Ключевая ставка

**Май 1995 года** Белые одежды не смывают чёрных грехов — никогда, ни при какой погоде, ни при каких обстоятельствах. Я думала об этом, глядя, как Саша Белов в кипенно-белом поло, сияющем на солнце как проклятый символ чистоты, подаёт мяч с той же лёгкостью, с какой когда-то раздавал приговоры. Солнце заливало корт «Динамо» с почти издевательской щедростью — так ярко, так безжалостно, что приходилось щуриться даже за тёмными очками. Вокруг царила атмосфера элитного загородного клуба: мягкий стук мячей, вежливые, холёные аплодисменты, дурманящий запах скошенной травы и слишком дорогих духов. Ни единой кожаной куртки, ни намёка на «стрелки» на пустырях. Здесь, в вылизанном, благополучном мире Виктора Зорина, советника администрации Президента, дела решались под звон хрусталя и аристократический шелест ракеток. И это было омерзительно правильно. — Неудобно тебе? — спросил Витя, не отрывая взгляда от корта. Его рука лежала на спинке моего кресла — не на плече, а рядом, как предупреждение о территории. — Вполне, — ответила я, поправляя папку на коленях. — Врёшь. Ты вся как струна. — Он усмехнулся, склонившись ближе. — Расслабься, Юрьевна. Мы здесь свои люди. — Именно поэтому я и не расслабляюсь. Витя хмыкнул, но убрал руку. Точка ему. — Гейм, сет, матч! — объявил судья на вышке, и его голос прозвучал как отмашка палача. Саша подошёл к сетке, сияя как начищенный до невозможности полтинник, и пожал руку Зорину с той самоуверенностью, которая даётся только тем, кто забыл о цене своего взлёта. Зорин — вальяжный, холёный чиновник с лицом, абсолютно не знающим слова «нет», — похлопал Белова по плечу покровительственно, почти по-отечески. Я сидела на трибуне, вцепившись в папку с документами для «Фонда Реставрации», словно это был спасательный круг. Легальная ширма, красивая, убедительная — за которой мы прятали наши проклятые алюминиевые миллионы. У Вити запищал пейджер. Он достал его из кармана, прищурился на маленький экран, нахмурился. Быстро поднялся. — Минутку, — бросил он мне и шагнул к краю трибуны, где стоял телефон-автомат. Я проводила его взглядом. Видела, как он набирает номер, как напрягается его спина под светлым пиджаком. Разговор был коротким — не больше минуты. Когда Витя вернулся, лицо у него было непроницаемым. — Всё в порядке? — спросила я тихо. — Всё отлично, — отрезал он и снова сел рядом. Но рука легла мне на колено чуть жёстче, чем нужно. — Смотри на него, — прошипел Пчела мне прямо на ухо, наклоняясь так неприлично близко, что я задохнулась от запаха его одеколона и табака. — Он сейчас взлетит выше всех. Гагарин, мать его. — Гагарин сгорел при посадке, — напомнила я. Витя повернул голову, посмотрел на меня с прищуром — оценивающим, почти хищным. — Ты сегодня особенно мила, жена моя, — протянул он с усмешкой. — Прям вся в солнечных лучах оптимизма. — Я реалистка. — Ты зануда, — поправил он, но в голосе прозвучало что-то тёплое. Почти нежное. Он наклонился, коснулся губами моего виска — быстро, мимолётно. — Но моя зануда. Я не успела ответить — Зорин и Саша уже подходили к нам. — Алина Юрьевна, — Зорин одарил меня той самой улыбкой — пустой, отточенной, — которой улыбаются полезным, но не особенно важным вещам. — Александр расхваливал ваши схемы до небес. Эстония, льготы... Изящно. Мы дадим вам зелёный свет, ребята. Статус спец-импортёра у вас уже в кармане. Но помните: нам нужны исключительно чистые партнёры. Никакой грязи. Ни капли. — Да вы что, Виктор Петрович! — Саша развёл руками с наигранной обидой. — Мы теперь коммерсанты! Элита, понимаете? Витя сжал моё колено чуть сильнее — предупреждение. Я поняла: молчи, улыбайся, будь украшением. Я улыбнулась Зорину той самой улыбкой, которой учат в институте благородных девиц. — Мы очень ценим ваше доверие, Виктор Петрович, — сказала я ровно. Когда они отошли, Витя склонился к моему уху: — Умница. Прям жена дипломата. — Жена бандита, — поправила я тихо. — Бизнесмена, — он усмехнулся. — Учись различать, Алин. Когда мы шли к машинам по раскалённому асфальту, Саша обернулся к Филу — и контраст был почти карикатурным. Валера, как всегда, был мрачен до невозможности, сканировал периметр усталыми, настороженными глазами и истекал потом в своей объёмной куртке, под которой явственно угадывались очертания кевлара. Майская жара стояла невыносимая, душная, но Фил не снимал броню — ни при каких обстоятельствах, даже в душе. Я шла рядом с Витей, и он вдруг взял меня за руку. Просто так. Переплёл пальцы с моими — крепко, почти болезненно. Я посмотрела на него удивлённо. — Что? — Ничего, — он пожал плечами. — Иду с женой. Нормально же? — Ты никогда так не делаешь. — Ну вот сегодня делаю, — он усмехнулся. — Не нравится? Я хотела сказать «нравится», но вместо этого сказала: — У тебя потеют ладони. Витя рассмеялся — коротко, резко — и отпустил мою руку. — Стерва. — Твоя стерва. Он снова взял меня за руку. На этот раз нежнее. — Валер, да ты на себя посмотри! — Саша весело, почти легкомысленно пихнул друга в бок. — Мы тут с людьми из Кремля судьбоносные вопросы решаем, а ты выглядишь, как будто только что из окопа вылез! Сними ты уже эту сбрую, Христа ради! Мы теперь легальные, понимаешь? Купим тебе жилетку от Versace — будешь выглядеть как нормальный человек! Фил только буркнул что-то невнятное и угрюмое. Но прежде чем открыть дверь «Мерседеса», он обернулся к Саше: — Вчера у офиса типы крутились. Спрашивали, где Саша. Саша замер на полсекунды. Потом махнул рукой: — Да мало ли кто спрашивает. Может, клиенты. — Клиенты в костюмах не ходят с тюремными наколками на пальцах, — ровно сказал Фил. Повисла пауза. Витя нахмурился, но виду не подал. Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Потом разберёмся, — отрезал Пчела. — Поехали. Фил рывком открыл дверь чёрного «Мерседеса». Саша, Оля и маленький Ваня втиснулись в одну машину. Перед тем как закрыть дверь, Оля высунулась в окно и негромко окликнула меня: — Алин. Я подошла ближе. — Да? Оля посмотрела на меня усталыми глазами — в них было что-то тревожное, почти молящее. — Ты уследи за ними, ладно? Они сейчас слишком расслабились. А Саша... он ночами плохо спит. Что-то его гложет. Я кивнула. Оля попыталась улыбнуться, но вышло грустно. Машина тронулась. Мы с Пчелой сели в другую. Кортеж разделился, как судьба. Белов поехал домой, к маме и домашнему борщу, к иллюзии нормальности. Мы — в офис, праздновать нашу хрупкую, обречённую победу. Витя завёл мотор, но не тронулся с места. Сидел, глядя в лобовое стекло, барабаня пальцами по рулю. — О чём Оля? — спросил он, не поворачивая головы. — Просила присмотреть за вами. — За нами или за мной? — он повернулся, посмотрел прямо в глаза. Я выдержала взгляд. — За всеми. Витя усмехнулся — коротко, без радости. — Бабы всегда чуют, когда что-то не так. — Он завёл мотор. — Ладно. Поехали праздновать, пока есть что праздновать. — Витя... — Не начинай, — он выехал на дорогу резко, с визгом шин. — Сегодня хороший день. Не порть его. Я замолчала. Смотрела на его профиль — жёсткий, красивый, упрямый. На руки на руле — сильные, уверенные. И думала о том, что Оля права: они слишком расслабились. А расслабленные люди в нашем мире долго не живут. Витя вёл машину сам, отпустив водителя. Он был на диком кураже, опьянён победой. «БМВ» летела по Кутузовскому, безрассудно подрезая попутки, играя в смертельные шашки с потоком. Окно было распахнуто настежь, и тёплый майский ветер врывался в салон яростными порывами, трепал мои волосы, заглушая музыку ревом скорости. — Ты видела?! — **кричал** Пчела, перекрывая шум ветра, его голос звенел торжеством. — Видела, как Зорин ему руку жал?! Всё, Юрьевна! Мы в дамках! Теперь нас хрен кто тронет! **Мы — власть!** Он *смеялся* — почти истерично, опасно — отбивая неистовый ритм по рулю ладонями. Его правая рука снова легла на моё бедро, сжала *сильно*, почти до боли, оставляя след. Внезапно из-под колёс вылетела бездомная собака — рыжая, облезлая. Витя даже не притормозил, только дёрнул руль. Я вскрикнула, вцепилась в ручку над дверью. — Витя! — Не ссы, Юрьевна! — он расхохотался, глядя на меня одним глазом, второй на дороге. — Я *рулю*! Всегда рулил и буду рулить! — Ты рулишь прямо в столб когда-нибудь, — прошептала я, но он не услышал за рёвом мотора. В этом жесте, в этом безумном смехе было столько торжества, столько пьянящей, головокружительной власти... Но я не разделяла его эйфории. Холод сковывал мне грудь. Мобильный телефон в его кармане завибрировал. Витя одной рукой выудил трубку, зажал между плечом и ухом, не сбавляя скорости. — Алло! — рявкнул он весело. — Да, Фил, это я! Чё? Я видела, как на секунду его лицо напряглось. — Какая машина? — переспросил он, уже серьёзнее. — Тёмная «Волга»?.. Ну и хрен с ней, мало ли кто ездит. Может, клиенты новые... Да не парься ты! Всё нормально! Потом созвонимся. Он швырнул трубку на панель. — Что там? — спросила я, и голос прозвучал глухо. — Да ерунда, — отмахнулся Витя. — Филу мерещится какая-то тачка возле офиса. Параноик он у нас. — Витя, а может, он прав? Может, не стоит... — *Алина*, — он повернулся ко мне, и в глазах плясали чертики азарта. — Мы сегодня **победили**. Ты это понимаешь? Нам теперь можно *всё*. Весь город — наш. Вся Москва! В моей сумочке, во внутреннем кармане, лежала копия одной страницы из Тетради Луки. Той самой, которую я перечитывала сегодня утром, и которая не давала мне покоя. Я достала её дрожащими пальцами, развернула. *«Май 95. Отказ от обязательств. Ответ системы».* — Витя, посмотри, — я попыталась сунуть ему листок перед носом. — Тут написано... Он даже не взглянул. Оттолкнул мою руку. — Не надо мне твоих записок! — рявкнул он. — Лука сдох, понимаешь?! **Сдох!** И все его пророчества — вместе с ним! Я сложила листок обратно. Руки тряслись. В голове эхом отдавались слова Луки, сказанные когда-то давно, в его кабинете, пропахшем сигарами и старыми книгами: *«В этом мире никто никому ничего не прощает, девочка. Запомни это. Никто и никогда».* — Витя, **не гони**, — попросила я, накрывая его ладонь своей, пытаясь удержать и его, и эту безумную скорость. — И не радуйся раньше времени. — Ой, да ладно тебе, Ванга! — он сверкнул глазами, почти безумно, но скорость не сбавил ни на секунду. — Зорин нам крышу дал железобетонную! Какие теперь проблемы?! Мы остановились на светофоре. Рядом с нами встала чёрная «Волга» с тонированными стёклами. Стекло заднего окна было приспущено — всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы увидеть силуэт внутри. Кто-то смотрел на нас. Долго. Пристально. Мне стало холодно. — Витя, — тихо сказала я. — Та машина... Он проследил за моим взглядом, нахмурился. Опустил своё окно до конца, высунулся наполовину. — **Чё смотришь?!** — рявкнул он в сторону «Волги». — Есть чё сказать?! «Волга» молчала. Стекло медленно поползло вверх. Загорелся зелёный, и машина неторопливо, почти демонстративно медленно тронулась с места, свернула направо и растворилась в потоке. Витя плюнул в окно. — Мрази, — процедил он. — Думают, нас запугать можно. — Зорин — это пиджак, Витя, — сказала я, и в горле пересохло. — Просто пиджак. А есть ещё те, кто носит погоны *под* пиджаком. Мы отказали ворам по оружию. Ты *правда* думаешь, они просто утрутся? — **Утрутся**, — жёстко, почти яростно сказал Пчела, и улыбка мгновенно сползла с его лица, оставив только холодную ярость. — Лука сдох. Его обязательства сдохли вместе с ним. А мы никому **ничего** не должны. — Наследство Луки мы забрали. Значит, и долги наши, — тихо, но твёрдо сказала я, и каждое слово давалось мне с трудом. Витя **резко** затормозил на следующем светофоре — машину дёрнуло вперёд. Он повернулся ко мне, и в его глазах полыхал гнев. — Ты мне кайф не ломай, **а**?! Мы *победили*! Смирись с этим! И улыбнись, наконец! А то сидишь, как на поминках! — Извини, — выдохнула я. — «Извини»! — передразнил он зло. — Ты чё, правда думаешь, я дурак? Думаешь, я не понимаю, что к чему? — Я не это имела в виду... — А что ты имела в виду?! — Он ударил ладонью по рулю. — Что я рискую? Что меня убьют? Так меня *каждый день* могут убить, Юрьевна! Каждый божий день! Но сегодня — **сегодня** — я сделал то, что нужно было сделать! Я выбрал *правильную* сторону! Я попыталась улыбнуться, но вышло мучительно криво, как гримаса. Пчела хмыкнул с отвращением, резко отвернулся. — Вот и сиди молча, если улыбаться не умеешь. Он **вдавил** педаль газа в пол, как только загорелся зелёный. Машина рванула вперёд. Я почувствовала, как у меня заболела голова — резко, будто иглой в висок. Закружилась тошнота. Я зажмурилась, прижала ладонь ко лбу. Внутри всё сжалось в ледяной комок страха. — Тебе плохо? — спросил Витя, уже мягче. — Голова, — прошептала я. — Просто голова. Он положил руку мне на колено, сжал. — Дома ляжешь, отдохнёшь. Всё будет хорошо, Алина. Обещаю. Но я знала — я *знала* — что ничего хорошего не будет. Мы зашли в квартиру, и тишина обрушилась на меня, как удар — оглушающая, давящая после грохота дороги. Витя был на взводе, адреналин бурлил в крови, требовал разрядки. Он рывком притянул меня к себе ещё в коридоре, впился губами в шею — жадно, жёстко, почти больно. — Сейчас мы это дело отметим как следует... — прорычал он, и его руки скользнули по моей талии вниз, сжимая, требуя. Я попыталась ответить на поцелуй, но внутри всё мгновенно превратилось в ледяной, сжимающийся ком ужаса. Руки Вити были горячими, настойчивыми, жгли сквозь ткань, но я чувствовала себя так, будто наблюдаю за этой сценой откуда-то сверху — отстранённо, как чужой зритель. Будто это происходит не со мной, а с кем-то другим. — Витя, подожди, — прошептала я, отстраняясь. Голос дрожал. — Чё? — он резко нахмурился, не понимая. — Алин, ну чё ты творишь? — Просто... дай минуту. Голова кружится. Сильно. Он смягчился — только чуть-чуть — провёл ладонью по моей щеке. — Ладно. Иди умойся, приди в себя, а я вина открою. Нормального, французского. Не этого совкового шмурдяка. Телефонный звонок разорвал пространство, как взрыв гранаты. Резкий. Истеричный. Пронзительный. Витя замер, превратившись в статую. Выругался сквозь зубы — зло, отрывисто: — Да кого там нахрен... Он пошёл в гостиную широкими шагами, на ходу расстёгивая рубашку. Я осталась стоять в коридоре, прислонившись к стене, будто без неё я просто упаду. Сердце колотилось так громко, так бешено, что, казалось, его слышно во всей квартире, на всей лестничной площадке. Руки дрожали — мелко, предательски. Я сжала их в кулаки изо всех сил, пытаясь остановить эту дрожь, но не могла. Витя сорвал трубку с рычага. — Алло! Я стояла в дверях и видела, как меняется его спина — мгновенно, страшно. Секунду назад это была расслабленная спина победителя, купающегося в триумфе. В одно мгновение мышцы окаменели, превратились в камень. Плечи резко поднялись. Он словно стал меньше ростом, весь сгруппировался, сжался — как хищник, готовящийся к смертельному прыжку. — Я, — коротко, как выстрел, бросил он в трубку. — Фил, чё там?.. Тишина. Витя слушал. Его пальцы побелели, сжимая пластик трубки так, будто хотел раздавить её. Я видела, как напряглись жилы на его шее, вздулись под кожей. — Кто? — *рявкнул* он — почти взвыл. Снова пауза. И потом — тихое, страшное, мёртвое: — Я понял. Он медленно — слишком медленно — опустил трубку на рычаг. Постоял секунду, глядя в стену невидящим взглядом. Я увидела, как его правая рука непроизвольно, судорожно дёрнулась — старый, намертво впаянный рефлекс, автоматический поиск оружия за поясом. Потом он повернулся ко мне. И в его глазах не было ничего. Ни неба, ни мая, ни Versace, ни победы. Только лёд. Мёртвый, режущий лёд. — В Белого стреляли, — сказал он ровным, абсолютно мёртвым голосом без единой интонации. — Прямо во дворе. На глазах у матери и Ваньки. У меня подкосились ноги — просто вырубились. Сумочка выскользнула из онемевших пальцев и упала на пол с глухим, страшным стуком. Я прислонилась к косяку, вцепилась в него обеими руками, хватаясь за него, как утопающий за спасательный круг. В ушах зазвенело — высоко, пронзительно, нестерпимо. — Жив? — выдохнула я. Почти бебеззвучно. — Жив. Фил закрыл. — Витя резко дёрнул щекой, как от пощёчины. — Броник спас. "Versace", блять... Если бы он послушал Сашу и снял... Он не договорил. Резко, почти бегом прошёл мимо меня в спальню. Я подняла сумочку трясущимися, непослушными руками и пошла за ним — медленно, как во сне, в кошмаре. Ноги были ватными, мёртвыми, каждый шаг давался с мучительным усилием. Витя рывком выдвинул ящик тумбочки. Достал ТТ — тяжёлый, чёрный, смертоносный. Сел на край кровати, привычным, отточенным движением выщелкнул обойму. Раз, два, три, четыре... Патроны ложились в его ладонь с глухим, зловещим металлическим стуком. Я смотрела на это оружие, и вдруг меня накрыло воспоминание — резкая, ослепительная вспышка, яркая и физически болезненная. Ноябрь прошлого года. Полигон за городом. Леденящий ветер. Белов учит меня стрелять. «Держи крепче, Юрьевна. Отдача сильная. И не зажмуривайся, блять, когда стреляешь — стрелять вслепую могут только дураки». Обжигающий холод металла в ладонях. Оглушающий грохот выстрела. Едкий, въедающийся в нос запах пороха. — Прямо так? — спросила я. Голос дрожал, ломался. — Витя, может, подождать? Узнать точно, кто это был? Собрать людей? Он резким движением загнал обойму обратно. Щёлкнул затвором — зловеще, окончательно. Встал, засовывая ствол за пояс, под пиджак. — Некогда ждать, — бросил он жёстко, безапелляционно. — Пока они думают, что мы в шоке и рассыпались, надо бить. Немедленно. Сейчас или никогда. — А если это ловушка? — я шагнула к нему, схватила за руку. — Витя, они же *знают*, что ты поедешь! Они именно на это и рассчитывают! Он резко обернулся, и в его взгляде полыхнул яростный, обжигающий гнев. — Алина, не учи меня жить! Я в этом гребаном деле с пятнадцати лет! Знаю, что делаю! — Запрись, — сказал он, уже спокойнее, но не глядя на меня — отвернувшись. — Никому не открывай. Вообще никому, слышишь? К телефону не подходи, если не наши. Я позвоню. Он подошёл ко мне. Взял моё лицо в ладони — жёстко, почти грубо, фиксируя взгляд, не давая отвернуться. — Слышишь меня? Сиди тихо, как мышь. Ни звука. — Витя, это за оружие... — прошептала я сквозь слёзы. — Это ответка. За то, что мы отказали. — Разберёмся, — отрезал он. Коротко. Окончательно. — Всех найдём. Всех до единого. Он достал из кармана ключи от машины, потом на секунду замер, будто что-то вспомнил. Полез во внутренний карман пиджака, достал маленький чёрный пистолет — «Макарыч». — На, — протянул он мне. — Если что — стреляй. Без разговоров, без предупреждений. Помнишь, как Саша учил? Я взяла пистолет. Он был невыносимо тяжёлым и ледяным, обжигал холодом. Я сжала его обеими дрожащими руками, и по телу пробежала судорожная дрожь. — Помню, — прошептала я сквозь слёзы. Он поцеловал меня — быстро, сухо, словно печать поставил на приговоре. И решительно шагнул к двери. — Витя! — окликнула я его — отчаянно, на срыве. Он обернулся на пороге. — Вернись, — выдохнула я, задыхаясь. — Просто вернись. Живым. *Пожалуйста*. Он усмехнулся — коротко, зло, без единой капли радости. — Я всегда возвращаюсь, принцесса. Не провожай. Хлопнула входная дверь — как выстрел. Щёлкнул замок. Потом ещё один — Витя закрыл на оба замка снаружи, запер меня. Я услышала звук его быстрых шагов по лестнице, потом резкий хлопок двери подъезда. Я осталась одна в пустой, мёртвой квартире. Стояла посреди прихожей с тяжёлым пистолетом в дрожащих руках и слушала оглушающую тишину. За стеной кто-то включил телевизор — бодрый, идиотски весёлый голос ведущего «Поля чудес» прорезал пространство. Смех. Аплодисменты. Музыка. Обычная, нормальная жизнь обычных, нормальных людей. А я стояла с оружием в руках и понимала — ясно, холодно, окончательно — что в ту жизнь мне уже никогда не вернуться. Руки тряслись так сильно, так неудержимо, что я едва не уронила пистолет. Я на подгибающихся ногах прошла на кухню, положила его на стол. Включила чайник — просто чтобы что-то делать руками, чтобы не сойти с ума прямо сейчас. Достала чашку. Заварку. Сахар. Потом поняла, что не смогу пить. Что меня стошнит немедленно, если я попытаюсь хоть что-то проглотить. Я выключила чайник. На ватных ногах подошла к окну. Внизу, во дворе, горели жёлтые фонари. Две женщины с авоськами неспешно шли мимо, разговаривая о чём-то обыденном. Мужчина выгуливал собаку. Я попыталась дозвониться до матери — рука сама, помимо воли, потянулась к телефону. Набрала первые три цифры. И замерла, застыла. Что я ей скажу? «Мама, в мужа моего друга стреляли посреди белого дня, а мой муж поехал мстить с заряженным пистолетом»? Она не поймёт. Никто никогда не поймёт. Я медленно положила трубку. И тут внизу во дворе резко затормозила машина — с визгом тормозов. Чёрная «Волга». Я узнала её мгновенно — та самая, что следила за нами на светофоре. Стекло медленно опустилось. В тусклом, жёлтом свете фонаря я увидела тёмный силуэт мужчины в шляпе. Он смотрел прямо вверх — прямо на наши окна. Я отшатнулась от окна, сердце бешено колотилось в горле, перекрывая дыхание. Схватила пистолет со стола. Взвела курок — как учил Белов, чётко, автоматически. Отошла в угол прихожей, откуда видно входную дверь. И стала ждать. Прошло пять минут. Десять. Двадцать. Машина всё стояла внизу. Силуэт в окне не двигался — просто смотрел. Ждал. Я прижималась спиной к холодной стене, сжимая пистолет так, что пальцы онемели. Каждый шорох в подъезде заставлял вздрагивать. Каждый скрип половиц отдавался в висках. А потом мотор взревел, и «Волга» резко сорвалась с места, растворившись в ночи. Они уехали. Просто уехали. Не поднялись. Не выломали дверь. Они просто *показали*, что знают, где я. Что могут прийти в любой момент. Я медленно разжала пальцы. Пистолет выскользнул, глухо стукнулся о паркет. Ноги подкосились, я сползла по стене на пол, обхватила колени руками и просто сидела так — в темноте, в тишине, в ледяном ужасе. Я подошла к зеркалу в прихожей. На меня смотрела красивая женщина в дорогом костюме. Успешная. Богатая. Но в глазах у неё был тот же страх, что и полгода назад. Я посмотрела на свою руку. На безымянный палец, где блестело кольцо с бриллиантом. И вдруг стены квартиры раздвинулись, и меня унесло назад. В тот ноябрьский день, когда эта клетка захлопнулась. *...Ноябрь 1994 года.* Чёрный «Роллс-Ройс» мягко затормозил у Дворца бракосочетаний. За окном моросил дождь со снегом, превращая Москву в серую кашу. Я сидела на заднем сиденье, сжимая букет белых роз так, что шипы впивались в ладонь через атласную ленту. Платье было не моё. Слишком дорогое, слишком пафосное, выбранное Сашей. «Невеста должна выглядеть достойно». Я чувствовала себя куклой в подарочной упаковке. — Ну, Алина, улыбнись, — Саша Белов сидел рядом, поправляя галстук. Он был свидетелем. И он был тем, кто всё это устроил. — Чё ты как на каторгу? Витя парень видный, при деньгах. Будешь как сыр в масле. — Я не хочу, Саша, — тихо сказала я, глядя на капли дождя на стекле. — Надо, Алина. Надо, — его голос стал жёстким. — Ты теперь часть Семьи. А в Семье должны быть связи. Кровные. Или законные. Так спокойнее. И мне, и тебе. Он помолчал, прикурил сигарету. Дым поплыл к потолку салона. — Знаешь, я вот Олю свою встретил на танцах, — сказал он вдруг, глядя в окно. — Она в белом платье была. Вся такая... светлая. Я тогда подумал: вот она, моя. Навсегда. Он затянулся. — А потом жизнь пошла по-другому. Теперь Оля боится каждого звонка в дверь. Дети не знают, чем папа занимается. Но зато все живы, все при деле. Понимаешь? Я молчала. — Ты поймёшь, — кивнул он. — Со временем поймёшь. Витя — он нормальный. Не бьёт, не пьёт. Это уже хорошо. Дверь открылась. В лицо ударил сырой холод. У машины стоял Пчела. В чёрном пальто, с идеальной укладкой, он был похож на героя гангстерского кино. Но глаза у него были холодные. Оценивающие. Он протянул мне руку. За его спиной стояли ещё четверо мужчин в тёмных пальто. Все одинаковые — широкоплечие, коротко стриженые, с напряжёнными лицами. Один из них, рыжий с шрамом на щеке, усмехнулся: — Красивую взял, Пчела. Прям столичная. Витя обернулся, бросил холодный взгляд. — Базар фильтруй, Рыжий. Тот сразу умолк. — Алина, — позвал меня Витя. Не как любимую. Как партнёра, который опаздывает на сделку. Я вложила свои ледяные пальцы в его тёплую ладонь. Он сжал их крепко — капкан захлопнулся. Я подняла на него глаза. В его улыбке не было радости. Там была решимость человека, который делает выгодную инвестицию. Он брал не жену. Он брал «золотой мозг», который теперь будет принадлежать ему по закону. — Идём, — он потянул меня к дверям ЗАГСа. Я упёрлась, затормозив на секунду. Мне захотелось вырвать руку, побежать, скрыться в этих серых переулках. Пчела почувствовал это. Он не обернулся, просто сжал мою ладонь сильнее, до боли, до хруста суставов. — Сбежать не дам, — шепнул он, склонившись к моему уху. От него пахло дорогим табаком и властью. — Даже не думай. Держись крепче, принцесса. Играем свадьбу. И потащил меня внутрь, в тепло, в музыку Мендельсона. В фойе было душно и многолюдно. Очередь из пар — кто-то смеялся, кто-то нервничал. Прямо у входа стояла молодая пара — ему лет двадцать, ей восемнадцать, оба в простых костюмах, но счастливые до одури. Девушка прижималась к парню, он гладил её по волосам и шептал что-то на ухо. Она смеялась — звонко, искренне. Я смотрела на них и чувствовала, как что-то рвётся внутри. Вот так должна выглядеть свадьба. Вот так должна чувствовать себя невеста. — Не пяль, — буркнул Витя, перехватывая мой взгляд. — Пошли. Он провёл меня мимо очереди — прямиком к администратору. Саша что-то сказал ей вполголоса, сунул конверт. Женщина кивнула, улыбнулась натянуто. — Сейчас всё организуем. Проходите в зал номер три. Зал был маленький, официальный. Красная дорожка, советский ковёр, портрет с гербом на стене. Регистратор — женщина лет пятидесяти в строгом костюме — смотрела на нас без эмоций. Для неё мы были просто очередной парой в длинной череде пар. — Документы, — сказала она. Витя достал паспорта, протянул. Она полистала, заполнила какие-то бумаги. — Свидетели? — Я, — Саша шагнул вперёд. — И я, — вторая свидетельница была какая-то девушка из команды Вити, я видела её пару раз. Блондинка в красном платье, с вызывающим макияжем. Она жевала жвачку и смотрела на меня оценивающе. — Хорошо, — регистратор открыла книгу актов. — Приступим. Она начала читать текст — монотонно, без души, как диктор сводки погоды. Я слушала и не слышала. Витя стоял рядом, держал меня за руку. Его ладонь была горячей, сухой. Моя — ледяной. — Виктор Павлович Пчелкин, — произнесла регистратор, — согласны ли вы взять в жёны Алину Юрьевну Крылову? — Согласен, — Витя ответил чётко, без паузы. — Алина Юрьевна Крылова, согласны ли вы выйти замуж за Виктора Павловича Пчелкина? Я открыла рот. Горло сдавило. Слова не шли. Я посмотрела на Витю — он смотрел на меня напряжённо, сжав челюсти. Саша за его спиной сделал едва заметный кивок: *говори*. — Согласна, — выдохнула я. Голос прозвучал чужим. Тонким. Сломанным. — Кольца, — сказала регистратор. Витя достал из кармана две коробочки. Открыл одну — там лежало тонкое золотое кольцо с крупным бриллиантом. Дорогое. Красивое. Чужое. Он взял мою руку, натянул кольцо на безымянный палец. Оно оказалось туговато — он с усилием протолкнул его до основания. Я поморщилась от боли. — Сидит, — удовлетворённо сказал он. *Золотая цепь на безымянном пальце*, — подумала я. Я надела на его палец простое обручальное кольцо — без камней, матовое. Оно легло идеально. — Теперь вы объявляетесь мужем и женой, — сказала регистратор. — Можете поцеловать невесту. Витя обнял меня за талию, притянул к себе. Поцеловал — жёстко, властно, как ставят печать на документе. Я не ответила. Просто стояла, как манекен. Саша хлопнул в ладоши: — Ну вот, теперь официально! Поздравляю, Пчела. Алина, добро пожаловать в семью. Блондинка-свидетельница хихикнула. Мы расписались в книге. Я поставила свою подпись рядом с его — и почувствовала, как захлопывается последняя дверь. — Всё, выходим, — Саша подтолкнул нас к выходу. — Фотограф ждёт. На улице моросило ещё сильнее. У крыльца ЗАГСа стоял фотограф в потрёпанной куртке с профессиональной камерой. — Молодожёны, встаньте вот сюда, — он указал на ступени. — Поближе друг к другу. Давайте, улыбаемся! Я не могла улыбнуться. Витя обнял меня за талию, прижал к себе — крепко, почти больно. — Улыбайся, — прошипел он мне на ухо. — Все смотрят. Я натянула на лицо подобие улыбки. Фотограф щёлкал затвором. — Отлично! Ещё один кадр! Жених, поцелуйте невесту! Витя поцеловал меня снова — для камеры. Я закрыла глаза и представила, что я где-то далеко. В другом времени. В другой жизни. — Красиво, красиво! — фотограф был доволен. Саша достал из кармана серебряную фляжку, протянул Вите. — Ну что, обмоем? — Давай, — Витя сделал глоток, передал фляжку мне. — Алина, выпей. За нас. Я взяла фляжку. Коньяк обжёг губы, горло, желудок. Я едва не закашлялась. Саша поднял фляжку: — За крепкие связи и надёжные тылы! За то, чтобы всё было по-честному и по-семейному! Он выпил, вытер рот ладонью. Рыжий и остальные парни стояли чуть поодаль, курили. Кто-то свистнул. — Ну, Пчела, теперь ты женатый! Жизнь кончилась! Все засмеялись. Витя усмехнулся. — Жизнь только началась, Рыжий. Я стояла под холодным дождём в чужом платье, с чужим кольцом на пальце, рядом с мужчиной, которого едва знала. И понимала: это не начало. Это конец. — Всё, по машинам, — скомандовал Саша. — Едем в ресторан. Там столы накрыты, народ ждёт. Витя открыл дверь «Роллс-Ройса», усадил меня внутрь. Сел рядом. Машина тронулась. Я смотрела в окно на серые улицы, на мокрый асфальт, на редких прохожих. Где-то там, в этом городе, была моя старая жизнь. Моя комната в общежитии. Мои книги. Моя свобода. Но я оставила её позади. Я вошла в тёплый ЗАГС под музыку Мендельсона — и вышла в нашу общую тюрьму. Я моргнула, с трудом вырываясь из цепких объятий прошлого. Май 1995 года. Зеркало. Пустая, гулкая прихожая. Запах оружейного масла, въевшийся в стены после Вити. Свадьба закончилась давно — теперь я живу в эпицентре войны. Я прошла в кабинет, чувствуя, как сердце колотится всё сильнее. Отодвинула картину с абстракцией, за которой был спрятан сейф. Набрала код дрожащими пальцами. Внутри лежали пачки долларов и синяя, потрёпанная тетрадь — моя единственная карта в этой смертельной игре. Я схватила её. Открыла на закладке. **«Май 95. Покушение. Жилет спасёт тело, но не душу. Белые одежды станут красными».** Я взяла красный маркер трясущейся рукой. Обвела дату. Всё сбылось — каждое проклятое слово. Фил спас Сашу. Но это только начало кошмара. Я захлопнула сейф с глухим металлическим стуком. Если Зорин и его «белая крыша» не могут нас защитить, значит, мне придётся защищать нас самой. Любой ценой. Моими методами. Я схватила телефон и набрала номер того самого человека, который помог мне с офшорами. Руки дрожали. — Алло? Это Алина. Мне нужно перевести деньги. Все до последнего доллара. На "Ковчег". Немедленно.