегда. В моей голове мелькнула мысль о том, каким был бы этот лифт в моем времени — 2025 году. Наверное, современным, с электронным табло и плавным ходом. А здесь — скрежет металла, запах машинного масла и ощущение, что тебя везут в могилу. Пчела все так же крепко держал меня под руку, но теперь его хватка была не игривой, а защитной. Мы молчали. Слишком многое зависело от того, что мы найдем за этой дверью. Хранилище встретило нас гробовой тишиной и холодным светом ламп. Здесь было еще холоднее, чем в лифте — я почувствовала, как по коже побежали мурашки. Банковский служащий, бесстрастный как робот, вставил свой ключ в замочную скважину. — Ваш ключ, пожалуйста, — монотонно произнес он, даже не глядя на нас. Фил шагнул вперед, доставая ключ из кармана. Рука дрожала — не от страха, от боли. Он попытался вставить ключ, но промахнулся. Металл зазвенел о металл. — Черт, — выдохнул он сквозь зубы. — Дай я, — Космос потянулся к ключу, но Фил отшатнулся. — Сказал — *сам*. Вторая попытка. Ключ вошел в скважину, но не до конца — заело. Фил дернул, лицо исказилось от боли. — Филя, — мягко позвал Саша. — Дай Космосу. Не время для гордости. Фил замер. Секунда. Две. Потом резко выдохнул и протянул ключ Космосу. Тот аккуратно, почти нежно взял его, вставил в замок. Повернул. Щелчок. Звук замка был оглушительным в мертвой тишине хранилища. Я видела, как напряглись плечи Саши — каждый мускул, каждое волокно. Он замер, не дышал. Ждал чего угодно: золота партии, секретных списков агентов КГБ, компромата на самого президента. Чего-то, *стоящего* всей этой крови. Ящик медленно, мучительно медленно выехал наружу. Внутри лежали три жалких пачки долларов, видеокассета VHS без единой наклейки и старая, потрепанная амбарная книга в выцветшем коричневом переплете. Всё. Повисла тишина — тяжелая, как свинец. Я слышала свое дыхание, слышала, как где-то капает вода. Саша стоял неподвижно, глядя в ящик, словно не веря своим глазам. — И *всё*?! — голос Пчелы разорвал тишину, эхом отразился от стальных стен, ударил по ушам. — Пятьдесят штук баксов?! *Это* — общак вора в законе?! Да у меня в бардачке больше валяется, *твою мать*! Банковский служащий поджал губы, но промолчал. Видимо, привык к эмоциональным клиентам. — *Тихо*, — осадил его Саша, но в его голосе прорезалось разочарование, острое и режущее. Он взял кассету дрожащими пальцами, повертел в руках, словно пытаясь разгадать загадку по весу. Потом схватил тетрадь. Пролистал. Замер. — Деньги... — он сглотнул. — Деньги — хрен с ними. *Главное* — информация. — Может, там бриллианты? — с надеждой спросил Космос, кивая на кассету. — Или координаты клада? — Космос, — устало сказал Фил. — Это кассета. VHS. Там видео, а не карта сокровищ. — Откуда ты знаешь? Может, он туда что-то запихнул... — Потому что я не идиот. Через час мы уже были в офисе «Курс-Инвеста». Дорога прошла в напряженном молчании — каждый переваривал то, что мы нашли в ячейке. Или, точнее, то, чего *не* нашли. Ожидания не оправдались, но интуиция подсказывала: самое важное еще впереди. По пути Пчела дважды чуть не проехал на красный — его мысли явно были не на дороге. А когда мы парковались, он так резко затормозил, что я ударилась лбом о панель. — Прости, — бросил он, даже не глядя на меня. — Ничего, — я потерла лоб. — С тобой не соскучишься. В офисе царило гробовое молчание. Только жужжал видеомагнитофон. Саша возился с ним минут пять — кассета не хотела вставляться, заедала. — Да что за хрень, — выругался он, дергая лоток. — Дай сюда, — Космос подошел, аккуратно вытащил кассету, подул на нее, как на игровой картридж, и вставил снова. На этот раз сработало. — Дело техники. На экране старенького телевизора сидел Лука. Он был на кухне, в майке-алкоголичке, перед ним стояла початая бутылка водки. Запись была любительской, зернистой. — ...Ну че, фраера, — хрипел старик с экрана, затягиваясь папиросой, и каждое слово вылетало вместе с дымом, как проклятие. — Если вы это смотрите, значит, я уже *сдох*. Червей кормлю где-то в сырой земле. А вы, значит, *выжили*. Самые умные оказались. Или самые *жадные* — что одно и то же в нашем мире. — Он закашлялся — долго, мучительно, согнувшись пополам. Сплюнул кровавой слюной. — Денег тут *нет*. Деньги — это *пыль*, понимаете? *Прах*. Тут другое. Кто тетрадь эту поймет — тот *королем* станет над всей этой помойкой. А кто не поймет — тот ляжет *рядом со мной*, в той же сырой яме. — Он ткнул дрожащим пальцем в камеру, глаза горели лихорадочным блеском. — Берегитесь Оборотня, пацаны. *Берегитесь*. Он в погонах ходит, но служит самому *дьяволу*. Он жрет своих... Он *всех* сожрет, если доберется. Ищите ветер в поле, а крысу в норе... Изображение дернулось. Лука открыл рот, чтобы сказать еще что-то — что-то важное, судя по его лицу. Но... Экран зарябил — белые полосы прорезали изображение, как ножом. И погас. Наступила мертвая тишина. — Нет, — Саша метнулся к магнитофону, нажал на кнопку перемотки. — Нет, нет, нет... Но кассета крутилась вхолостую. Пленка кончилась. Или порвалась. Или Лука просто не успел досказать. — И это *всё*?! — голос Космоса разорвал тишину как взрыв. Он вскочил, чуть не опрокинув стул, нервно расхаживая по кабинету, руки тряслись. — «Оборотень», «ветер в поле»... Да это же *бред сивой кобылы*! Старик просто *кукухой поехал* от синьки! Спятил совсем! — «Ветер в поле» — это, наверное, метафора, — задумчиво сказал Фил. — Что-то неуловимое. Или кого-то. — Спасибо, Шерлок, — огрызнулся Космос. — Мы бы без тебя не догадались. — Оборотень в погонах... — задумчиво, почти шепотом протянул Саша, и в его голосе слышалась тревога. — Ментов у нас *полстраны*. Поди найди, про кого он. Иголка в стоге сена. Белов выглядел *опустошенным*. Разочарование читалось в каждой линии его лица. Он рисковал *всем* — жизнью, людьми, будущим. Полез в войну с ворами в законе. А получил... пьяную исповедь умирающего старика и загадки, которые, возможно, не имели ответа. Он достал сигарету, закурил. Руки дрожали. Он смотрел в окно, на серое московское небо, и молчал. — В *печку* это барахло, — махнул он рукой с таким отчаянием, что все почувствовали его боль. — Забыли. Хватит. У нас дел по горло — алюминий надо пробивать, таджики на связь выходят... Я подошла к столу. Сердце колотилось. Взяла тетрадь — она была теплой, как живая. Открыла. Страницы были исписаны мелким, убористым почерком — каждая буква, каждая цифра выведена с маниакальной точностью. Цифры, колонки, даты. Никаких фамилий. *Ни единой*. Только коды: «Объект 12», «Груз 300», «К-40%». Я пролистала еще несколько страниц. Та же картина — коды, цифры, процентные соотношения. Но была система. Я чувствовала это — интуицией финансиста. Числа не врут. Они всегда рассказывают историю, если знаешь, как их читать. — Я *заберу*, — сказала я, и мой голос прозвучал тверже, чем я чувствовала. Все посмотрели на меня. В их взглядах было недоумение. Непонимание. — Зачем тебе этот *мусор*, Алин? — устало, почти безнадежно спросил Фил. — Это *не* мусор, — я провела пальцем по строчкам, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь. — Это *двойная бухгалтерия*. Здесь *система*. Потоки денег, номера вагонов, даты транзакций. Лука записывал *всё* — каждую копейку, каждую сделку. Но он использовал шифр. Он *прятал* это. — И ты его *знаешь*? — прищурился Саша, в его глазах мелькнула надежда. — *Нет*, — честно ответила я, и разочарование на их лицах резануло по сердцу. Я не была Шерлоком Холмсом. — Но я *финансист*. Цифры — это *мой язык*. Мой мир. Дайте мне время. Неделю, может, месяц. Я *найду* закономерность. Сопоставлю с биржевыми сводками за прошлые годы, с движением грузов, с чем угодно. Если здесь есть компромат — я его *вытащу*. Клянусь. — Может, там просто расходы на водку? — хмыкнул Космос. — Учет, сколько он пропил за жизнь? — Тогда там должен быть отдельный том, — усмехнулся Фил. Даже Саша криво улыбнулся — первый раз за весь день. Саша посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом на тетрадь. Молчание длилось вечность. — Ладно, — выдохнул он наконец. — Забирай. Но *головой* отвечаешь. Если это пустышка — скажешь *сразу*. Не будем время тратить на призраков. Дорога домой была тихой, но не той комфортной тишиной, что бывает между близкими людьми. Это была тишина разочарования. Пчела молча вёл машину, его челюсти были сжаты, а пальцы на руле побелели от напряжения. Адреналин выветрился, оставив после себя лишь тяжёлое раздражение и смутное ощущение, что нас кинули — что Лука посмеялся над нами даже после смерти. На светофоре он резко затормозил, и я качнулась вперёд. — Витя, полегче, — попросила я. Он не ответил. Просто сжал руль ещё крепче. Я видела, как желвак ходит на его скуле. — Может, остановимся где-нибудь? Поужинаем? — попробовала я снова. — Не хочу, — отрезал он. — Витя... — Сказал — *не хочу*! Я замолчала. Остаток пути мы ехали в гробовой тишине, нарушаемой только рёвом двигателя и шумом проезжающих машин. Когда мы вошли в квартиру, темнота встретила нас как укор. Я включила свет на кухне, и тусклая лампа осветила пустой стол, давно остывший чайник и пыльные углы. Реальность обрушилась на плечи свинцовой тяжестью. Я сразу прошла на кухню, включила настольную лампу и разложила бумаги. Тетрадь, калькулятор, чистые листы. Пчела молча проследовал за мной, его лицо было мрачным. Он рывком открыл бар, достал бутылку виски, плеснул себе щедро — на три пальца. Выпил залпом, с каким-то яростным отчаянием. Стук стакана о стол прозвучал как выстрел. Он швырнул стакан обратно, тот покатился по столешнице. Я погрузилась в записи, пытаясь найти логику в цифрах Луки. «12.04.93 — К — 50т». Взятка? Откат? Что-то ещё? — Ну что, нарыла *сокровищ*? — голос Пчелы был напряжённым, с едва сдерживаемым раздражением. Я не подняла глаз. — Рано говорить. Нужно время. — Время... — он фыркнул, налил себе ещё. — Суббота, блин, *вечер*! Все люди отдыхают, гуляют, живут! А ты тут сидишь, как *крот*, в этих каракулях копаешься! — Мне нужно это закончить, Витя. — Да что там *заканчивать*?! — он хлопнул ладонью по столу. — Это же старческий маразм! Бред умирающего алкаша! Ты что, правда думаешь, что Лука был гением-шифровальщиком? Он *бухал* по-чёрному каждый день! — Если ты так считаешь, зачем мы вообще туда ездили? — Потому что Саша попросил! — он выдохнул раздражённо. — Потому что он верит в эту чушь! А я... Я просто делаю свою работу! — А я делаю свою, — я всё ещё не отрывала взгляд от цифр. — А мне — *нет*! — голос его стал громче, резче. — Мне нужно *развеяться*! Понимаешь? После того дерьма, что было сегодня! Поехали в «Метелицу»! Музыка, люди, выпивка нормальная! Что ты тут высидишь? Я подняла на него глаза. — Витя, мне правда нужно это разобрать. Но ты езжай. Развейся. Я не против. — *Не против*?! — он вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся назад. Грохот был оглушительным в маленькой кухне. Я вздрогнула, но не отвела взгляд. — Ты вообще *слышишь*, что я тебе говорю?! Я не хочу один ехать! Я хочу с *тобой*! С тобой, понимаешь?! Но ты сидишь тут, как истукан, и *пялишься* в бумажки, которые *ни черта* не значат! Я подняла глаза. Он стоял, тяжело дыша, руки сжаты в кулаки. Лицо красное. Вена на виске пульсирует. — Витя, успокойся. Ты просто устал... — *Не говори мне*, что я устал! — он ударил кулаком по столу, бумаги подпрыгнули, калькулятор покатился. — Я устал от *тебя*! От того, что ты не баба *вообще*! Ты машина какая-то! Калькулятор ходячий! Тебе хоть что-то *интересно*, кроме этих циферок?! — Витя, ты кричишь... — Да *пофиг* мне! Пусть вся подъездная слышит! Пусть знают, какая у меня *жена*! Которой ничего не надо! Ни секса, ни внимания, ни *жизни*! — Это моя работа, — сказала я тихо, стараясь сохранить спокойствие. — *Работа*! — он засмеялся, зло, истерично. — Да плевать мне на твою работу! Плевать на Луку, на его записи, на весь этот *бред*! Мне нужна *нормальная женщина* рядом! Которая умеет *жить*! А не это... — он махнул рукой в мою сторону с таким презрением, что я почувствовала укол. — ...это вот *недоразумение*! — Если я недоразумение, зачем ты вообще здесь? — я не выдержала. — *Отличный вопрос*! — он рявкнул так, что я вздрогнула. — Сам себе его задаю каждый *божий день*! Почему я торчу в этой берлоге с мышью, которая даже не замечает, что я рядом?! Я молчала. Что я могла сказать? — И знаешь что? — он схватил ключи от машины, швырнул их в воздух и поймал обратно. — Мне двадцать шесть лет! Я *молодой*! Мне *жить* хочется! А не сидеть тут в четырёх стенах с *мумией*! — Тогда езжай, — сказала я, и голос прозвучал ровнее, чем я чувствовала. — *Поеду*! — он ткнул в меня пальцем. — Поеду! И найду там того, кто умеет быть *женщиной*! Настоящей! Которая не вычисляет проценты, а *чувствует*! Понятно?! — Понятно, Витя. Езжай. Моё спокойствие добило его окончательно. — Вот именно! *«Езжай, Витя»*! — он передразнил меня, и в его голосе была настоящая ярость. — Тебе вообще *наплевать*! Хоть бы слезинка! Хоть бы *что-то*! Но нет! Ты как *робот*! — А что ты хочешь услышать? — я резко встала, и стул скрипнул. — Что я буду плакать и умолять тебя остаться? Цепляться за твои штаны? *Это* тебе нужно? — Да! *Да*, блин! — он шагнул ко мне. — Хоть *какую-то* эмоцию! Потому что сейчас ты как *труп*! Красивый, холодный труп! Я отступила на шаг. Он это заметил. И усмехнулся — зло, больно. — Вот! *Вот* первая живая реакция за весь вечер! Ты боишься меня? — Нет. — *Врёшь*. Я вижу. Ты думаешь, я тебя ударю? — Не думаю. — Тогда чего отшатнулась?! Я не ответила. Он прав. Я действительно испугалась — не его, а этой ярости, этого кипения. — Знаешь, что я тебе скажу? — его голос стал тише, но от этого ещё опаснее. — Да и кому ты нужна?! Со своей макулатурой, со своим занудством! Зря вообще Саша тебя в «Курс-Инвест» притащил! Одни проблемы! Сплошные проблемы! — Если я такая проблема, можешь съехать, — выдохнула я. — *Я* съехать?! — он расхохотался. — Это *моя* квартира! *Я* плачу за неё! *Я* тебя кормлю! *Я* тебя одеваю! А ты мне говоришь — *съезжай*?! — Я не просила... — *Точно*! — он ткнул пальцем в воздух. — Ты вообще ничего не просила! Ты просто села мне на шею и свесила ножки! И молчишь! И думаешь, что раз молчишь — значит, *ничего* не должна! Он развернулся, направился к двери, но на полпути остановился, обернулся. — И знаешь, что я тебе скажу? — его голос был тише, но от этого ещё страшнее. — Ты *одна останешься*. Навсегда. Потому что никому не нужна такая, как ты. *Никому*. — Может, ты и прав, — сказала я тихо. Он замер. Не ожидал. Посмотрел на меня — долго, изучающе. В его глазах мелькнуло что-то — жалость? Сожаление? Но он быстро моргнул, и оно исчезло. — Точно прав, — бросил он и вышел. Хлопнула входная дверь — так сильно, что задрожали стёкла. Я осталась одна. В оглушающей тишине. Минуты три я просто стояла, глядя на дверь. Потом тишину разорвал стук в стену — сосед. — Хватит орать! — донеслось сквозь перегородку. — Люди спать хотят! Я подошла к стене, постучала в ответ. — Извините. Больше не повторится. — Да уже третий раз за неделю! — недовольно крикнули из-за стены. — Что у вас там — балаган?! Я не ответила. Вернулась к столу. Села. Уставилась в тетрадь. — Идиот, — прошептала я, но голос дрогнул. Не от злости. От чего-то другого. От того, что где-то глубоко внутри я знала — он прав. Я провела пальцем по строчкам. Цифры. Даты. Коды. Они не судили меня. Не требовали эмоций. Они просто *были*. И это было... проще. Я взяла калькулятор. Начала складывать. «К-40%» — значит, сорок процентов от чего-то. Но от чего? Через полчаса я наткнулась на закономерность. «12.04.93» — дата повторялась трижды в разных местах. Всегда с кодом «К». Всегда с процентом. Это был *паттерн*. — Вот ты где, сволочь, — прошептала я, чувствуя, как учащается пульс. Я быстро перелистала страницы. Ещё одна дата — «15.06.93». Снова «К». Снова проценты. Но уже другие числа. Я схватила чистый лист, начала выписывать. Даты в один столбец. Коды — в другой. Проценты — в третий. Где-то здесь была разгадка. Я чувствовала это. И я её найду. Я сидела в пустой квартире, окружённая тишиной и чужими цифрами. За окном сгущалась ночь, а где-то в городе, под неоновыми огнями и оглушающей музыкой, Пчела пытался забыться. Забыть меня. Забыть этот день. Забыть разочарование. В «Метелице» было жарко, громко и пьяно. Именно так, как Пчела любил. Он опрокинул в себя пару шотов текилы прямо у стойки, чувствуя, как тепло расходится по венам, вымывая из головы образ скучной кухни и занудной Алины. Вокруг кружили девушки. Яркие, в коротких юбках, с блестящими глазами. Доступные. Понятные. Не то что эта... — Витёк! — хлопнул его по плечу знакомый голос. Пчела обернулся. Вовка Сосед — мелкий барыга, с которым они когда-то в школе вместе курили за углом. — О, Сосед! — он расплылся в улыбке, хлопнул того в ответ. — Сколько лет! — Да уж! Ты как? Слышал, ты с Беловым теперь? — Вовка наклонился ближе, понизив голос. — *Круто* устроился! — Неплохо, неплохо, — Пчела махнул рукой. — А ты? — Да так, мелочёвку толкаю. Выживаю. — Вовка оглянулся. — Слушай, а правда, что у Белого *такие* бабки? Пчела усмехнулся. — Вова, ты же знаешь, я не трепло. — Да ладно, ладно! Понял, — Вовка хлопнул его по спине. — Ну, погнали тогда по одной? За старые времена? — Давай. Они выпили. Потом ещё. Вовка травил байки про свои неудачные сделки, Пчела слушал вполуха, кивая и улыбаясь механически. Мысли всё равно были не здесь. — Слушай, а чего такой кислый? — Вовка прищурился. — Баба достала? — Откуда знаешь? — Витёк, у тебя на лице написано, — захохотал Вовка. — Ну, так забей! Их тут — пруд пруди! Смотри! Он указал на танцпол, где кружили девушки. — Вон та, блондинка, видишь? Это Светка. Лёгкая, как пёрышко. Хочешь — познакомлю? Пчела посмотрел. Блондинка действительно была ничего. Пышная, откровенная, доступная. — Не надо знакомить. Сам справлюсь. Вовка расхохотался. — Вот это *дух*! Ну давай, Витёк! Покажи класс! Пчела допил виски, поставил стакан. Двинулся к танцполу. — Скучаете, молодой человек? Рядом материализовалась блондинка. Пышная, почти неприлично выпирающая грудь, декольте до пупка, улыбка голодной хищницы. Всё как по учебнику. — Уже нет, куколка, — Пчела обхватил её талию, притягивая к себе так резко, что она ахнула. — Как зовут? — Света. — Отлично, Светик. Танцуешь? — А что ещё умею, — она прижалась к нему бёдрами, улыбаясь игриво. — *Вот это* мне и интересно, — прошептал он ей на ухо, и она хихикнула. Они танцевали. Точнее, она извивалась, он держал её за талию, чувствуя каждый изгиб. Она пахла приторными духами и алкоголем. — Ты откуда такой красивый? — мурлыкала она, проводя ногтями по его груди. — Из рая, детка. Специально за тобой спустился. Она захохотала — громко, пьяно. — Ой, не могу! Ты *такой*! — Ещё не видела, какой я *такой*, — он наклонился к её уху. — Поехали ко мне? Точнее... в нумера. Гуляем по-крупному! — А ты быстрый, — она прищурилась игриво. — Мне нравится. — Я не только быстрый. Я ещё и *качественный*. — Ну-ну, — она провела пальцем по его губам. — Докажи. — С удовольствием, Светик. С огромным удовольствием. Через час они были в номере гостиницы «Космос». Дешёвые обои, затёртый ковёр, запах сигарет и чужого секса. Света оказалась старательной — хихикала над его пошлыми шутками, позволяла делать с собой всё что угодно, пахла приторными духами, от которых першило в горле. — Ты *такой* мужик, Витя, — мурлыкала она, расстёгивая ему рубашку. — Прям *настоящий*. — Ага, настоящий, — он стянул с неё юбку одним движением. — А ты — настоящая женщина. Не то что некоторые. — Кто, бывшая? — она хихикнула, стаскивая чулки. — Хуже. *Нынешняя*. — Ой, да ладно! — она обвила руками его шею. — Ну её! Ты теперь со мной. И я тебе *всё* дам. *Всё*, что захочешь. — Посмотрим, — он толкнул её на кровать. Она чертовски старалась быть сексуальной. Без малейшего стеснения выгибала спину, когда он стянул с неё юбку, податливо раскинула ноги, улыбаясь ему пьяной, счастливой улыбкой. Белая кожа, крашеные светлые волосы, накрашенные в ярко-розовый губы — всё как надо. Она извивалась под ним, старательно постанывала, выставляя напоказ округлую грудь, желая служить усладой для его глаз. — Ты такой классный, Витя... — прошептала она, закатывая глаза театрально. — Такой... сильный... — Угу, — он целовал её шею, но мыслями был где-то далеко. — Витя... ты меня хочешь? — она прижалась к нему сильнее. — Конечно, детка. Ещё как. Но Пчеле было как-то всё равно. У неё не было ничего, чем она могла бы удивить его. Обычное женское тело, как отличное средство сбросить накопившееся напряжение. Не больше. Пчела смотрел на неё. И вдруг... Моргнул. На секунду черты лица Светы поплыли, размылись. Вместо пухлых накрашенных губ он увидел тонкую, ироничную усмешку. Вместо пустых глаз — холодный, пронзительный взгляд карих глаз. *«Низшее ракообразное...»* — прозвучал в его голове голос Алины. Спокойный, насмешливый, уничтожающий. — *«Это твой потолок, Витя? Животное. Тебе не скучно? Неужели ты думал, что это докажет, что ты мужчина?»* Пчелу словно ледяной водой окатило с головы до ног. Всё желание, весь хмель, вся злость — всё мгновенно испарилось. Внизу живота всё предательски сжалось и опало. Он замер, глядя на Свету, но видя *её*. Проклятую мышь с её насмешливыми глазами. Света заметила заминку, почувствовала, что что-то пошло не так. — Вить, ты чего? Устал? — её голос был неуверенным. — Нет, — выдохнул он. — Тогда чего замер? — она попыталась снова обнять его, но он отстранился. Её голос вернул его в реальность, но наваждение не ушло. Оно засело внутри, как заноза. Он чувствовал себя идиотом. Импотентом. Неудачником. Злость — черная, горячая, удушающая — накрыла его с головой, захлестнула волной ярости. — Сука! — прошипел он сквозь зубы, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Это она. Эта ведьма. Эта серая мышь! Залезла ему в мозги, сидит там и ржёт! Накаркала! Испортила всё! Даже это! Даже *это* она у него отняла! — Витя?.. — испуганно пискнула Света, пытаясь откатиться в сторону. — Заткнись! — рыкнул он так, что она вздрогнула. Ему нужно было убрать это лицо из головы. Развидеть эти насмешливые, презрительные глаза. Стереть её голос из памяти. Доказать себе, что он мужик. Что он *может*. Что никакая баба не смеет над ним смеяться. Он грубо схватил Свету за плечо, рывком перевернул её на живот, не обращая внимания на её вскрик. — На колени! — скомандовал он, голос его был жёстким, почти военным. — Лицом в подушку! Живо! — Больно же... — она попыталась возразить. — Я сказал — мордой в подушку! И молчать! Ни звука! — Витя, ты чего?! — *Молчать*, сказал! Он взял её сзади. Жёстко. Грубо. Почти жестоко. Без прелюдий, без нежности, почти с ненавистью. Он вколачивал себя в неё, глядя в стену, сжимая зубы до скрипа, до боли в челюсти. Он трахал не Свету. Он трахал свой страх, свою беспомощность, свою несостоятельность, этот проклятый насмешливый голос в голове. Он хотел заглушить его. Уничтожить. Доказать себе, что он решает. Что он сильный. Что он мужик, а не жалкое недоразумение. Света всхлипывала в подушку, но он не слышал. Он слышал только собственное рычание, стук крови в висках и этот проклятый голос: *«Низшее ракообразное... Ты думал, это поможет?»* Он кончил быстро, с животным рычанием, почти с рыданием. Но облегчения не было. Совсем. Он отвалился в сторону, глядя в грязный потолок с жёлтыми разводами от сырости. Сердце колотилось как бешеное, в груди горело. Внутри была пустота. Чёрная, холодная пустота. И мерзкое, липкое, удушающее чувство отвращения к самому себе. Света тихо всхлипывала, уткнувшись лицом в подушку. — Одевайся, — бросил он ей через плечо, даже не глядя на неё. Она подняла голову, посмотрела на него заплаканными глазами. Тушь растеклась по щекам. — Витя, ты... ты чего так? — *Сказал* — одевайся. Она начала натягивать чулки дрожащими руками. Он отвернулся, закурил. Смотрел в окно на ночную Москву — огни, машины, жизнь. А здесь — грязный номер и ещё более грязное чувство. — Ты меня хоть домой довезёшь? — тихо спросила она, застёгивая юбку. — Деньги на такси на тумбочке. Она посмотрела на купюры, потом на него. В её глазах была обида, непонимание. — Ты... ты *козёл*, — выдохнула она. — Знаю, — он затянулся. — Иди уже. Она схватила деньги, сумочку и выбежала, хлопнув дверью. Он остался один. Пчела докурил сигарету, раздавил окурок в пепельнице. Посмотрел на себя в зеркало — помятая рубашка, взъерошенные волосы, пустые глаза. — Молодец, Витя, — прошептал он своему отражению. — Настоящий мужик. Гордись собой. Он оделся, вышел из номера. Спустился к машине. Села за руль, повернул ключ. Мотор не завёлся. Второй раз — та же история. Третий раз — молчание. — Да *блядь*! — заорал он, ударив по рулю. Он вышел, открыл капот. Поковырялся. Ничего не понял — механика никогда не была его сильной стороной. Захлопнул капот. Холодный ночной воздух бил в лицо. Он стоял один на пустой парковке, под тусклым фонарём. Машина сдохла. Девка сбежала. А дома... Дома его никто не ждал. Он достал пачку сигарет. Пустая. Смял её, швырнул на асфальт. — Отлично, — выдохнул он в пустоту. — Просто *охуенно*. Он пошёл пешком. До дома было километров пять. В дорогом костюме, на морозе, злой и опустошённый. Москва спала. Редкие машины проносились мимо, не останавливаясь. Он шёл, засунув руки в карманы, и думал. Думал о том, как он орал на Алину. О том, как она спокойно сказала: «Езжай». О том, что она даже не пыталась его остановить. О том, что он сейчас чувствовал себя не победителем, а *проигравшим*. Он доказал что-то? Кому? Свете, которой было *плевать* на него? Себе? Но внутри была только пустота. К квартире он подошёл под утро. Ноги болели. Руки замёрзли. Он тихо открыл дверь, вошёл. В квартире было темно и тихо. Алины нигде не было видно. Пчела прошёл на кухню — пусто. Заглянул в спальню — постель не тронута. Сердце ёкнуло. Он быстро вернулся в коридор и увидел полоску света из-под двери кабинета. Тихо толкнул дверь. Алина сидела за столом, склонившись над бумагами. Она даже не подняла головы, когда он вошёл. — Вернулся, — сказала она ровно, без интонации. — Ага. Молчание. Он стоял в дверном проёме, не зная, что сказать. — Развеялся? — спросила она, всё так же не глядя на него. — Нет. Она наконец подняла глаза. Посмотрела на него — спокойно, изучающе. Без злости. Без обиды. Просто смотрела. — Я нашла закономерность, — сказала она. — В записях Луки. Думаю, через пару дней смогу расшифровать код. — Здорово. Ещё одно молчание. Тяжёлое. Неловкое. — Витя, — она положила ручку. — Я не умею быть тем, кого ты хочешь. Не умею. И не буду учиться. Он молчал. — Если тебе это не подходит — скажи. Прямо сейчас. Я не держу. Он посмотрел на неё. На эту странную, холодную, умную женщину, которая сидела посреди ночи над чужими цифрами, вместо того чтобы спать или плакать. И понял: он не хочет уходить. — Я останусь, — сказал он хрипло. Она кивнула. — Хорошо. Тогда иди спать. Ты выглядишь ужасно. — Ты тоже. Она усмехнулась — едва заметно. — Идеальная пара. Он прошёл мимо неё, хотел идти в спальню, но что-то остановило его. Он обернулся. — Ты... ты не ляжешь? — Позже. Мне нужно закончить. Он кивнул и пошёл в спальню. Рухнул на кровать в одежде. Закрыл глаза. Но сон не шёл. В голове крутились мысли — злые, тяжёлые, липкие. Он пролежал так минут двадцать, может, полчаса. Потом не выдержал. Встал, вышел в коридор. Кабинет был тёмным. Свет выключен. Он заглянул внутрь. Алина спала. Прямо за столом, положив голову на сложенные руки, как школьница на уроке. Тетрадь открыта, карандаш валяется рядом. Пчела застыл в дверном проёме, будто его ударили. Смотрел на её расслабленное, безмятежное лицо, на выбившуюся прядь волос. Она выглядела такой... *невинной*. Беззащитной. Почти святой. И это взорвало его изнутри. *«Спит она, сука... Праведница хренова. Я там чуть с ума не сошёл, трахал бабу и думал о НЕЙ, а она тут спит спокойно! Испортила мне жизнь, стерва проклятая, и даже не знает об этом!»* Ему дико хотелось подойти, схватить её за плечи, встряхнуть до хруста в позвоночнике, разбудить, заорать в лицо. Устроить скандал. Разбить эту мерзкую, невыносимую её *спокойствие* вдребезги. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до боли, и резко отвернулся. Подошёл к окну. Руки тряслись. Ему нужно было курить. Много курить. Прямо сейчас. Он дёрнул штору, чиркнул зажигалкой. Огонёк вспыхнул, осветил грязное стекло. Пчела машинально глянул вниз, во двор. И *окаменел*. Сигарета замерла у губ. Дыхание перехватило. Там, под мелким осенним дождём, в тени облезлых тополей, стояла серая «девятка». Та самая. Тонированная в абсолютный ноль, как гроб на колёсах. Она стояла *именно так*, чтобы видеть их окна. Чтобы контролировать каждый вздох. Весь хмель, вся злость, все мысли о бабах и «импотенции» вылетели из головы в одно мгновение, как выбитые пулей. Пчела *преобразился*. Из пьяного, измождённого самокопанием неудачника он в секунду превратился в чистый инстинкт — слух, зрение, рефлексы. — Пасут... — прошептал он одними губами, беззвучно. — Суки. Он медленно обернулся и посмотрел на спящую Алину. И теперь он видел в ней не причину своих унижений, не насмешницу, не ведьму. Он видел *мишень*. Живую, дышащую мишень, на лбу которой кто-то невидимый нарисовал жирный красный крестик. И этот крестик, как проклятие, накрывал и его собственную грудь. Если её убьют — он умрёт следом. Потому что его тоже пристрелят. Просто за компанию. — Ну ладно, — он медленно, почти ритуально, достал ТТ из-за пояса. Холодный металл успокаивал. Вынул обойму, проверил патроны — один, два, три... семь. Полная. Вставил обратно. Щёлкнул затвором, жёстко, резко, досылая патрон в патронник. Тихий металлический *лязг* прозвучал в ночной тишине кухни как удар колокола. Как приговор. Алина дрогнула во сне, пошевелилась, но не проснулась. Пчела бережно, почти нежно положил пистолет на подоконник, придвинул стул и сел лицом к окну. Спина прямая. Взгляд — на серую «девятку». Спать он сегодня не будет. И трахаться тоже больше не будет. Никогда. Война началась.