Ключевая ставка

**Май 1995 года** Тайная квартира, о которой не знал никто, кроме нас четверых, была похожа на склеп для живых. Окна заложены кирпичом изнутри — старый, проверенный способ защиты от снайперов и гранатомётов. Воздух стоял мертвый, удушливый, пропитанный табачным дымом до тошноты. На столе — початая бутылка водки, но пьяных не было и в помине. Страх и адреналин сжигали алкоголь мгновенно, быстрее, чем печень успевала его переработать. В углу монотонно бормотало радио — поздние новости. Диктор безжизненно перечислял криминальные сводки: «...труп неустановленного мужчины обнаружен в гараже на улице Первомайской... следствие рассматривает версию самоубийства...» Я узнал адрес. Серый. Сердце ухнуло вниз. Саша сидел за столом, уставившись в одну точку невидящим взглядом. Фил, стиснув зубы от боли в ушибленных рёбрах, прикладывал к боку пакет со льдом. Периодически он судорожно вздрагивал и тянулся к автомату, лежавшему рядом на газете. Разобрал затвор, проверил пружину, щёлкнул магазином. Собрал обратно. Руки работали машинально, словно сами по себе. Я приехал полчаса назад, оставив Алину запертой на два замка. В полной темноте. С пистолетом в руках. — «Versace»... — прохрипел Саша, сжимая стакан так яростно, что костяшки побелели до синевы. — Я же, *блядь*, пошутил. А он, *сука*, стрелял. На поражение. Посреди *двора*! Где дети гуляют! Рука у него задрожала — мелко, предательски. Водка плеснула через край, залив стол липкой лужей. Саша не заметил — или ему было совершенно плевать. — Саш, это не просто наезд, — глухо сказал Фил, не отрываясь от автомата. — Это *война*. — Война, — эхом повторил Саша, и голос его дрогнул. — А я думал, мы уже воюем. Оказывается, это была только *прелюдия*. — Он потянулся к пачке сигарет трясущейся рукой, вытряхнул одну, прикурил. Затянулся глубоко, отчаянно, зажмурившись, будто пытался забыться. — Помнишь, Филь, как мы с тобой в девяносто втором у вокзала стояли? — вдруг спросил он, и в голосе прорезалась щемящая ностальгия. — Бичей гоняли, которые на нашей точке попрошайничали. Фил горько хмыкнул. — Помню. Ты тогда одному так дал, что он два метра пролетел. — Вот тогда всё *просто* было, — Саша выдохнул дым дрожащими губами. — Чётко. Своё-чужое. Территория, авторитет, уважение. А сейчас? Мертвецы воскресают, крысы *повсюду*, никому верить нельзя. *Никому*. Снаружи послышался звук мотора — внезапный, зловещий. Мы все замерли, превратившись в статуи. Фил рывком вскочил, выхватив автомат. Я инстинктивно, на животном уровне, потянулся к пистолету под курткой. Саша не шелохнулся — только глаза стали твёрже стали, а сигарета застыла у губ. Звук приближался. Всё ближе. Ближе. Остановился прямо под окнами. — Сколько? — прошипел Фил, привстав у окна, прижавшись к стене сбоку от заложенного кирпичом проёма. Я прислушался, затаив дыхание. Хлопнула дверца. Одна. — Один вышел, — прошептал я. — Мотор работает. Машина проехала мимо. Звук медленно стих вдали. Мы выдохнули разом. — Нервы ни к чёрту, — выдохнул Фил, бессильно опускаясь обратно на стул. Пот стекал по его лбу. — *Блядь*, Сань, мы тут сидим как загнанные крысы в норе. — Лучше крысы в норе, чем труп в земле, — мрачно буркнул Саша. — Он яростно раздавил окурок в переполненной пепельнице. Тут же, судорожно, закурил следующую. — Витёк, — позвал он меня, и голос прозвучал хрипло. — У тебя Алинка дома? — Да. Заперта. Оружие при ней. — Она стрелять умеет? Я замешкался, сглотнув. — Научилась. — Это хорошо, — кивнул Саша, и в глазах мелькнуло что-то страшное. — Бабы сейчас опаснее мужиков. Если что — они до *конца* идут. В дверь постучали — условным стуком. Два раза, пауза, три раза. Фил снова судорожно дёрнулся к автомату, но Саша устало махнул рукой. — Свои. Кос. Я поднялся, на негнущихся ногах прошёл к двери, приложился глазом к глазку. В тусклом, мертвенном свете лестничной площадки маячила знакомая фигура в плаще. Один. Я осторожно отодвинул засов, открыл дверь на цепочку. — Пароль. — «Версаче», — надломленно выдохнул Космос. — Открывай, Витёк. Я снял цепочку. Космос буквально ввалился в квартиру, и я *сразу* понял: дело совсем дрянь. Он был бледнее покойника, его трясло — и явно не от кокаина. Он рухнул на стул, даже не сняв промокший плащ. С полы капала вода — на улице моросил ледяной дождь. Под глазами залегли чёрные провалы. — Коньяку дай, — прохрипел он сорванным голосом. Саша молча пододвинул ему бутылку. — Ну? — спросил Саша напряжённо. — Узнал, кто заказал? Космос налил себе водки трясущейся рукой, выпил залпом, не закусывая. Вытер рот рукавом. Поднял на нас глаза — полные такого животного, первобытного ужаса, что мороз пробежал по спине. — Ты не поверишь, Сань. — Говори! — Это Лука. В комнате повисла *мёртвая* тишина. Такая плотная, гнетущая, что, казалось, её можно резать ножом и она будет кровоточить. Даже радио словно замолчало в ужасе. Саша медленно, невыносимо медленно моргнул. — Ты обдолбался, Кос? — спросил он тихо, *слишком* тихо. — Лука *в земле*. Мы его хоронили в девяносто третьем. Поминки гуляли. Я *лично* на памятник скидывался. — Я помню те поминки, — глухо встрял Фил. — Ты тогда говорил, что он был как отец для тебя. Что ты ему *всем* обязан. — Заткнись, — отрезал Саша, и в голосе прорезалась сталь. Он резко встал, прошёлся по комнате тяжёлыми шагами. Остановился у стены, упёрся в неё ладонями, склонил голову. Плечи напряглись, задрожали. — Повтори, — приказал он, не оборачиваясь, и голос звучал мёртво. — Пустой там гроб, Сань, — прошептал Космос с отчаянием. — Мулька это была. Утка. Он в Соликамске сидел под чужой фамилией, отсиживался, пока тут передел шёл. А теперь вышел. *Вернулся*. Меня прошиб ледяной пот. Лука *жив*. Вор в законе, чью территорию мы, по сути, отжали. Чьи схемы мы перекроили под себя. И, самое *страшное*... Чей архив нашла Алина. Саша медленно развернулся. Лицо его было бесцветным, восковым, как у мертвеца. — Где он сейчас? — Не знаю точно. Говорят, на старой даче Паши Лысого. Но это не точно. — Сколько с ним людей? — Человек десять-пятнадцать. Может, больше. Говорят, к нему половина старой гвардии подтянулась. — А Серёга? — вдруг напряжённо спросил Фил. — Серый, который с Лукой ещё раньше работал. Он-то где? Космос мрачно, тяжело посмотрел на него. — Серого вчера нашли в гараже. Повешенным. Типа самоубийство. Только у него руки были сломаны. *Обе*. — *Блядь*, — выдохнул Фил, и голос сорвался. — Показательная казнь, — буркнул Саша с горечью. — Крысам — крысиная смерть. Лука *всегда* так делал. Я видел. Своими глазами. Он вернулся к столу, плеснул себе полстакана водки, выпил, не морщась. Словно воды. — Он предъявляет, Сань, — продолжил Космос надломленно. — Говорит: «Щенок на моей земле жирует. Моё наследство дербанит». Он про общак знает. Про тетрадь. Говорит, мы крысы. У своих украли, пока Хозяина не было. Саша *вскочил*, яростно опрокинув стул. Тот с грохотом рухнул на пол. Бутылка опасно качнулась, но устояла. — Я украл?! *Я*?! — он схватил Космоса за грудки, рывком поднял со стула, впиваясь взглядом. — Да я эту землю *кровью* поливал, пока он на нарах чалился! *Я* здесь власть, а не он! Я и Фил бросились разнимать. С трудом оторвали обезумевшего Сашу от Космоса. — Сань, тише, — отчаянно попытался успокоить его Фил. — Соседи услышат. — Какие *соседи*?! — взревел Саша, яростно вырываясь. — Здесь нет соседей! Здесь только мы и наша *смерть*, которая уже стоит за дверью! Он рывком освободился, схватил бутылку, плеснул себе в стакан, выпил залпом. Налил ещё. Рука больше не дрожала — теперь она была твёрдой, как у хирурга перед смертельной операцией. Космос бессильно сполз обратно на стул, поправил промокший плащ. Глаза красные, воспалённые. — Сань, я просто передаю слова, — жалко пробормотал он. — Не стреляй в гонца. — Заткнись. Внезапно где-то наверху резко хлопнула дверь. Мы все замерли, как под прицелом. Фил снова судорожно схватился за автомат. Гнетущая тишина. Потом — шаги. Тяжёлые. Медленные. Кто-то спускался по лестнице. Прошёл мимо нашей двери. Ниже. Ещё ниже. Входная дверь внизу скрипнула и захлопнулась с глухим стуком. — Сосед за сигаретами, — неуверенно прошептал я. — Или нет, — мрачно буркнул Фил. — Он так не считает, — тихо, обречённо сказал Космос, вытирая лицо ладонью. — У него ультиматум. Или мы ложимся под него и гоним оружие в Чечню, как он подписался, и возвращаем *всё*, что взяли... Или нас всех положат. *Всех*. — А сколько времени он дал? — напряжённо спросил Фил. — До завтрашнего вечера. Двадцать четыре часа. — Охуеть, — Саша захохотал, но смех был истеричным, надрывным, срывающимся на грани рыдания. — Двадцать четыре часа на то, чтобы отдать *всё*, что я строил *три года*. Он бессильно опустился на стул, закрыл лицо дрожащими руками. Плечи судорожно вздрагивали. Мы молчали, задыхаясь в тишине. Что тут скажешь? Через минуту Саша поднял голову. Глаза сухие, выжженные, жёсткие. — Карту, — приказал он ледяным голосом. Фил развернул на столе карту города, резко отодвинув в сторону бутылки и пепельницу. — Где могут быть его люди? Космос взял красный маркер трясущейся рукой, начал отмечать точки. Дача, гараж, старый клуб на окраине, склад. — Здесь, здесь и здесь точно. Остальное — не знаю. Телефон в кармане вибрировал как живой, бился, требовал внимания. Я рванул в коридор, едва прикрыв дверь дрожащей рукой. Пальцы тряслись так, что еле попал по кнопкам. — Алло? — голос Алины звучал натянуто, как струна перед разрывом. Я представил её там — одну, в запертой квартире, с холодным металлом пистолета на столе перед ней. — Слушай меня *очень* внимательно, — зашептал я, прижимаясь к стене. — Никуда не лезь. К сейфу даже не *смотри*. Тетрадь — забудь про неё. Забудь, что она вообще существует. — Витя, что случилось? — в её голосе я услышал панику, которую она отчаянно пыталась скрыть. За её спиной что-то скрипнуло — резко, пронзительно. Сердце упало вниз, в ледяную пропасть. — Что это?! — выдохнул я. — Балконная дверь, — её голос дрогнул. — Просто ветер. Я её закрыла. Я выдохнул, но облегчение не пришло. Прислонился лбом к ледяной стене, закрыл глаза. Надо было сказать. Надо было предупредить её сейчас же. — Лука жив. Пауза. Бесконечная, звенящая тишина, в которой я слышал биение собственного сердца. Алина умная. Слишком умная. Она мгновенно поняла — если Лука узнает, что его чёрная бухгалтерия у неё, он не просто убьёт её. Он будет снимать с неё кожу по кусочку, пока она не расскажет всё. — Я поняла, — её голос стал мёртвым, ледяным. — Витя... он не остановится. *Никогда*. — Я знаю. Сиди тихо. Не высовывайся. — Оружие при мне, — сказала она с жуткой, холодной решимостью. — Если что — живой меня не возьмут. Меня прошиб озноб от её спокойного, почти безразличного тона. Как будто она уже приняла решение. Как будто уже готова. — *Не говори* так, — прошептал я. — А как мне говорить, Витя? — в её голосе прорезалась злость. — Я не дура. Я *знаю*, кто такой Лука. Я читала про него. Он людей *заживо* в бетон закатывал. Заливал и слушал, как они кричат. А вы? Что вы будете делать? — Мы... думаем. Решаем, — бессильно ответил я. — Думайте *быстрее*, — её голос стал стальным, режущим. — Я вчера всю ночь перечитывала тетрадь. Там такое, Витя... Если это выплывет наружу, Лука сядет пожизненно. Или его пристрелят свои же — чтобы замести следы. Он это *знает*. Он за этим вернулся. И он будет убивать всех, кто к этому причастен. — Тогда тем более сиди дома. Никуда не выходи. Я скоро приеду. — За окном машина стоит уже час, — её голос дрогнул. — «Жигули». Тёмно-синие. Стёкла тонированные. Внутри кто-то сидит и *смотрит* на наши окна. Кровь застыла. Превратилась в лёд. — Не подходи к окну, — приказал я. — *Вообще*. Отойди в спальню. Закройся. И позвони мне сразу же, если что-то изменится. *Сразу же*. — Хорошо, — прошептала она. Я повесил трубку. Рука тряслась. Вернулся в комнату. Саша, Фил и Космос сидели застывшие, молчаливые, как изваяния. На столе лежала карта города, вся изрезанная красным маркером — точки, где прятались люди Луки. Места смерти. — Мою хату пасут, — выдохнул я. Саша медленно поднял глаза. В них плескалась чёрная ярость. — Уверен? — Алина говорит — машина час стоит под окнами. Кто-то внутри. Следит. — Значит, и мою тоже, — мрачно буркнул Фил. — И твою, Сань. Он нас всех обложил. — Он держит нас за *яйца*, — прохрипел Космос, хватаясь за виски. — Может, надо было по-другому, — вдруг выпалил он, громче, отчаяннее. — Может, не надо было вообще трогать его схемы. Жили бы *тихо*. Просто... *жили*. Саша медленно, очень медленно повернул к нему голову. Взгляд был убийственным. — Заткнись, Кос, — прошипел он сквозь зубы. — Или уходи. *Сейчас же*. Но если уходишь — больше не возвращайся. *Никогда*. Космос сжал кулаки до побелевших костяшек, но промолчал. В его глазах плескался животный, первобытный страх. Не за себя — за всех нас. За наши семьи. За наших детей. — Извини, — пробормотал он сорванным голосом. — Я просто... устал. Витя, я неделю не спал. Совсем. Закрываю глаза — вижу трупы. Саша кивнул, налил ему водки дрожащей рукой. Стакан стукнулся о стол. — Мы *все* устали, Кос. Мы все на пределе. Но сдаваться нельзя. Иначе всё, *абсолютно всё* было зря. Все мёртвые — зря. — Он медленно обвёл взглядом каждого из нас. Один за другим. Словно запоминал наши лица в последний раз. — Мы вместе начинали, — сказал он тихо, но в его голосе звучала сталь. — Вместе и закончим. Как бы это ни кончилось. Живыми или мёртвыми. Мы выпили за это молча. Каждый из нас знал, что слова Саши — не просто клятва. Это был приговор. Нам всем. Я хотел верить, что у нас ещё есть время. Что мы успеем придумать план, найти выход, переиграть Луку. Но судьба, словно насмехаясь над нашими надеждами, решила совсем иначе. События сорвались с обрыва и покатились как лавина — безжалостная, неостановимая, кровавая. Через час позвонил Макс. Из больницы в Тучково. Голос дрожал. У маленького Вани случился приступ — горло перехватило так, что ребёнок начал задыхаться, хрипя и синея на глазах. Оля, обезумевшая от ужаса, рванула в ближайшую больницу. Макс отвёз их, нарушая все мыслимые скорости. Ване сделали экстренную операцию, вытащили с того света. Но люди Луки *узнали*. — Они обложили больницу, Саш, — голос Макса в трубке был мёртвым, механическим, как у человека, уже простившегося с жизнью. — Три машины. Периметр держу я один. Встану в дверях — живым не пройдёт *ни один* ублюдок. Но долго я не продержусь. У меня всего два рожка. Саша побелел так, будто вся кровь разом ушла из его лица. Его сын. Его жена. В лапах у *Вора*. Космос вдруг резко, судорожно схватился за грудь, согнулся пополам, как будто его ударили невидимым кулаком. Лицо мгновенно покрылось холодной испариной, губы посинели. — Кос! — Фил бросился к нему, едва успев подхватить. — Не могу... дышать... — прохрипел тот, жадно, отчаянно хватая ртом воздух. — Сердце... как будто тисками сжимают... раздавливают... — Это паника, — я схватил его за плечи, вцепился в них, заставил смотреть мне в глаза. — Дыши. *Медленно*. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Слышишь меня? *Дыши*! Саша даже не обернулся. Он стоял, как статуя, вцепившись в трубку телефона побелевшими пальцами, глядя в одну точку пустым, остекленевшим взглядом. Его челюсти ходили ходуном, скрипели зубы. — Я еду, — рявкнул он хрипло, срывающимся голосом. — Не доедешь! — Фил буквально повис у него на плечах, пытаясь удержать. — Сань, это *ловушка*! Тебя снимут на трассе! *Убьют*! — Там мой сын, сука! *Пусти*! Саша оттолкнул его с такой яростной, нечеловеческой силой, что Фил отлетел назад и врезался спиной в шкаф. Посыпались книги, грохоча и разлетаясь по полу. — Слушай меня, — я встал перед Сашей, перекрывая ему путь к двери, глядя прямо в его безумные глаза. — Если ты поедешь один, ты *умрёшь*. И Ваня умрёт. И Оля умрёт. Потому что Лука *именно этого* и ждёт. Он *хочет*, чтобы ты сорвался. Чтобы ты пришёл к нему один, как баран на бойню! — А что мне делать?! — *заорал* Саша, срываясь на крик. — Сидеть здесь?! Ждать, пока они его... Он не договорил. Слова застряли комом в горле. В этот самый момент зазвонил городской телефон. Звук был резкий, пронзительный, нестерпимый — как сирена воздушной тревоги. Саша сорвал трубку дрожащей рукой. — Слушаю. Голос Луки был хриплым, властным, торжествующим. Голос мертвеца, восставшего из преисподней, чтобы забрать души живых. — Ну здравствуй, крестник. Как здоровье наследника? Горлышко не болит? Дышит ещё? Саша замер. Окаменел. Его лицо превратилось в застывшую маску безграничной, первобытной ненависти. Я видел, как вздулись вены на его шее, как побелели костяшки пальцев, сжимающих трубку так, будто он хотел раздавить её в порошок. — Тронь их — я тебя из-под земли достану. *Клянусь*. — А я не прячусь, Саша. Я жду. Приезжай. Поговорим. Один на один. Вернёшь мне моё — отпущу мальца целым и невредимым. Нет — ну, не обессудь. Время пошло. *Тик-так*. Гудки. Лука повесил трубку. Саша швырнул телефон в стену с такой яростью, что аппарат *взорвался*, разлетаясь на куски. Пластик, провода, звонок — всё рассыпалось по полу, как осколки разбитой жизни. — Сколько у нас времени? — спросил Фил хрипло, сорванным голосом. — Не знаю, — Саша прошёл к окну, уставился в темноту пустым взглядом. — Час. Может, два. Может, *меньше*. — Тогда надо действовать *прямо сейчас*, — я рывком открыл шкаф, достал кейс. Тяжёлый, металлический, холодный. Внутри — «Калашников», три рожка, пистолет ПМ. Оружие, которое я хранил на чёрный день. *День настал*. — Где ещё стволы? — спросил Фил, лихорадочно оглядываясь. — У меня дома есть ещё один автомат, — буркнул Космос, всё ещё тяжело, прерывисто дышащий. — И дробовик. — Поедем через Можайку, — сказал Саша, не оборачиваясь, продолжая смотреть в ночную пустоту. — Трасса смертельно опасна. Лука наверняка выставил засады на *всех* основных дорогах. — Можайка — это лишних сорок минут, — возразил Фил отчаянно. — Зато мы доедем *живыми*, — отрезал Саша ледяным тоном. Я проверил автомат. Щёлкнул затвором. Металлический, знакомый, леденящий звук. Звук, который означал, что мирная жизнь закончилась. *Навсегда*. — Написать кому-нибудь надо? — вдруг спросил Космос дрожащим голосом. — На всякий случай. Прощальное... Мы все замерли. Застыли, как изваяния. Никто не ответил. Потому что все *понимали*: если мы напишем — значит, мы уже не верим, что вернёмся. Значит, мы уже мертвы. — Фил, Пчела, Кос, — Саша медленно повернулся к нам. Его глаза горели холодным, мёртвым, безжалостным огнём. — Грузимся. Едем убивать. Мы мчались по ночной трассе. Саша вцепился в руль, я сидел рядом с автоматом на дрожащих коленях. Фил и Космос сзади — тоже молчали, задыхались от напряжения. Километров через двадцать Саша резко вдавил тормоз в пол. Впереди, на обочине, полыхал костёр. Вокруг него маячили трое в камуфляже — блокпост. — Мать твою, — вырвалось у Фила сдавленным шёпотом. — Менты. — Или вообще не менты, — добавил Космос, и в его голосе послышалась паника. Саша медленно подкатил. Один из них, щуплый парень с автоматом наперевес, шагнул к окну. Луч фонарика безжалостно ударил в глаза, скользнул по нашим бледным лицам, застыл на моём автомате. Сердце колотилось так, что казалось — сейчас выскочит из груди. — Документы, — рявкнул он. Саша протянул права. Мент изучал их мучительно долго, невыносимо долго. Я чувствовал, как ледяной пот заливает ладони на прикладе. Каждая секунда длилась вечность. — Куда путь держите, мужики? — спросил мент, наконец возвращая документы. — К родственникам, — ответил Саша, голос звучал на удивление ровно, хотя я видел, как бешено бьётся жилка на его шее. — На дачу. — С автоматами на дачу? — мент усмехнулся, и эта усмешка заставила меня похолодеть. — Охотиться будете? Пауза. Страшная, тягучая пауза. Я видел краем глаза, как Фил сзади медленно, очень медленно кладёт руку на рукоятку пистолета. Воздух сгустился до предела. — Слушай, командир, — Саша достал из кармана пачку долларов дрожащими пальцами. — Времена сложные. Дороги неспокойные. Понимаешь? Мент взял пачку, пересчитал на свету фонарика. Моё сердце замерло. Кивнул. — Езжайте. Аккуратнее там. Мы проехали блокпост. Километр никто не мог вымолвить ни слова — только хриплое дыхание заполняло салон. — Думал, всё, — выдохнул Космос надломленным голосом. — Думал, сейчас начнётся. Думал, это конец. — Везёт пока, — буркнул Фил, но по его тону было ясно — он сам не верит своим словам. — Везение кончается, — произнёс Саша мертвым голосом. Через несколько километров радиостанция на торпеде внезапно ожила. Треск помех резанул по ушам, потом голос — чужой, холодный: — ...Белов выехал... трасса М1... четвёрка в машине... автоматы... Саша рывком выключил радио. Лицо превратилось в мёртвую маску. — Они знают, — прошептал я, и меня прошиб озноб. — Всегда знали, — ответил Саша беспощадно. Фил вдруг рассмеялся. Истерично, безумно, надрывно. — Знаете, что смешно? Я вчера купил Тамарке кольцо. Собирался предложить. После всего этого. Как закончим — сразу предложу. Вот оно, — он достал из кармана маленькую коробочку, показал в темноте дрожащими руками. — Золотое. С бриллиантом. Потратил всё, что было. Всё до последнего. — Предложишь, — сказал Саша с отчаянной убеждённостью. — Обязательно предложишь. Слышишь? — Да ну, — Фил судорожно спрятал коробочку обратно. — Кому я нужен? Бандит, на крючке у всех подряд. Труп на колёсах. — Ей нужен, — сказал Космос, и в его голосе прорвалась боль. — Она тебя любит, дурак. Любит по-настоящему. Мы замолчали. В салоне повисла удушающая, давящая тишина, прерываемая только надрывным рёвом мотора. — Витя, — вдруг сказал Космос из темноты заднего сиденья срывающимся голосом. — Если что... передай Лиле, что я... — Заткнись! — почти закричал Фил. — Никто никому ничего передавать не будет! Мы все вернёмся! Все! Слышишь?! Саша молчал. Его руки сжимали руль с такой силой, что костяшки пальцев побелели до неестественности. Я видел, как бешено дёргается желвак на его скуле, как стиснуты зубы. Из кармана Саши выпала фотография. Я поднял её. На ней Саша, Оля и маленький Ваня на пляже. Все улыбаются — счастливые, беззаботные. Другая жизнь. Другая вселенная. Та, которой больше нет. — Саш, — я протянул ему фотографию онемевшими пальцами. Он взглянул, и я увидел, как что-то ломается у него внутри. Сглотнул болезненно. Сунул обратно в карман. — Саш, — позвал я тихо, отчаянно. — Ты уверен, что... — Я ни в чём не уверен, — прервал он меня, и в его голосе звучал приговор. — Но выбора нет. Понимаешь? Нет никакого выбора. Впереди замаячили огни. Саша резко сбросил скорость. — Вон там, — я показал на поворот к лесополосе. Рука тряслась. Мы свернули. Двигатель внезапно зачихал, машину дёрнуло так, что нас всех швырнуло вперёд. — Ёб твою мать! — Саша отчаянно ударил по рулю. — Не сейчас! Только не сейчас! Прошу! Машина заглохла прямо посреди дороги. Тишина накрыла нас, как саван. Только ветер зловеще шумел в голых ветках. — Это конец, — прошептал Космос, и я услышал в его голосе безнадёжность. — Это знак. Это знак свыше. Нам не надо туда. Саша повернул ключ. Раз. Второй. Третий. Мотор чихнул и, словно издеваясь, ожил. — Едем, — выдохнул Саша. Мы медленно покатили дальше. У меня пересохло в горле так, что было больно глотать. Я знал — нет, я *чувствовал* каждой клеткой: сейчас начнётся то, после чего мы уже не будем прежними. Если выживем. *Если*. На обочине, у чёрной лесополосы, стояли три машины. «Братки» Луки. И сам Вор — грузный старик в пальто, опирающийся на трость, как Смерть на косу. Мы вышли. Двери хлопнули в ночной тишине как выстрелы, как удары гвоздей в гроб. Холодный ветер поднял пыль с асфальта, закрутил её между нами и людьми Луки — последний барьер перед адом. Космоса внезапно вырвало прямо на асфальт. Он согнулся, держась за капот, давясь и задыхаясь. — Извини, — прохрипел он сквозь спазмы. — Не могу... Господи, не могу... — Дыши, — сказал Фил, положив руку ему на плечо. Голос дрожал. — Просто дыши. Со мной. Вдох-выдох. Я попытался вставить магазин в автомат. Руки тряслись так яростно, что металл стучал о металл, как зубы от холода. Со второй попытки получилось. Передёрнул затвор. Щелчок прозвучал как отсчёт до казни. Это была классическая «стрелка». Как в вестерне. Только вместо револьверов — «Калашниковы», а вместо шерифов — продажные менты, которые, я был абсолютно уверен, сидели в кустах и уже целились в наши спины. Мимо нас по трассе проехал «КАМАЗ», водитель высунулся в окно, посмотрел на нас, на людей Луки с автоматами. Глаза расширились от ужаса. Газанул и скрылся в темноте. Умный человек. Живой человек. Я чувствовал, как ледяными иглами холодеет спина. Слева от меня Фил тяжело, хрипло дышал — как загнанный зверь. Справа Космос шмыгнул носом, пытаясь сдержать рыдание. Саша стоял впереди, неподвижный, как изваяние, как памятник самому себе. Над нами пролетела стая ворон, каркая пронзительно, зловеще. Чёрные тени на фоне чёрного неба. Предвестники смерти. — А, Белов! — прокричал Лука через пустоту между нами, и в его голосе звучало торжество хищника. — Привёл дружков? Думаешь, это поможет? Думаешь, это что-то изменит? Один из его охранников, здоровенный бритоголовый детина в кожаной куртке, сплюнул и проверил затвор своего ствола. Щелчок разнёсся по трассе, отдался эхом в груди. — Борзый ты, Белов, — Лука сплюнул на асфальт с презрением. — Я тебе масть давал. Я тебя людьми делал. Из дерьма лепил. А ты? Отказался, сучонок? В чистеньких играть решил? С Зориным в теннис бегать? А кто по счетам платить будет? Кто за всё ответит? — Я никому ничего не должен, — процедил Саша сквозь стиснутые зубы. — Отпусти семью. Сейчас же. Лука усмехнулся — страшно, по-змеиному. Достал из кармана пачку «Беломора», неторопливо, издеваясь над нашим напряжением, вытряхнул сигарету, закурил. Прикурил от зажигалки, защищая пламя ладонью от ветра. Затянулся с наслаждением. — Семью? — переспросил он, выпуская дым в наши лица. — А ты сначала *мою* семью верни. Мои бабки. Мою тетрадь. А потом о своих думать будешь. — Какую тетрадь? — попытался блефовать Саша, но даже я услышал фальшь в его голосе. Лука рассмеялся. Противный, хрипящий, торжествующий смех, от которого мурашки пробежали по спине. — Думаешь, я не знаю про бухгалтершу твою? Про Алину Юрьевну? У меня везде люди, Белов. *Везде*. В каждой щели. В каждом углу. — Верни тетрадь! — внезапно рявкнул Лука, швырнув окурок под ноги. — Верни бабки! И подпишись под канал! Тогда, может — *может!* — и отпущу. А может, и нет. Я сжал автомат до боли в пальцах. Он знал про тетрадь. Он знал, что она у нас. Как? Как, чёрт возьми?! Я переглянулся с Филом — в его глазах читался тот же вопрос, та же паника: *откуда?* — А может, не будем никого отпускать? — вдруг сказал бритоголовый охранник, ухмыляясь как маньяк. — Может, прямо здесь и порешим, Лука Петрович? Чего тянуть резину? Всё равно кончится одним. — Тихо, Жора, — осадил его Лука, но в его глазах плясали чёртики. — Дело говорю. Деловой разговор. Культурно. Лука поднял руку, готовясь дать знак своим людям. Я видел, как бритоголовый справа начал поднимать ствол — медленно, наслаждаясь моментом. Время замедлилось. Внезапно ветер стих. Замер. Деревья за спиной Луки застыли, как мёртвые. Наступила гнетущая, мертвенная, абсолютная тишина — как перед грозой. Как перед концом света. Я понял — нет, я *знал* с абсолютной, леденящей ясностью, что мы все сейчас умрём. Просто вопрос — кто первый. И насколько мучительно. — Прости, Саш, — прошептал Космос, и голос его дрожал от слёз. — Я не хотел тебя подводить. Прости... — Заткнись, — ответил Саша, не оборачиваясь, и я услышал в его голосе что-то страшное. — Ты никого не подвёл. Никогда. В этот момент воздух разрезал сухой, чёткий щелчок. Голова Луки дёрнулась назад. Резко. Неестественно. Во лбу, ровно посередине, появилась аккуратная чёрная дырочка. Снайпер. Секунду все стояли, застыв в шоке, не понимая, что произошло. Мозг отказывался воспринимать реальность. Охрана Луки окаменела, глядя на падающее, как подкошенное дерево, тело своего Вора. Один из них судорожно обернулся, метнулся взглядом по темноте, пытаясь найти стрелка, понять, откуда пришла смерть. — Работаем! — заорал Фил, и в его голосе прорвалась животная ярость. Мы открыли огонь. Это была не бойня — это была резня, мясорубка, ад. Охрана Луки даже не успела *осознать*, что их Шефа сняли не мы. Мы стёрли их в порошок за десять секунд. Асфальт превратился в кладбище из гильз, крови и разорванных тел. Тишина обрушилась так же внезапно, как и исчезла — оглушающая, мёртвая, страшная. В ушах звенело от выстрелов так, что я почти оглох. Воздух пропах порохом и кровью — сладковатой, тошнотворной кровью. Космос судорожно проверил себя, провёл дрожащей ладонью по груди, по животу — искал рану, не веря, что жив. — Целый, — выдохнул он, и голос его сорвался на истерику. — Я целый! Блядь, я *жив*! Как это возможно?! Фил рухнул на колени, швырнул автомат на асфальт. Руки тряслись так сильно, что пальцы не слушались. — Я... я убил человека, — прошептал он, и из глаз полились слёзы. — Я реально убил. Господи... что я наделал... — Не одного, — глухо сказал Космос, и в его голосе не было ни облегчения, ни радости — только пустота. Саша медленно подошёл к телу Луки. Остановился над ним. Смотрел несколько долгих, бесконечных секунд молча, не в силах оторвать взгляд. Лука лежал на спине, глядя мёртвыми, стеклянными глазами в ночное небо. Теперь он был мёртв по-настоящему. Окончательно. *Навсегда*. — Кто стрелял? — хрипло, срывающимся голосом спросил Фил, судорожно оглядываясь на лес, словно оттуда могла прийти новая смерть. — Сейчас узнаем, — ответил я, и холод пополз по спине. Из темноты, со стороны леса, словно призрак, выехала чёрная «Волга» с мигалкой. Из неё вышли двое — медленно, уверенно, как палачи. Каверин. И человек в очках — Введенский из ФСБ. Саша опустил автомат. Всё понял. И от этого понимания в душе что-то оборвалось. — Вот дерьмо, — пробормотал Космос, и голос его дрогнул от ужаса. — Нас подставили, — выдохнул Фил, и слова прозвучали как приговор. — Они нас с самого начала вели сюда. Мы — марионетки... Введенский шёл не торопясь, руки в карманах, словно прогуливался по парку. Каверин чуть отставал, с той самой змеиной, торжествующей улыбкой на губах. За ними, в тени деревьев, я различил силуэты ещё нескольких человек. Спецназ. Мы были окружены *всегда*. — Ну что, Александр Николаевич, — Введенский подошёл к трупу Луки, брезгливо, как к падали, поправил носком ботинка полу его пальто. — Проблема решена. Лука стал... неуправляемым. Слишком много на себя брал. Пришлось утилизировать. — Вы его убрали... — прохрипел Саша, и в голосе его прорвалось отчаяние. — Мы *спасли* вам жизнь, — улыбнулся Каверин своей змеиной, торжествующей улыбкой. — И вашей семье. Макс сейчас позвонит, скажет, что оцепление снято. Вы должны быть благодарны. — Как будто мы тут случайно оказались, — буркнул Фил, и в голосе его звучала бессильная злость. Введенский повернулся к нему, внимательно, словно изучая насекомое, посмотрел поверх очков. — Валерий Константинович, не надо горячиться. Все живы, все здоровы. Мальчик вернётся к родителям. Это ведь хорошо, правда? Радуйтесь. Фил стиснул зубы до боли, но промолчал. Что он мог сказать? Что мы могли сделать? — Что вам надо? — спросил Саша, и голос его был мёртвым, опустошённым. Он был сломлен. Он понимал, что попал из волчьего капкана в медвежий — и выхода больше не было. *Никогда*. — Порядок, — сказал Введенский, доставая из кармана сигареты. Закурил, предложил Саше. Тот отказался — руки дрожали. — Нам нужен порядок. Оружейный канал должен работать. Лука не смог — сможете вы. Инструкции получите завтра. И помните, Саша: мы не воры. Мы — государство. С нами нельзя договориться «по понятиям». Нам можно только *служить*. Или умереть. — А если откажусь? — Саша смотрел ему прямо в глаза, и в этом взгляде была последняя вспышка отчаянного сопротивления. Введенский затянулся, медленно выпустил дым в ночное небо — наслаждаясь моментом. — Тогда завтра кто-то другой найдёт вашего сына. И Олю. И вас. И ваших друзей. И никакая тетрадь из сейфа бухгалтерши это не остановит. — Он улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любой угрозы. — Да, мы в курсе про тетрадь. Мы *всегда* в курсе. Обо *всём*. Леденящий холод прошёл по моему позвоночнику, сковал внутренности. Алина. Они знали про Алину. Боже, они *знали*... — Как? — не выдержал я, и голос сорвался. — Как вы узнали?! Введенский посмотрел на меня — холодно, презрительно, как на таракана. — Виктор Петрович, вы что, правда думали, что бухгалтерия не прослушивается? — Он усмехнулся. — Наивный, глупый мальчик. Так что давайте без глупостей, — продолжил Введенский, и голос его стал жёстким, как сталь. — Вы работаете с нами. Мы вас защищаем. Все счастливы. Все живы. Пока. Каверин подошёл ближе, положил руку на плечо Саши — тяжело, властно. Тот дёрнулся, словно от удара током, но не отстранился. Не посмел. — Саша, ты умный парень. Не делай ошибок. У тебя семья. Сын. Будущее. Подумай о них. Или похорони их в своей голове прямо сейчас. Саша молчал — долго, мучительно. Потом медленно, словно ломая себя изнутри, кивнул. — Хорошо. — Вот и отлично, — Введенский хлопнул в ладоши, словно закрыл сделку. — Тогда убирайтесь отсюда. Мы всё здесь приберём. Официально — разборка между бандитами. Вас тут не было. *Никогда*. Понятно? — Понятно, — буркнул Саша, и голос его был мёртвым. Мы сели в машину. Саша завёл мотор дрожащими руками. Космос оглянулся на исчезающие огни мигалки — словно прощался с последней надеждой. — Мы теперь... на крючке у этих? — голос его дрожал от отчаяния. — Теперь мы на крючке у всех, — ответил Саша, и вдавил педаль газа так, словно пытался убежать от самого себя. Саша ехал домой молча. Руки на руле дрожали — мелко, судорожно, предательски. Он сжимал их до боли, костяшки побелели, но проклятая дрожь не проходила. Рубашка прилипла к спине от холодного пота, металлический привкус крови во рту — он прикусил губу насквозь, не заметив когда. Он спас Ваню. Он спас Олю. Он убил врагов. Но он *проиграл*. Проиграл всё. — Саш, притормози, — тихо, осторожно сказал Фил с заднего сиденья. Саша не ответил. Даже не дрогнул. Просто вдавил педаль газа сильнее, как будто пытался сбежать от самого себя. Светофор мелькнул жёлтым — он проскочил на красный, не моргнув. Космос молча вцепился в ручку над дверью побелевшими пальцами. — Саша, — повторил Фил громче, с нотками паники. — Саша, *блин*, притормози! Нас менты остановят! Саша резко, жестко ударил по тормозам. Машина завизжала, заскрежетала, все качнулись вперёд. Он замер, уставившись в лобовое стекло невидящим взглядом. Дышал тяжело, прерывисто, как после долгого бега. — Извините, — выдохнул он надломленным голосом. — Я... простите. Я... Космос тянулся к нему, положил руку на плечо — тяжело, по-братски. — Всё нормально, брат. Всё нормально. Главное — Ванька жив. *Жив*. Ты его спас. Слышишь? Ты *спас* его. Саша кивнул механически. Но глаза его были мёртвыми, пустыми, выжженными изнутри. Он снова тронулся с места — медленнее, осторожнее, словно боялся разбиться вдребезги. Мимо проплывали знакомые дома, витрины, вывески — всё то же, будничное, равнодушное. Круглосуточный магазин на углу — там пьяный мужик в грязной телогрейке пристаёт к продавщице, размахивает руками, орёт что-то нечленораздельное. На остановке компания подростков слушает кассетник, хохочет — кто-то рассказывает пошлый анекдот. Из окна первого этажа доносится запах жареной картошки и бодрый голос Леонида Якубовича из телевизора. Мир продолжал жить, как будто ничего не произошло. Как будто не было крови, выстрелов, Луки с простреленной головой, детских криков. Как будто они не продали душу дьяволу час назад. — Надо маме позвонить, — вдруг сказал Саша срывающимся голосом. — Она там одна. Новости увидела... Господи, она же с ума сошла от страха. Она же *умирает* там от страха... Он выхватил из кармана трубку трясущимися руками, набрал номер. Руки дрожали так сильно, так отчаянно, что он едва не уронил телефон. Длинные, бесконечные гудки. Раз. Два. Три. Четыре. — Не берёт, — пробормотал он, и голос его дрогнул. — Почему не берёт? *Почему*? — Может, спит, — предположил я, хотя сам не верил ни единому своему слову. — Да какой *сон*, Витя?! — почти закричал Саша, набирая номер снова, судорожно, отчаянно. — Она же видела по телеку... Она же в курсе, что стреляли... Она *всегда* берёт трубку. *Всегда*! Даже ночью, даже если спит мёртвым сном — на первом гудке! *На первом*! Снова гудки. Снова тишина. Снова пустота. — Блин, мама, ну возьми трубку! — в голосе его прорвалось отчаяние, страх, животный ужас. — Ну *возьми* же! *Мама*! Но трубку никто не взял. — Саш, может, она к соседке ушла? — осторожно, неуверенно предположил Космос. — Испугалась одна сидеть... — *Нет*, — отрезал Саша, и голос его был полон ужаса. — Она никогда не уходит. *Никогда*. Ждёт всегда. Всегда ждёт... Она *всегда* ждёт меня... Саша швырнул телефон на торпеду — руки тряслись так сильно, что трубка отскочила и упала на пол. Он даже не заметил. Резко, почти яростно вывернул руль, пошёл на обгон через сплошную. Фил с воем схватился за ручку обеими руками. — Саш, ты *что*?! Ты нас угробишь! — Мне надо домой, — голос Саши был мёртвым, механическим. — *Быстро*. — Саша, брат, мы и так едем! — Фил попытался достучаться до него, голос срывался на крик. — Десять минут максимум! *Десять минут*! — Слишком долго, — Саша обогнал автобус, зеркало чиркнуло по его борту с визгом металла. — Слишком долго... *Слишком долго*... Он ехал к маме. Чтобы успокоить её. Чтобы обнять. Чтобы сказать — всё позади, всё закончилось, Ваня спасён, они живы, *живы*. Чтобы она перестала трястись от страха, чтобы сердце её перестало разрываться. По дороге перед глазами вдруг вспыхнуло воспоминание — яркое, нестерпимо яркое, острое как удар ножом. Саше лет восемь, он стоит в коридоре школы с разбитым носом, кровь течёт по подбородку, он ревёт навзрыд, захлёбывается слезами. А мама вытирает ему лицо дрожащими руками, целует в макушку снова и снова, шепчет: — Не плачь, сынок. Не плачь, мой хороший. Всё будет хорошо. Мама рядом. *Всегда рядом*. А потом другое воспоминание, ещё острее — он возвращается из армии, измождённый, исхудавший. Приезжает на три часа раньше, чем планировал, звонит с вокзала дрожащим от усталости голосом. А она *уже там*. Стоит у выхода с мокрыми от слёз глазами. Оказывается, приехала с самого утра и ждёт — на всякий случай, не отходя ни на шаг. «Вдруг ты раньше приедешь, а меня нет? Что ты подумаешь? Что я тебя не люблю?» Саша зажмурился так сильно, что в глазах вспыхнули искры. Отгонял воспоминание. *Отгонял*. — Всё будет хорошо, — пробормотал он себе под нос, словно молитву. — Всё будет хорошо... всё будет хорошо... *всё будет хорошо*... — Саш, — я наклонился к нему, схватил за плечо. — Саш, *слышишь* меня? Он кивнул — механически, как кукла. Не отрывая взгляда от дороги. В глазах — пустота. — Мы сейчас приедем. Всё будет в порядке. *Понял*? Она просто испугалась, выключила телефон. Или заснула от валерьянки. *Всё нормально*. Я говорил это, выдавливал из себя каждое слово — но сам не верил ни единой букве. В груди росла, ширилась, заполняла всё ледяная тяжесть. Мы свернули во двор. Саша затормозил так резко, что нас всех бросило вперёд — машина встала криво, наполовину на бордюре, колёса пробуксовали. Фары били прямо в окна первого этажа. Он выскочил первым, даже не выключив ни фары, ни двигатель — рванул дверь с такой силой, что та отлетела до упора. — Саша, *машина*! — крикнул Космос. Но Саша уже бежал к подъезду — спотыкаясь, задыхаясь. Космос выругался — отчаянно, беспомощно, — заглушил мотор дрожащими руками, выхватил ключи. Мы выскочили следом, побежали за ним. В подъезде воняло мусоропроводом и сигаретами так, что першило в горле. Где-то наверху играла музыка — попса из "Русского радио", Иванушки International пели про то, как всё будет хорошо. За стенкой кто-то орал, ругался матом, бил посуду. Обычный московский вечер. Жизнь продолжалась — равнодушная, безжалостная. Мы поднимались по лестнице — быстро, почти бегом, перепрыгивая через ступени. Лампочка на втором этаже мигала, вот-вот перегорит, свет дёргался, бросал на стены уродливые тени. Из квартиры справа доносился запах борща и голоса из «Поля чудес» — Якубович что-то орал весёлым голосом. Жизнь продолжалась. На третьем этаже нам навстречу вышла соседка — толстая тётка в застиранном халате, с бигудями на голове и сигаретой в зубах. — О, Сашенька! — она расплылась в улыбке. — А я тут вашу маму видела, она... Саша пролетел мимо неё как ураган — не слыша, не видя. Соседка обиделась, схватила его за рукав жирными пальцами. — Ты что, совсем *обнаглел*?! Я с тобой разговариваю! Невоспитанный! — Извините, Зинаида Петровна, — я остановился на секунду, сбивая дыхание. — Срочное дело. *Очень* срочное. — Какие дела в такое время?! — она не унималась, хватала меня за руку. — Я вот хотела сказать, что Танюшка ваша... Но мы уже не слушали, срывались вверх по ступеням. Соседка что-то кричала вслед — оскорблённо, зло, — но голос её потонул в музыке сверху и в грохоте наших шагов. Мы поднялись на этаж. Дверь была *не заперта*. Саша замер как вкопанный. Уставился на приоткрытую дверь — и в глазах его вспыхнул *ужас*. — Она *никогда* не оставляет дверь открытой, — прошептал он, и голос его дрогнул. — *Никогда*. Даже на минуту. Даже на *секунду*. Космос и Фил переглянулись за его спиной — быстро, тяжело. Я видел в их глазах то же, что разрывало меня изнутри — холодное, липкое, удушающее предчувствие. Саша глубоко, судорожно вдохнул — словно собирался нырнуть под воду и больше никогда не вынырнуть — и толкнул дверь. Медленно. Осторожно. Рука тряслась. Из квартиры доносился звук телевизора. Голос диктора. Знакомый, спокойный, *равнодушный*. — Мам? — позвал Саша с порога, и в голосе его звучала такая отчаянная мольба, что у меня сжалось всё внутри. — Мам, это *я*! Мамочка! Тишина. Мёртвая, удушающая тишина. Только телевизор продолжал свою бесконечную болтовню в пустоту. — Мам, ты *где*?! — крик сорвался с губ, пронзил тишину ножом. Он вошёл — медленно, словно шёл на эшафот, словно каждый шаг приближал его к краю пропасти. Мы — за ним. И каждый шаг отдавался в груди свинцовым ударом колокола, отсчитывающего последние мгновения. В квартире работал телевизор. Шли новости. Показывали расстрелянный «Мерседес» во дворе — камера смаковала разбитые окна, застывшую кровь на асфальте. Саша узнал двор — ту самую скамейку, где сидел Ванька. Детскую площадку. Каждую деталь. *Всё*. Диктор говорил про покушение, про бандитские разборки, про жертв — механически, бесстрастно, как сводку погоды. В углу экрана мелькнуло время события — 18:47. Прямой эфир. Мать видела это в реальном времени. Видела смерть сына — живьём, в прямом эфире, пока мы ещё дышали. — ...жертвами стали трое неизвестных. Личности устанавливаются. По предварительной версии, это разборка криминальных группировок... Саша замер посреди комнаты, будто его ударило током. Смотрел на экран, не моргая. Потом медленно, невыносимо медленно повернул голову — и я увидел, как что-то *ломается* в его глазах. Татьяна Николаевна сидела в кресле. Её голова была неестественно, жутко запрокинута назад. Рука свисала безжизненно, почти касаясь пола. На столике стоял пузырёк с корвалолом. Пустой. Совершенно пустой. — Мама? — позвал Саша, и голос его треснул, разломился пополам. — Мамочка? Он медленно, словно в кошмарном сне, из которого невозможно проснуться, подошёл к креслу. Опустился на колени — тяжело, словно подкосились ноги. Взял её руку — осторожно, бережно, с такой нежностью, будто она была из тончайшего стекла. Она была ледяной. — Мам... — прошептал он, и в этом шёпоте была вся боль мира. — Мам, ну вставай... Ну вставай же... *Прошу*... Я шагнул вперёд, хотел проверить пульс — последняя надежда, последняя соломинка, — но Космос остановил меня железной хваткой. Покачал головой. В его глазах я прочёл приговор. Не надо. Уже поздно. Сердце не выдержало. Телевизор убил её быстрее и вернее, чем любая пуля. Одним кадром. Одной новостью. — Мама, — Саша потряс её за плечи — отчаянно, безумно. — Мама, очнись! *Очнись*! Мам! Но она не отвечала. Голова безвольно качнулась, как у сломанной куклы. Губы были синими. Мертвенно-синими. — Скорую, — забормотал Саша, лихорадочно шаря по карманам дрожащими руками. — Надо скорую... Витя, звони! *Звони же*! — Саш... — я присел рядом с ним, еле сдерживая собственные слёзы. — Саш, уже поздно. Слышишь? Уже *поздно*. — Какое поздно?! — он дёрнулся, схватил меня за ворот. — *Какое поздно*?! Звони, я сказал! Она просто... она просто спит! — Александр, — Космос подошёл, положил руку ему на плечо — тяжело, по-братски. — Брат. Она... она ушла. Понимаешь? Её уже нет. Её *больше нет*. — **МАМА!!!** — закричал Саша так, что стены, казалось, содрогнулись. Этот крик был страшнее всех выстрелов, что я слышал сегодня. Это выл раненый зверь, попавший в капкан, из которого нет и не будет выхода. Это кричала душа, которую только что разорвали на части, переломили, растоптали. Это был крик человека, у которого отняли *всё*. Фил отвернулся к стене, плечи его тряслись в беззвучных рыданиях. Космос закрыл лицо руками, сжал челюсти до хруста. Где-то за стенкой музыка продолжала играть — весёлая, идиотская, непристойно живая. А я стоял и смотрел на телевизор, где диктор продолжал говорить — спокойно, равнодушно, методично, словно зачитывая курс валют: — ...полиция просит свидетелей происшествия обратиться по телефону горячей линии... И в этот момент я понял — понял всей кожей, каждой клеткой: мы проиграли не тогда, когда нас окружил спецназ. Не тогда, когда полетели первые пули. Мы проиграли в тот самый момент, когда впустили этот гнилой мир в свою жизнь. Когда решили, что можем танцевать с дьяволом и не обжечься. Когда поверили, что можем играть с волками и остаться людьми. А волки сожрали нас всех. Медленно. Методично. По одному. Начиная с самых невинных, самых беззащитных, самых слабых. Я приехал домой под утро — разбитый, опустошённый, едва живой. Машина ползла по пустым улицам, словно сквозь вязкий кошмар. Руки тряслись на руле так сильно, что я с трудом удерживал машину на дороге — то ли от адреналина, который всё ещё бурлил в крови, то ли от запоздалого, животного ужаса перед тем, через что я только что прошёл. В зеркале заднего вида мелькали фонари — размытые, нереальные, призрачные. Город спал мёртвым сном. А я всё ещё видел перед глазами застывшее лицо Луки. Слышал нечеловеческий крик Саши, который до сих пор звенел в ушах. Чувствовал удушающий запах крови и пороха, въевшийся в кожу, в одежду, в саму душу. Я припарковался возле дома, еле выбрался из машины. Ноги были ватными, непослушными. На рубашке — тёмные пятна, липкие, отвратительные. Чужая кровь. Или моя? Уже не важно. Всё равно. Открыл замки дрожащими руками. Алина не спала. Она сидела в прихожей, на том же самом месте, где я её оставил — будто окаменела. С пистолетом в побелевших руках. — Алин... Она вздрогнула всем телом, резко вскинула ствол. Палец замер на спусковом крючке. Глаза — дикие, безумные, полные первобытного страха. — Это я, — быстро, почти захлёбываясь, сказал я, резко подняв руки. — Алина, господи, это я! Она медленно, словно сквозь туман, опустила пистолет. Выдохнула — долго, судорожно, с облегчением и ужасом, сплетёнными в один ком. Я осторожно забрал у неё ствол. Поставил на предохранитель. Руки её были ледяными — мёртвыми. — Ты ранен? — спросила она срывающимся голосом, уставившись на пятна. — Нет. Это... не моя. Она подняла на меня глаза. Огромные, высохшие от слёз, которые так и не пролились, страшные глаза, в которых отражалась вся бездна этой ночи. — Всё? — спросила она одними губами. — Лука мертв. Мама Саши... тоже. Сердце не выдержало. Алина закрыла глаза, словно от физической боли. Глубоко, с усилием вдохнула. — Боже... Господи... Она встала, пошатнулась, едва не рухнула. Я подхватил её за локоть, почувствовав, как она дрожит всем телом. — Сядь. — Нет. — Она выпрямилась, оттолкнула мою руку. — Нет, я в порядке. Но она не была в порядке. Никто из нас не был. Никогда больше не будет. — Собирайся, — сказал я мёртвым, чужим голосом. — Поедем к Саше. Ему... он один там. Ему надо. Она кивнула, механически. Пошла в ванную. Я услышал, как льётся вода. Потом гнетущая тишина. Потом — короткий, сдавленный всхлип, разрывающий сердце. Один-единственный. Больше она себе не позволила. Через десять бесконечных минут мы сидели в машине. Алина смотрела в окно, молчала, застыла как статуя. Я включил радио — там играла какая-то идиотская попса. Неприлично весёлая, кощунственно неуместная. — Выключи, — попросила она надломленным шёпотом. — Ради бога, выключи. Я выключил. — Витя, — сказала она тихо, так тихо, что я едва расслышал, не поворачивая головы. — Мы теперь что? Преступники? Я молчал. Не знал, что ответить. Не было слов. — Или жертвы? — продолжила она дрожащим голосом. — Или просто дураки, идиоты, которые попали не туда и не в то время? — Не знаю, Алин. Наверное, всё вместе. И то, и другое, и третье. Она усмехнулась — горько, безнадёжно, без малейшего намёка на улыбку. — Знаешь, я всю эту бесконечную, проклятую ночь сидела с этим пистолетом. И думала: если сейчас дверь откроется, и это будет не ты... Я выстрелю. Без единого вопроса. Без единого колебания. — Она повернулась ко мне, и в её глазах плескалась пустота. — Я стала бы убийцей, Витя. Просто так. За одну чёртову ночь. За несколько часов. — Ты защищала бы себя. — Нет разницы! — голос её сорвался. — Труп — он труп. Мёртвое тело. А я — я бы навсегда стала человеком, который убил. Который отнял жизнь. Я не нашёл слов. Просто протянул руку, накрыл её ледяную ладонь своей. Она сжала мои пальцы — крепко, отчаянно, до хруста костей, до боли. Мы приехали в квартиру матери Саши. Подъезд был старый, обшарпанный, убогий. На первом этаже удушливо пахло мочой и кошками. На втором — кто-то жарил рыбу, и запах был отвратительным. На третьем — играла музыка, беззаботно смеялись дети. А на четвёртом поселилась смерть. Дверь была приоткрыта — зловещая щель в мир горя. Там уже были все. Зеркала завешены чёрными тряпками. Тяжёлый, сладковатый запах смерти смешивался с валокордином. В коридоре стояла соседка — пожилая женщина в застиранном, выцветшем халате. Она держала в дрожащих руках кастрюлю. — Я супу принесла, — сказала она надломленным голосом, увидев нас. — Борща. Надо же поесть чего-то... Силы нужны... — Спасибо, — едва слышно кивнул я. Она посмотрела на Алину, жалостливо покачала головой. — Вот беда-то какая. Горе-то какое. Татьяна Николаевна такая была женщина... Хорошая. Добрая. Тихая. А сын у неё — золото. Чистое золото. — Она вытерла покрасневшие глаза грязным уголком халата. — Господи, да за что же... За какие грехи... Алина прошла мимо неё, не отвечая, словно не слыша. Я последовал за ней, как в тумане. В комнате горели свечи — их пламя дрожало, отбрасывая мертвенные тени. Часы на стене были остановлены — стрелки навечно замерли на без пяти три. Космос сидел у окна, курил одну сигарету за другой. Фил стоял в углу, опершись лбом о холодную стену, плечи его вздрагивали. Рядом с ним — ещё двое ребят из нашей группы. Все молчали гробовым молчанием. Саша сидел у тела матери, держа её уже остывшую руку. Он не плакал. Слёз не было. Он просто смотрел в никуда остекленевшими глазами. На столике лежали документы — паспорт, свидетельство о смерти, какие-то бумаги из морга, печати, штампы смерти. Рядом — старая выцветшая фотография: молодая, счастливая Татьяна Николаевна с крошечным Сашей на руках. Оба улыбаются так беззаботно, так наивно. Алина подошла к нему. Осторожно положила руку на окаменевшее плечо. — Саша... Он медленно, словно сквозь толщу воды, поднял голову. Посмотрел на неё пустыми глазами. Потом на меня. В его глазах не осталось ничего от того весёлого, беззаботного парня, который ещё вчера играл в теннис и смеялся. Там была только бездна. Чёрная, бездонная пропасть. — Алина, — сказал он тихо, мёртвым, потусторонним голосом, и от этого звука мороз пробежал по коже, пополз по позвоночнику. — Оформляй сделку. По оружию. — Саша... — она попыталась возразить, но голос сорвался. — Оформляй! — рявкнул он так, что все вздрогнули, но тут же осёкся, сжал кулаки до побелевших костяшек. — Мы теперь работаем с ФСБ. Лука сдох, но проклятое дело его живёт. Мы теперь в системе, Алина. Навсегда. И выхода нет. Понимаешь? Выхода больше нет! — Саш, может, не сейчас... может, позже... — начал было Космос дрожащим голосом. — Сейчас! — отрезал Саша, и в голосе его звенела сталь. — Именно сейчас. Немедленно. Потому что завтра может быть слишком поздно. Для всех нас. Для каждого из нас. Он встал, медленно, с усилием отпустил холодную руку матери. Подошёл к окну тяжёлой, старческой походкой. За ним было майское утро — яркое, равнодушное, безжалостно красивое. — Знаете, что она мне последнее сказала? — спросил он, не оборачиваясь, голосом, полным невыносимой боли. — Когда я уходил вчера вечером. Она сказала: "Сашенька, ты только осторожнее. Пожалуйста, будь осторожнее. Ты у меня один". Голос его предательски дрогнул, сломался. — Один. Я у неё один. А я ушёл. Оставил её. И она умерла одна. Совершенно одна. Глядя в этот чёртов, проклятый телевизор. — Саша, ты не виноват, — тихо, умоляюще сказала Алина, и слёзы наконец потекли по её лицу. — Слышишь меня? Ты не виноват! — Виноват! — он развернулся, и лицо его исказилось от боли. — Я виноват! Во всём виноват! Что связался с этим гнилым дерьмом! Что втянул её в это проклятое болото! Что она каждый божий день, каждую секунду боялась, что меня убьют! И в итоге именно этот страх убил её! Моя мать умерла от страха за меня! Он с размаху ударил кулаком по подоконнику. Один раз. Второй. Третий. Костяшки побелели, затем покраснели, лопнула кожа, выступила кровь. Фил резко шагнул вперёд, крепко схватил его за плечи. — Саш. Брат. Остановись. Пожалуйста, остановись. Саша посмотрел на него затуманенным взглядом. Потом медленно кивнул. Выдохнул — долго, надрывно. — Извините, — сказал он надломленным шёпотом. — Я... простите меня. Я... Он вернулся к матери, словно притянутый невидимой нитью. Опустился на колени, и это было похоже на молитву. Поправил ей на бледном лбу прядь седых волос — так осторожно, так бесконечно нежно, как будто она могла проснуться. — Мам, — прошептал он сорвавшимся, детским голосом. — Прости меня. Пожалуйста, пожалуйста, прости. Я не хотел. Я не хотел... Алина посмотрела на него, и по её лицу текли слёзы. Потом перевела взгляд на меня — долгий, тяжёлый взгляд. Она поняла. Мы оба поняли. Мы заплатили за свою жизнь душой. Продали её дьяволу. И Тетрадь Луки, которая лежала в её сейфе, теперь была не просто компроматом, не просто бумагами. Это была наша единственная, последняя страховка. Единственная граната с выдернутой чекой, которую мы могли взорвать, если Система решит окончательно убрать и нас. — Хорошо, Саша, — сказала она мёртвым, механическим голосом. — Я всё сделаю. Всё, что ты скажешь. Она развернулась и пошла к выходу нетвёрдым шагом. Я пошёл за ней, чувствуя свинцовую тяжесть в груди. В коридоре соседка всё ещё стояла с кастрюлей в трясущихся руках. Рядом с ней появилась ещё одна женщина — помладше, испуганная, с маленьким ребёнком на руках. — Это правда, что на телевизоре показывали? — спросила она задыхающимся шёпотом. — Про стрельбу? Про убийства? — Не знаю, — ответил я, не останавливаясь. — Говорят, мафия это. Или чеченцы. Бандиты. Страшно стало жить-то как... Просто ужас какой-то... Я прошёл мимо, не отвечая, не глядя на неё. На лестничной клетке Алина вдруг остановилась. Посмотрела мне прямо в глаза — пронзительно, отчаянно. — «Ковчег», Витя. Я перевела туда всё. Абсолютно всё. — Правильно, — кивнул я. — Ты всё правильно сделала. Мы спустились по лестнице. На площадке второго этажа одиноко стоял детский велосипед — красный, игрушечный, с проржавевшим рулём. Из-за двери доносился запах жареной рыбы и монотонные звуки телевизора. Обычная жизнь. Она продолжалась. Текла своим чередом. Несмотря ни на что. Несмотря на смерть, кровь, ужас. Мы вышли в майское утро. Солнце светило так же ярко, так же безжалостно, как вчера на теннисном корте. Птицы пели свои беззаботные песни. Где-то радостно смеялись дети. Кто-то выгуливал собаку, насвистывая мелодию. Но теперь этот свет не грел. Совсем не грел. Он просто равнодушно, беспощадно освещал место преступления, которым стала вся наша жизнь. Каждый её миг. Каждый вдох.