Ключевая ставка

**Октябрь — Ноябрь 1995 года** Осень в том году выдалась гнилая — не золотая, как у Пушкина, а свинцово-мертвая, грязная, пропитанная ледяным дождём и удушающим запахом выхлопных газов. Этот запах преследовал меня повсюду, въедался в кожу, в одежду, в саму душу. В офисе «Курс-Инвеста» пахло дорогим парфюмом, свежемолотым кофе и новенькими купюрами. Но если принюхаться — сквозь слащавые ароматы «Hugo Boss» пробивался другой дух: оружейной смазки, холодного металла и страха. Всепроникающего, липкого страха. Я сидела в своём кабинете, подписывая очередную стопку накладных. «Гуманитарный груз». «Строительная техника». «Запчасти». Я знала коды. Каждое слово — эвфемизм для крови. За каждым стояли ящики с патронами, гранатомёты «Муха» и новенькие «Калашниковы», которые эшелонами, товарняками, грузовиками уходили на юг. В Чечню. Введенский держал нас мёртвой хваткой. Оружейный конвейер работал без единого сбоя — идеально отлаженная машина смерти. Мы стали богаче, чем могли мечтать в самых смелых фантазиях. Но каждый доллар, падающий на счета, казался мне липким от крови. Когда я поставила подпись на последнем документе, в голове внезапно вспыхнула режущая боль — словно кто-то загнал раскалённый гвоздь прямо в висок. Я зажмурилась, судорожно сжала переносицу дрожащими пальцами. Тошнота захлестнула волной, перехватила горло. Руки затряслись так сильно, что я едва удержала ручку. Я вцепилась в край стола, пытаясь отдышаться, поймать хоть глоток воздуха. Это случалось всё чаще. Тело отчаянно, яростно отказывалось принимать то, что делал разум. Телефон на столе резко, пронзительно зазвонил. Я посмотрела на определитель — незнакомый номер. Сердце ёкнуло. Сняла трубку. — Юрьевна, — знакомый голос Введенского прозвучал даже по телефону как приказ, не терпящий возражений. — Следующую партию нужно ускорить. На неделю раньше. — Генерал, у нас график... — Мне **плевать** на ваш график, — оборвал он ледяным тоном. — Там на месте ситуация обостряется. Нужно оружие. **Вчера.** Понятно? — Понятно. Он повесил трубку без прощания, оборвав связь так же резко, как отсекают голову. Я положила трубку обратно, чувствуя, как желудок сжимается в болезненный узел от животной тревоги. Введенский не просил — он **требовал**. И мы не могли, не *смели* отказать. В этот момент в приёмной раздался чей-то громкий голос — незнакомый, самоуверенный, с густым кавказским акцентом. Каждый слог звучал как угроза. Я напряглась, каждую мышцу свело судорогой. Через стеклянную дверь я увидела двух мужчин в кожаных куртках. Один — широкоплечий, с массивной золотой цепью на шее — говорил что-то Оксане, а она, смертельно бледная, кивала и дрожащей рукой показывала в сторону моего кабинета. Сердце ухнуло вниз, провалилось в пустоту. Я инстинктивно, не думая, потянулась к ящику стола, где лежал «Макаров». Но дверь распахнулась раньше, чем я успела его достать — резко, с грохотом. — Алина Юрьевна? — широкоплечий улыбнулся, но улыбка была хищной, мёртвой, не коснулась глаз. — Мы из Ростова. Хотели бы обсудить... сотрудничество. Я медленно, очень медленно убрала руку от ящика, заставляя себя дышать ровно. — У меня совещание через десять минут. — Мы быстро, — второй, помоложе, прикрыл за собой дверь с глухим щелчком замка. — Просто хотим, чтобы вы знали: мы в курсе **всех** ваших дел. И нам кажется, что доля в двадцать процентов — это более чем справедливо. За спокойствие. *За жизнь.* Я смотрела на них, чувствуя, как ледяной холод разливается по спине, сковывает позвоночник. Конкуренты. Или хуже — чеченская сторона, решившая выжать больше крови из нашей уже истекающей жилы. — Я передам ваше предложение партнёрам, — сказала я ровным, мёртвым голосом. — Оставьте контакты. Широкоплечий положил на стол визитку — медленно, демонстративно. — Ждём звонка. **Очень** скоро. Они вышли так же внезапно, как появились, оставив после себя запах дорогого одеколона и неприкрытой угрозы. Оксана заглянула в кабинет — вся бледная, губы дрожат. — Простите, Алина Юрьевна, они сказали, что у них назначено... — Всё нормально, — оборвала я резче, чем хотела. — Иди. Я вернулась к накладным, но руки дрожали так сильно, что буквы расплывались. Почему-то в голове всплыло воспоминание о том майском дне. О матери Саши, лежащей на диване с остановившимся сердцем. О её лице — спокойном, почти умиротворённом, словно она наконец-то обрела покой. Она ушла от этого кошмара. Просто взяла и *ушла*. А мы остались. И с каждым проклятым днём увязали всё глубже, всё безнадёжнее. Дверь кабинета снова приоткрылась. Заглянула Оксана, наша новая секретарша — молодая, накрашенная, с вечно встревоженным выражением лица, которое сейчас граничило с паникой. — Алина Юрьевна, простите, что снова беспокою. Тут звонил какой-то человек из налоговой. Спрашивал про наши грузы в Ростов. Я почувствовала острый, как нож, укол тревоги. Ледяные пальцы сжали горло. — Что **именно** спрашивал? — Ну... что мы возим, какие декларации, почему такие большие объёмы. Очень подробно интересовался. Я ему сказала, что вы на совещании, и он попросил перезвонить. Обязательно перезвонить. — Хорошо. Дайте мне его координаты. Оксана протянула листочек с номером и поспешно вышла. Я смотрела на этот номер и понимала с абсолютной, леденящей ясностью: прикрытие трещит по швам. Рано или поздно кто-то начнёт задавать слишком много неудобных вопросов. И тогда... тогда всё рухнет. Всё полетит к чёртовой матери. Телефон зазвонил снова — резко, настойчиво. Я схватила трубку. — Алина, это Женя, — голос нашего юриста звучал напряжённо, на грани срыва. — У нас **серьёзная** проблема. Таможня в Ростове задержала последнюю партию. Требуют дополнительные документы на «строительную технику». Кто-то *целенаправленно* навёл их. Я сжала трубку так сильно, что побелели, а потом онемели костяшки пальцев. — Сколько времени у нас есть? — Сутки. Максимум двое. Потом они вскроют контейнеры. И тогда — *всё*. — Свяжитесь с Введенским. **Немедленно.** Я повесила трубку и откинулась на спинку кресла, чувствуя, как комната начинает сжиматься, душить. Стены надвигались с каждой секундой. Каждый день приносил новую трещину в нашем зыбком фундаменте. Ещё немного — и всё рухнет. И погребёт нас под собой. Из приёмной донёсся взволнованный голос Фила: — Космос опять пропал. Телефон не берёт, на складе его нет. Последний раз видели вчера вечером возле «Седьмого неба». Совершенно больной. Голос Саши — усталый, мёртвый, раздражённый до предела: — Найдите его. Притащите за шкирку, хоть на цепи. Надоел уже своими проклятыми загулами. Я закрыла глаза, чувствуя, как накатывает отчаяние. Космос. Ещё одна зияющая трещина в нашем рассыпающемся фундаменте. Он разваливался на глазах — наркотики, алкоголь, паранойя, безумие. Сколько ещё он протянет? День? Неделю? Или уже сегодня ночью его найдут в подворотне с передозом? Дверь снова приоткрылась — на этот раз вошёл Фил. Он выглядел измождённым, выжатым досуха. Обычно безупречно собранный, всегда в отглаженном костюме и при галстуке, сейчас он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, галстук болтался криво, а под глазами легли тёмные, почти чёрные тени. — Алин, можно? Я кивнула, не в силах говорить. Он прошёл внутрь, прикрыл за собой дверь, опустился на стул напротив. Долго молчал, бессмысленно глядя в пол. — Я устал, — наконец сказал он надломленным голосом. — Понимаешь? Просто... *смертельно* устал. Каждый проклятый день — новая партия. Каждый день — новый риск, новый шанс, что нас всех накроют. Космос торчит и сходит с ума. Витя превращается в машину для убийств, в животное. Саша... я даже не знаю, во что превратился Саша. Кто он теперь? Я молчала. Что тут скажешь? Какие слова могут что-то изменить? — А я всё думаю, — продолжил Фил, и в голосе его звучало отчаяние, — когда это кончится? **Когда?** Когда мы сможем остановиться? Или уже не сможем *никогда*? Или единственный выход — пуля? Он поднял на меня глаза — мёртвые, выжженные, пустые. — Я иногда думаю о том, чтобы просто уехать. Взять жену, дочку и *сбежать*. В Германию. В Штаты. Куда угодно, лишь бы подальше от этого ада. Пока не поздно. Пока мы ещё живы. — Поздно, Валера, — сказала я, и голос мой прозвучал как приговор. — Для нас **уже** поздно. Мы мертвецы. Просто ещё дышим. Он кивнул медленно, понимающе. Встал, вышел, не сказав больше ни слова. Что тут скажешь? По радио, которое тихо играло на подоконнике, диктор абсолютно бесстрастным, механическим голосом сообщал новости: «...в результате обстрела в Грозном погибли четверо военнослужащих федеральных сил. По данным Минобороны, боевики применяли гранатомёты и автоматическое оружие...» Я резко, судорожно выключила радио. Не хотела слышать. Не могла больше слышать. Не хотела знать. Но *знала*. Наше оружие. Наши гранатомёты. Наши патроны, каждый из которых я лично отправила на смерть. Может быть — нет, **наверняка** — именно из них стреляли по этим четверым мальчишкам, у которых даже усов не выросло. В голове вдруг с пугающей отчётливостью всплыл образ — молодой солдат, лет девятнадцати, с огромными испуганными глазами, падающий на грязную, окровавленную землю. Кровь, хлещущая из горла. Крики. Предсмертные хрипы. Мать, получающая похоронку и падающая на пол. Всё это — из-за бумаг, которые **я** подписала сегодня утром. *Я.* Моей рукой. Тошнота вернулась с чудовищной, сокрушительной силой. Я еле успела добежать до туалета, прежде чем меня вывернуло наизнанку. Я встала на подкашивающихся ногах, подошла к окну, держась за стены. Москва за стеклом жила своей обычной, безмятежной жизнью — машины, люди, яркие витрины магазинов. Обычная осень. Обычный день. Только для нас он давно, очень давно перестал быть обычным. Для нас каждый день — это смерть. У подъезда напротив стояла серая «Волга» — зловещая, неподвижная. В ней сидели двое — просто сидели, не выходя, не двигаясь, словно каменные изваяния. Я наблюдала за ними минуту, две, три, пять. Они не шевелились. Даже не курили. Просто неотрывно смотрели в сторону нашего офиса. Слежка. Нас *пасут*. Сердце бешено заколотилось, готовое вырваться из груди. Я резко отошла от окна, стараясь не делать резких движений, не выдать паники. Схватила телефон дрожащими руками, набрала номер Саши. — Серая «Волга» у подъезда. Двое мужчин. Сидят уже полчаса. Не двигаются. Просто *смотрят*. Короткая, напряжённая пауза. Слышно дыхание. — Понял. Не выходи из офиса. **Ни при каких обстоятельствах.** Он повесил трубку. Дверь распахнулась без стука — резко, с грохотом. На пороге стоял Пчела. Вид у него был такой, будто он только что вышел из кровавой мясорубки. Дорогое пальто распахнуто, галстук сбился набок и висел как петля, на скуле наливался багрово-синий кровоподтёк, а костяшки правой руки были сбиты до костей, покрыты запёкшейся кровью. Я медленно отложила ручку, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Опять Космос? Витя не ответил. Он молча прошёл к бару, достал бутылку виски, плеснул себе почти до краёв. Выпил залпом, одним глотком, поморщился, словно от нестерпимой зубной боли. — Нет больше Космоса, — процедил он сквозь стиснутые зубы, глядя в стену мёртвыми глазами. — Есть животное. Торчок, который нюхает порошок, видит галлюцинации и несёт параноидальный бред. Я хотела спросить подробности, но по его каменному лицу поняла — сейчас не время. Витя налил себе ещё виски, выпил медленнее, с расстановкой, словно пытаясь залить алкоголем то, что увидел. — Что случилось? — всё-таки решилась я. Он молча покачал головой, потом вдруг заговорил — монотонно, отстранённо, будто рассказывал чужую историю. *Час назад. Склад в промзоне.* В огромном ангаре царил пронизывающий холод — тот самый холод, что проникает в кости и остается там навсегда. Каждый выдох превращался в густое облако пара, висевшее в воздухе, словно призрак. Грузчики работали молча, с опущенными головами, только изредка бросая друг на друга тяжелые, полные страха взгляды. Деревянные ящики грузились в фуры под звуки приглушенных шагов и скрипа металла. Один из них — молодой парень с оспинами, изуродовавшими лицо, — остановился, тихо перекрестился дрожащей рукой, глядя сначала на груз, потом на Космоса. Его напарник, седой мужик в потертом ватнике, резко отвернулся и прошептал, едва шевеля губами: "Надо сваливать с этой работы, Петрович... Душа чует — кровью закончится." Космос сидел на капоте своего черного «Линкольна», болтая ногами в дорогих итальянских ботинках, которые теперь казались насмешкой над тем, во что он превратился. Глаза — стеклянные, мертвые, с огромными зрачками, поглотившими почти всю радужку. Он закинулся полчаса назад, и теперь его тело жило своей жизнью. Каждые тридцать секунд — судорожное потирание носа, шмыганье, нервный тик плеча. Руки тряслись так, что пальцы выбивали дробь по металлу капота. Пчела стоял в стороне, прислонившись к ржавой колонне, покрытой застывшими потеками машинного масла. Руки в карманах дорогого пальто сжимались в кулаки до боли, до побелевших костяшек, потом разжимались. Сжимались снова. И снова. Что-то внутри него отчаянно сопротивлялось, цеплялось за память — как они с Космосом пять лет назад сидели в его убогой хрущевке, пили дешевое кислое вино из граненых стаканов и мечтали о большой жизни, о настоящей жизни. Тогда Космос еще был человеком. Тогда у него еще были глаза. — Мы предатели, Витя, — вдруг громко сказал Космос, и голос его сорвался на истеричный визг, эхом отразившийся от стен ангара. Он размахивал руками, как марионетка на невидимых нитях. — Ты хоть понимаешь это?! Мы своим пацанам пули продаём! Чеченским прихвостням в жопу целуем! Мой брат там воюет, Витя! В Грозном! Мой младший братишка, который еще в куклы играл вчера! — Он резко замолчал, голова дернулась вбок, словно невидимая рука схватила его за затылок. Глаза забегали, вглядываясь в темноту ангара. — Слышишь? — прошептал он, и в этом шепоте было столько ужаса, что даже грузчики замерли. — Они идут... Они уже здесь... Ты их не видишь? Они за колоннами... Они смотрят... Фил, контролировавший погрузку у фуры с планшетом в руках, медленно обернулся. Лицо его было серым от усталости, измученным бессонными ночами и грузом того, что он знал. — Кос, заткнись. Христа ради. — А чё мне заткнуться?! — взвился Космос, спрыгивая с капота. Ноги не удержали — его шатнуло, он судорожно схватился за зеркало, чуть не рухнул на бетон. — Я правду говорю! Сашка продался! И ты, Пчела, продался! За эти гребаные бабки ты маму родную продашь, детей своих продашь! Грузчики замерли, как под прицелом. Один из них очень медленно, с бесконечной осторожностью опустил тяжелый ящик на землю, не отрывая взгляда от разворачивающейся сцены. В воздухе повисло что-то страшное, неотвратимое. Пчела оттолкнулся от колонны. Пошел к Космосу — медленно, размеренно, но в этой походке было что-то хищное, что-то смертельное. Каждый его шаг гулко отдавался в тишине ангара. Запах крови, машинного масла и бетонной пыли сгустился, стал почти осязаемым. — Слышь ты, толстовец хренов, — голос Пчелы был ровным, но в этой ровности был лед, способный заморозить кровь в жилах. — Ты сам эту тему с Лукой мутил. Сам! А теперь, когда бабки рекой пошли, у тебя вдруг совесть проснулась? Или просто дозу не рассчитал, и теперь тебе чертики мерещатся? Космос смотрел на него мутным, затуманенным взглядом. И вдруг — на одну-единственную секунду — в его глазах мелькнуло что-то человеческое. Страх. Боль. Раскаяние. Отчаяние человека, который видит, как рушится его душа, но не может остановиться. — Серёжка там умирает, Витя, — прошептал он, и в этом шепоте была такая боль, что даже холод ангара показался теплее. — Мой братишка. Ему девятнадцать лет. Всего девятнадцать, блин... Он еще девчонок по-настоящему не целовал... А я ему патроны шлю. Я своими руками убиваю его. Понимаешь? Своими. Руками. Повисла мертвая тишина. Где-то вдалеке протяжно, как прощальный вой, загудела заводская сирена — обеденный перерыв в соседнем цеху. Обычная жизнь продолжала свой ход, не замечая их, не зная, что здесь, в этом холодном ангаре, рушатся человеческие судьбы. Но момент прошел. Космос резко встряхнулся, и безумие хлынуло обратно в его взгляд, затопив последние островки человечности. — Я не за бабки! — заорал он, брызгая слюной во все стороны. — Я за правду! За совесть! А ты... ты просто бухгалтер с пушкой! Шестёрка в дорогом костюме! Шестёрка! Это слово стало спичкой, брошенной в бочку с бензином. Пчела замер. Вся кровь отхлынула от лица. Рука его дернулась — на мгновение, на одно-единственное мгновение. Он видел перед собой не этого изглоданного наркотиками торчка, а того парня, с которым начинал. Того, кто прикрыл его спину в кровавой драке с люберами, когда казалось, что всё — конец. Того, кто стоял свидетелем на его свадьбе, пьяный и счастливый. Того, кто был братом. Но слово "шестёрка" перечеркнуло всё. Стерло. Сожгло дотла. Пчела ударил первым — коротко, жестко, всей силой отчаяния в челюсть. Хруст. Космос отлетел, как тряпичная кукла, рухнул на грязный, замасленный бетон, но тут же — на чистом безумии и адреналине — вскочил, кинулся в ответ с диким воем. Они сцепились, покатились по полу, сшибая ящики, оставляя кровавые размазанные следы. Запах крови смешался с машинным маслом, создавая тошнотворную смесь. — Стоять! Стоять, твою мать! — заорал Фил, бросая планшет и кидаясь к ним. — Прекратите немедленно! Но их уже не остановить. Космос судорожно схватился за ящик с патронами, пытаясь подняться, использовать как опору, но тот перевернулся с грохотом. Еще один ящик с размаху упал и раскололся — патроны веером рассыпались по бетону с металлическим звоном, покатились во все стороны, звеня, звеня, звеня эхом в пустом ангаре, как насмешка над всем происходящим. Из кармана Космоса выпала фотография. Она плавно опустилась на бетон лицевой стороной вверх — на ней два парня в армейской форме, крепко обнявшись за плечи, широко улыбаются в камеру. Космос и его брат Серёжка. Оба молодые, оба живые, оба полные надежд. Оба еще не знают, что их ждет. Оба еще верят в справедливость. Один из грузчиков, молодой с оспинами, резко отвернулся и перекрестился второй раз — уже не тайно, а открыто, отчаянно. Другой, седой, тихо, надломленным голосом сказал напарнику: — Пошли отсюда. Господи, пошли. Я не хочу это видеть. Не могу. Но они не ушли. Стояли, застыв с ящиками в напряженных руках, не в силах оторвать взгляд от побоища, словно загипнотизированные. — Убью, сука! Убью! — хрипел Космос, захлебываясь кровью, слюной и собственным безумием. — Сдохнешь от передоза раньше, тварь! — рычал Пчела, вколачивая кулак в лицо того, кто когда-то был его другом. Костяшки его руки превращались в кровавое месиво, кожа лопалась, но он не чувствовал боли. Только ярость. Только предательство. Космос упал неудачно — виском прямо на острый металлический угол ящика. Звук был глухой, мокрый, страшный — тот звук, который невозможно забыть. Кровь хлынула по лицу густой, горячей струёй, мгновенно залила глаза, нос, рот. Все замерли. Грузчики застыли с поднятыми ящиками, превратившись в живые статуи ужаса. Фил замер на полпути, рука протянута вперед, рот открыт в незаконченном крике. Пчела, стоя над Космосом, тяжело, прерывисто дышал, кулаки сжаты, окровавленные, дрожащие. Один из грузчиков, седой в ватнике, прошептал, и голос его дрожал: — Совсем охренели... Господи, совсем... Космос медленно, мучительно медленно поднялся на колени. Вытер кровь рукавом дорогой белоснежной рубашки — она мгновенно превратилась в кровавую тряпку. Он посмотрел на свою руку — вся в крови, в грязи, в масле. Потом медленно, словно сквозь густой туман, перевел взгляд на Пчелу. И вдруг засмеялся. Истерично, надрывно, безумно — смехом человека, который окончательно сломался. — Ну что, Пчёл, добил? Или ещё разок? Давай, давай до конца! Фил рванулся между ними, оттолкнул Пчелу обеими руками изо всех сил. — Вы оба идиоты! Слышите?! Идиоты! — заорал он, и голос его сорвался на крик отчаяния. — Нас Каверин сдаст первыми, если мы будем друг друга грызть! Вы хоть это понимаете своими тупыми башками?! Мы все сдохнем! Все до единого! Он с трудом, из последних сил удерживал беснующегося, извивающегося Космоса за плечи, пока Пчела механически отряхивал дорогое пальто, сплевывал кровь и слюну на бетон. Витя сделал шаг назад — и грязным ботинком наступил на фотографию. Не заметил. Не увидел. След его ботинка остался на лицах двух улыбающихся братьев, размазав их улыбки в грязное пятно. Космос увидел. Медленно проследил взглядом — ботинок, грязь, фотография, лица. И что-то окончательно, бесповоротно сломалось в его глазах. Последний проблеск человеческого погас, как задутая свеча. Он медленно поднялся. Вытер кровь с лица дрожащей рукой. Посмотрел на Пчелу долгим, пустым, мертвым взглядом. — Ты на брата моего наступил, — сказал он тихо, так тихо, что слова едва различимы. — Ты на Серёжку наступил. На его лицо. Пчела резко посмотрел вниз, увидел фотографию под ногой. Быстро поднял её, судорожно смахнул грязь рукавом. Протянул Космосу дрожащей рукой. — Прости. Господи, прости. Я не хотел. Космос не взял. Даже не пошевелился. Просто стоял, покачиваясь, глядя сквозь Пчелу в пустоту, в ту пустоту, что разверзлась внутри него. — Ещё раз такое скажешь про шестёрку, — выплюнул Витя вместе с кровью, бросая фотографию к ногам Космоса, где она упала в лужу машинного масла, — я тебя сам пристрелю. Чтоб не мучался. Как больную собаку. Фотография осталась лежать в луже, медленно впитывая маслянистую жидкость. Два улыбающихся лица постепенно расплывались, тонули в тёмном пятне, как будто сама память о прошлом растворялась в грязи настоящего. Космос не поднял её. Просто развернулся и пошёл прочь, пошатываясь, оставляя за собой красные капли на бетоне. Грузчики молча разошлись по углам, делая вид, что ничего не видели. В этом бизнесе выживали только те, кто умел забывать увиденное. Домой Витя вернулся поздно — когда сумерки уже сгустились в непроглядную темноту, густую и удушающую, как предчувствие беды. Я услышала, как хлопнула входная дверь — резко, словно выстрел, — и по коридору прошли тяжёлые, неровные шаги. Шаги человека, который еле держится на ногах. Мне не нужно было выходить навстречу. Я и так знала, что увижу. Знала всем своим существом, каждой клеткой, каждым нервным окончанием. Он стоял в прихожей, опершись плечом о дверной косяк — единственное, что удерживало его от падения. Пиджак измят до неузнаваемости, рубашка расстёгнута, воротник изорван. На ткани — тёмные пятна, расплывшиеся кляксами. Крови. Грязи. Или того и другого вместе — не разобрать в полумраке, да и какая, к чёрту, разница. И вот тут — щелчок. Резкий, болезненный, как удар током. Флешбэк ударил в голову ярче, чем вспышка фотоаппарата, ослепляя, выжигая изнутри. Лето девяносто третьего. Витя стоит в этой же прихожей, но он совершенно другой — *живой*. В чистой футболке с логотипом "Металлики", в джинсах, растянутых на коленях. Улыбается — широко, искренне, по-мальчишески. Держит в руках мороженое — два рожка, уже подтаявших, стекающих липкими каплями на пальцы. "Бежал через весь район, чтоб не растаяло", — говорит он, смущённо чешет затылок, и его глаза светятся. Смеются. На руках — ни единой царапины. В глазах — никакой тьмы. Ничего из того, что сейчас. Два года. Всего-навсего два гребаных года. А человек будто подменили. Стёрли. Уничтожили того Витю и нарисовали на его месте кого-то чужого. Страшного. — Раздевайся, — сказала я. Голос прозвучал металлически, чужо. Я сама себя не узнавала. — Пойдём в ванную. Витя молча кивнул. Стянул пиджак — тот рухнул на пол мёртвым комом, тяжело, словно в карманах лежал свинец. Когда он поднял руку, чтобы расстегнуть рубашку, я увидела: пальцы дрожат. Едва заметно, но дрожат. Мелкая, судорожная дрожь человека, который держится из последних сил. Моя собственная рука тоже предательски дрогнула, когда я потянулась к нему. Дрожь перекинулась, как зараза. — Дай я, — я подошла ближе, начала расстёгивать пуговицы. Пальцы не слушались. Под рубашкой открылось изуродованное тело — синяки. Свежие, наливающиеся багровым, переходящим в фиолетовый. Живая карта насилия на его коже. Он поймал мой взгляд. Увидел, как дрожат мои пальцы на пуговице. Как я сглатываю комок в горле. — Ты меня боишься? — спросил он тихо. Так тихо, что я едва расслышала. Я замерла. Сердце билось где-то в горле, оглушительно, панически. — Нет, — выдавила я, не поднимая глаз. Не смея поднять. — Я боюсь *за* тебя. Это совершенно разные вещи. — Уверена? — в его голосе прозвучало что-то ломкое, отчаянное. Я не смогла ответить. Просто расстегнула последнюю пуговицу. Механически. Как робот. — Рёбра целые? — спросила я, и голос дрогнул предательски. — Вроде, — он скривился, когда я прикоснулась к боку. — Щас проверим. Я молча достала аптечку. Витя сидел на краю ванной, уперевшись локтями в колени, согнувшись, словно сломанный. Открыла крышку — внутри почти пусто. Жалкие остатки бинта, два пластыря, полфлакона перекиси. В прошлом месяце тут было полно всего. А теперь вот. Пустота. — Третий раз за месяц покупаю бинты, — сорвалось с языка. Злость. Беспомощная, бессильная злость. — Может, хватит уже превращать нашу квартиру в полевой госпиталь? Витя медленно поднял на меня глаза. Пустые. Выжженные. — Прости. Одно слово. Тихое. Но в нём было столько *усталости* — такой беспросветной, убийственной усталости, — что я мгновенно пожалела о своей вспышке. Пожалела всем сердцем, которое сжалось и заныло. — Опять драться пошёл? — я смочила вату перекисью дрожащими руками, поднесла к его лицу. — Не дёргайся. Он зашипел сквозь зубы, когда я прижала вату к разбитой скуле. Перекись зашипела в ответ — злобно, яростно. Белая пена смешалась с кровью, образуя розовые разводы. — Щиплет, блин... — Терпи. Герой, — бросила я с горечью. Я обрабатывала ссадины на его лице механически, на автопилоте. Как медсестра на фронте, которая видела слишком много крови, чтобы ещё что-то чувствовать. За этот проклятый год я научилась не вздрагивать от вида крови. Научилась различать — где просто ссадина, а где надо срочно в травмпункт. Научилась не плакать. — Помнишь, как мы собирались в кино? — вырвалось вдруг. Голос задрожал. — Ты купил билеты на "Криминальное чтиво". Витя удивлённо, растерянно посмотрел на меня. — Это было... в августе? — В сентябре. Билеты до сих пор лежат в твоём пиджаке. В кармане серого. Я их там нашла на прошлой неделе. — А мы так и не пошли, — констатировал он глухо. — Ты уехал с Саней "по делам". — Я зло вытирала кровь. — Вернулся через три дня. Избитый. Как сейчас. Он замолчал. Я видела, как судорожно дёрнулась мышца на скуле. Как он сжал челюсти. — Прости, — повторил он. Снова это слово. Пустое. Бесполезное. — Не извиняйся, — я отбросила окровавленную вату. — Просто... просто скажи мне, *когда* всё это, наконец, закончится. Скажи хоть что-нибудь, во что я смогу поверить. — Скоро, — выдохнул он. — Ещё пара дел — и завяжем. Честное слово. Я молча продолжила обрабатывать раны. Мы оба знали, что это ложь. Жалкая, прозрачная, отчаянная ложь. Но продолжали в неё цепляться, потому что без этой лжи жить было просто невыносимо. Невозможно. Из кармана его брюк что-то выпало на кафельный пол с глухим стуком. Я вздрогнула, нагнулась, подняла. Фотография. Помятая, испачканная, со следом грязного ботинка поперёк. Два парня — братья — улыбаются в камеру. Молодые. Счастливые. Один из них — Космос. Другой... мёртвый. — Это откуда? — я показала фото, и рука снова предательски дрогнула. Витя мрачно, тяжело глянул. — Космос уронил. Когда мы... — он осекся, сглотнул. — Короче, уронил. Я поднял. Не смог оставить в грязи. — Из-за этого дрались? — Из-за многого. Это просто последняя капля. Которая переполнила чашу. Я положила фото на край раковины. Посмотрела на Витю — прямо в глаза. В эти чужие, пустые глаза. — А у тебя есть такая фотография? — спросила я, и голос сорвался. — С кем-то, кого ты любил до всего этого? До крови, до драк, до этого безумия? Он замер. Долго молчал. Так долго, что я уже думала — не ответит. — Была, — наконец выдавил он. — С тобой. На "Воробьёвых горах". Помнишь? Мы на траве лежали, смотрели на Москву. Она была вся в огнях. — Помню, — прошептала я. Комок подкатил к горлу. — Ты тогда сказал, что однажды весь этот город будет у наших ног. Что мы станем королями. — Сказал, — он усмехнулся. Горько. Зло. — Клоун, блин. Идиот. — А где фотография? — я почти не дышала. — Сжёг. Я резко подняла голову. Уставилась на него. — *Зачем?* — Пчеле не нужны фотографии, — он отвёл взгляд. — Пчела не смотрит назад. Пчела не помнит, кем была раньше. Я продолжила обрабатывать раны. Автоматически. Бездумно. Витя сидел неподвижно, только на скуле ходил желвак. Ходил, ходил, как метроном. — Витя, это конец, — сказала я. Тихо. Но каждое слово било наотмашь. — Вы превращаетесь в зверей. В монстров. Космос — наркоман, который скоро сдохнет в подворотне. Ты помешался на деньгах, на власти. Саша спивается. Это оружие, эти ваши "дела" — они сжирают вас изнутри. Пожирают ваши души. Пчела резко перехватил мою руку — больно, до синяков. Поднял на меня глаза. Уставшие. Злые. Но всё ещё ясные. Всё ещё живые. — Зато мы богаты, Юрьевна, — выплюнул он. — Одиннадцать миллионов долларов. Ты хоть *представляешь* эту кучу? Одиннадцать "лямов" за один караван. За одну ночь! Мы купим пол-Москвы. Мы станем королями. Настоящими королями! — Королями кладбища, — я выдернула руку, и на запястье остались красные отметины от его пальцев. — Эти деньги пахнут мертвечиной, Витя. Кровью. Чужими жизнями. Они прокляты! — Деньги не пахнут, — отрезал он холодно. Ледяно. — Они просто есть. Или их нет. И лучше пусть они будут у нас, чем у Каверина. Чем у этих ублюдков. — А что ты *купишь* на эти деньги, Витя? — я опустилась напротив него на закрытый унитаз. Смотрела прямо в глаза. — Новую тачку? Дом? Ещё один костюм? А душу? Душу на что обменяешь? На что продашь? — На твоё будущее, — он посмотрел мне в глаза, и в них вспыхнуло что-то отчаянное, дикое. — На то, чтобы ты жила нормально. Чтобы не считала копейки в магазине, как нищенка. Не носила чужие шмотки. Не работала за гроши. Чтоб у тебя было *всё*. — Я не просила тебя меня спасать! — крикнула я. Сорвалась. — Я никогда не просила! — Я не спрашивал разрешения, — бросил он жёстко. Мы сидели друг напротив друга. Между нами зияла пропасть — огромная, чёрная, бездонная. Которую уже не перепрыгнуть. Никогда. За окном вдруг раздался резкий хлопок — громкий, оглушительный, как выстрел. Витя мгновенно сорвался с места — рефлекс, инстинкт, — рука метнулась к поясу, где под рубашкой угадывались смертоносные очертания пистолета. Глаза — настороженные, хищные, безумные. Глаза загнанного зверя. Ещё один хлопок. Потом визг тормозов. Пьяные крики. Хриплый смех. — Петарды, — выдохнула я, и голос дрожал. — Это просто петарды, Витя. Какие-то пацаны балуются во дворе. Витя медленно, очень медленно опустил руку. Провёл ладонью по лицу. Пальцы оставили белые полосы на коже. — Господи... — прошептал он срывающимся голосом. — Я уже на каждый звук дёргаюсь. На каждый. Я схожу с ума. — Потому что вы живёте как на войне, — я захлопнула аптечку. Резко. Зло. — Только война когда-нибудь заканчивается. Враги сдаются, подписывают мир. А ваша — никогда. Она будет длиться, пока вы все не сдохнете. — Закончится, — он повторил, как заклинание. Как молитву. — Обязательно закончится. Должна закончиться. — Когда?! — я сорвалась на крик. — *Когда?!* Когда вас всех перебьют? Когда ты придёшь домой в гробу? Или когда вы сами друг друга убьёте за эти проклятые деньги?! Он не ответил. Просто сидел, сгорбившись, ссутулившись. Старый. Измученный. Сломанный. В свои двадцать шесть. Телефон на полочке над раковиной взорвался звуком — пронзительная "Мурка" полоснула по нервам, как бритвой. Я подскочила, сердце забилось где-то в горле. Пейджер. Господи, я совсем забыла, что бросила его сюда. Дрожащими пальцами подняла трубку. Посмотрела на экран сквозь пелену страха. Номер. Чужой. Незнакомый. — Кто это? — голос Вити прозвучал как удар хлыста. Он весь напрягся, словно готовясь к прыжку. — Не знаю, — я едва выдавила из себя слова. — Наверное... наверное, ошиблись номером. Положила пейджер обратно, но руки тряслись. А Витя... Витя смотрел на эту чёртову коробочку так, будто она сейчас взорвётся и разнесёт нас в клочья. — Алин, — он схватил меня за запястье, сжал до боли. — Если тебе кто-то звонит... незнакомые люди... *Обещай*, что ты мне скажешь. Немедленно. Слышишь? — Витя, это просто пейджер, — я попыталась высвободить руку, но он не отпускал. — Там постоянно ошибаются, ты же знаешь... — *Обещай*. — Обещаю. Он разжал пальцы, но напряжение никуда не делось. Паранойя уже прожгла его насквозь, въелась в кости, в кровь, в каждую клетку. — Помнишь, — вдруг сказал он охрипшим голосом, — ты говорила, что хочешь кота? Я уставилась на него, не веря своим ушам. — Это было год назад, Витя. Ты тогда сказал, что это идиотизм. — Купим кота. Рыжего. Толстого. Как ты хотела. — *Зачем*? — Чтобы ты не была одна, — он отвёл взгляд. — Когда меня... когда меня не будет. Горло сдавило так, что стало нечем дышать. Слёзы подступили к глазам, но я заставила себя их проглотить. — Кот не заменит тебя, — прошептала я. — Знаю, — его голос надломился. — Но пусть хоть кот будет. Он смотрел на меня долго, мучительно долго. А потом спросил — и в этом вопросе было столько отчаяния, что меня продрало холодом: — Алин... Когда ты на меня смотришь... *Кого* ты видишь? Витю или Пчелу? Я застыла. Воздух застрял в лёгких. — А ты сам знаешь ответ? — Нет, — он издал звук, похожий на смех, но в нём не было ничего смешного. Только боль. — Вот в этом вся жуть, Алин. Иногда просыпаюсь, смотрю в зеркало — и не понимаю, кто смотрит в ответ. Витя уже умер? Или Пчела — это просто личина, которую я надеваю? Не знаю. *Боже, я не знаю*. И это меня убивает. Я опустилась на край ванны, ноги подкосились. Взяла его руку — израненную, исцарапанную, с въевшейся под ногти кровью. Чужую и такую родную одновременно. — Витя ещё здесь, — сказала я, и голос сорвался. — Я его вижу. Когда ты вот так сидишь. Когда молчишь. Когда... когда боишься. — А Пчелу? — Вижу, — слёзы потекли по щекам, я уже не могла их остановить. — Когда ты с ними. Когда считаешь эти проклятые деньги. Когда... когда убиваешь. Его пальцы вцепились в мою руку так, что я вскрикнула от боли. — И кого из нас ты любишь? — выдохнул он. — *Кого*? Я не могла ответить. Горло перехватило спазмом. Я наклонилась, прижалась губами к синяку на его плече — горячему, болезненному. Поцеловала ещё один — на рёбрах. Потом царапину на шее. Медленно, отчаянно, словно это могло что-то изменить. Витя замер, перестал дышать. — Обоих, — прошептала я ему в кожу сквозь слёзы. — К своему проклятому несчастью, я люблю *обоих*. И это разрывает меня на части. Телефон в коридоре взвыл — пронзительный, нечеловеческий звук, разорвавший тишину в клочья. Мы оба вздрогнули, словно от выстрела. — Не бери, — Витя схватил меня, когда я попыталась встать, вцепился мёртвой хваткой. — *Не смей*. Пусть звонят. — А если что-то случилось?! — я вырывалась, паника поднималась волной. — Если Космос... или Саша... — *Пусть*, — он притянул меня к себе так резко, что я ахнула. — Хоть пять минут. Хоть одну чёртову минуту. Просто побудь со мной. Не с Пчелой. Со *мной*. Телефон звонил, звонил, звонил — бесконечно, безжалостно. Потом оборвался. В наступившей тишине я слышала только наше дыхание — рваное, судорожное, как у загнанных животных. Он притянул меня к себе. Уткнулся лицом мне в живот, обхватив руками так крепко, будто боялся, что я исчезну. Я чувствовала, как его плечи ходят ходуном — мелко, почти незаметно, но я чувствовала. — Мне страшно, — признался он глухо, и это признание прозвучало как приговор. — Алин, мне так чертовски страшно. Я не знаю, как остановиться. Как выйти. Как... *как просто перестать*. Я гладила его по голове, а слёзы текли по моим щекам и капали ему на макушку, смешиваясь с его волосами. — Не зуди, Алин. Просто будь рядом, — он задыхался. — Мне иногда кажется, что ты — единственное живое, настоящее в этом гребаном сумасшедшем доме. Единственное, что ещё не сгнило. Я гладила его по волосам — жёстким, пропахшим лаком и дымом. Под пальцами — горячая кожа, бешено бьющийся пульс на виске. Он был живой. Пока ещё живой. — Витя, — сорвалось с губ отчаянно, безумно. — Давай уедем. *Прямо сейчас*. Возьмём всё, что есть, и уедем. В Израиль. В Америку. На край света. Только уедем. *Пока не поздно*. Он замер. Медленно, невыносимо медленно поднял голову. Посмотрел на меня снизу вверх — и в его глазах было столько боли, что я не выдержала, отвернулась. — Серьёзно? — голос дрожал. — Ты... ты правда готова? — Готова, — выдохнула я. — Бросить всё к чертям. Лишь бы ты... лишь бы ты просто *остался жив*. В его глазах вспыхнула надежда — яркая, ослепительная, как пламя спички в абсолютной темноте. Но только на мгновение. А потом погасла. Погасла навсегда. — Не могу, — прошептал он, и в этих словах была смерть. — Я не могу их бросить. Саню. Фила. Даже Космоса, этого идиота. Мы — бригада. Понимаешь? Мы или все вместе выходим, или *никак*. — Они бы тебя бросили, — выплюнула я. — Не задумываясь. — Нет, — он мотнул головой. — Не бросили бы. — *Ты уверен?* Он не ответил. Молчание длилось вечность. И в этом молчании был весь ответ — страшный, беспощадный. — Значит, никак, — я выдернула руку, вскочила. — Потому что "все вместе" вы летите в пропасть. И я не хочу смотреть, как ты разбиваешься! Телефон зазвонил снова — оглушительно, требовательно. На этот раз Витя встал. Тяжело, как старик. Прошёл в коридор. Снял трубку. — Да. Слушаю. Пауза. Я видела, как каменеет его лицо. Как исчезают последние следы Вити. — Понял. Еду. Он бросил трубку. Вернулся в ванную. Начал застёгивать рубашку — измятую, залитую кровью, но ему было всё равно. — Космос в больнице, — голос мёртвый, пустой. — Влетел в столб на своём "Линкольне". На полной скорости. — Господи... Он... он жив? — Жив. Но Саня просит приехать. Немедленно. — Что значит "немедленно"? — Значит, что с ним был караван, — Витя смотрел в пустоту. — Два "лимона". В багажнике. — И? — И теперь багажника нет. Машина всмятку. А "лимоны" испарились. Меня прошиб холодный пот. Ледяной ужас залил изнутри. — Кто-то украл? — прошептала я. — Возможно. Или менты прибрали. Или... чёрт его знает. Саня говорит, на месте разберёмся. Я смотрела, как он одевается. Как на глазах надевает маску Пчелы — жестокую, непроницаемую, ледяную. Витя исчезает, растворяется. Остаётся только бригадир. Только убийца. Пять минут назад он говорил, что боится. Сейчас на его лице — ничего. Абсолютно ничего. Камень. — Я с тобой, — сказала я, и голос не дрожал. Больше не дрожал. — Не надо. — *Надо*. — Алин... — Витя, заткнись и не спорь, — я встала, посмотрела ему в глаза. — Если Космос в больнице, там будут менты. Журналисты, может быть. Тебе нужен свидетель. Кто-то со стороны. Я приду как... как подруга семьи. Как нормальный человек. Он хотел возразить. Открыл рот. Но потом понял, что я права. Что без меня ему не выжить. — Ладно, — кивнул он коротко. — Но в машине сидишь. Не высовываешься, пока я не скажу. *Ясно*? — Ясно. Он надел пиджак. Проверил пистолет под мышкой — привычным, автоматическим движением. Посмотрел на меня. — Одевайся потеплее, — сказал он. — Ночь холодная. Я ненавидела этот бизнес. Ненавидела каждой клеткой. Я умирала от страха за нас. Но в этот момент я понимала с абсолютной, страшной ясностью: мы с ним в одной лодке. И эта лодка несётся прямо на рифы. На острые, беспощадные рифы. И остановить её уже невозможно. Космос выжил. Оправился быстрее, чем ожидали врачи — видимо, кокаин и адреналин делали своё дело, закаляя организм до состояния железа. Деньги нашлись — точнее, Саня их «нашёл», выбив из кого-то нужного. Подробности я не знала и знать не хотела. Главное — кризис миновал. Снова. Но затишье длилось недолго. Оно никогда не длилось долго. Через пару дней Саша решил, что нам всем нужно «развеяться». Будто можно было развеяться от этого кошмара. Казино сияло огнями, как новогодняя ёлка — слепящая, кричащая, неприлично яркая. Здесь не было осени, не было Чечни, не было грязи и крови. Здесь был вечный, ненастоящий праздник, купленный за грязные, липкие от крови деньги. Рулетка крутилась гипнотически, шампанское лилось бесконечной, пьянящей рекой. Я сидела за столиком, наблюдая за этим пиром во время чумы, и меня тошнило от всего этого. На мне было чёрное платье в пол, бриллианты, которые подарил Витя — холодные, тяжёлые, как цепи. Я выглядела идеально. Безупречно. Как трофейная жена, выставленная напоказ. Саша Белов был мертвецки пьян. Он сидел развалившись, бесстыдно обнимая какую-то девицу. Анюта. Актриса. Я видела её в кино. И вот теперь видела здесь. Она смеялась над его пошлыми шутками, заглядывала ему в рот, как голодная птица. А Саша... Саша откровенно, нагло лапал её прямо на глазах у всех, напрочь забыв, что дома его ждёт Оля с ребёнком. — Смотреть противно, — прошептала я Пчеле, и голос мой дрожал от отвращения. — Расслабься, — Витя равнодушно грыз фисташки, не отрываясь от игры. — Сане надо пар выпустить. Он на пределе. Ещё немного — и сорвётся окончательно. — А если бы ты так себя вёл? — спросила я тихо, с ледяной яростью, кивнув в сторону Саши и Анюты. Витя медленно повернулся ко мне. Посмотрел долгим, тяжёлым, пронизывающим взглядом. — Не дожил бы до утра, — сказал он абсолютно спокойно, без тени сомнения. — Ты бы меня убила. Своими руками. Я усмехнулась — горько, зло: — Точно. И не пожалела бы ни секунды. — Мы помолчали. Тишина между нами была напряжённой, звенящей. Потом я добавила, уже без улыбки, почти шёпотом: — А я бы дожила? Он не ответил. Даже не попытался. Только взял мою руку под столом — крепко, жестко, почти до боли — и не отпускал, словно боялся, что я исчезну. В этом молчании, в этом отчаянном молчании был весь ответ. Страшный, безжалостный ответ. — Хочешь уйти? — спросил он через минуту, и голос его был хриплым. — Тебе душно здесь? — Очень, — призналась я, и меня действительно душило. — Мне не хватает воздуха. — Ещё полчаса, — пообещал он. — Всего полчаса. И уедем. Потерпи немного. Я кивнула, стиснув зубы. Его рука всё ещё держала мою — мертвой хваткой. Редкий, почти невозможный жест публичной близости. Я почувствовала, как напряжение немного, совсем чуть-чуть отпускает. В этот момент Витя резко, как от удара, выпрямился. Взгляд стал жёстким, холодным. — Что? — я испуганно обернулась. К рулетке подошёл крупье с новой стопкой фишек. Витя резко встал, почти опрокинув стул, подошёл к столу. Я пошла следом, сердце бешено колотилось. Он положил на стол пачку денег — толстую, перетянутую резинкой. Огромную. Обменял на фишки. Все до единой, безумно, безрассудно положил на красное. — Витя, — я схватила его за руку, впиваясь ногтями в кожу. — Не надо. Прошу тебя, не надо! Он посмотрел на меня. На мгновение — всего на одно проклятое мгновение — я увидела колебание, сомнение в его глазах. Но потом он резко отвёл взгляд, как будто я обожгла его. — Повезёт, — бросил он коротко, безжизненно. Шарик закрутился. Я смотрела, как он скачет по ячейкам, и сердце моё останавливалось с каждым ударом. Красное, чёрное, красное, чёрное... Замедляется... мучительно замедляется... останавливается... Чёрное. Крупье забрал фишки быстрым, равнодушным, отработанным движением. Витя сжал челюсти так, что желваки вздулись, как камни. Но ничего не сказал. Ни звука. Просто резко развернулся и пошёл обратно к столику, шагая так, будто готов был кого-то убить. Я шла за ним, едва держась на ногах, чувствуя, как внутри всё сжимается, скручивается от беспомощности и бессилия. Он не мог остановиться. Никогда не мог. Никогда. И я ничего, абсолютно ничего не могла с этим поделать. Мы вернулись к столу. Саша всё ещё бессовестно развлекался с Анютой. Космос дремал в кресле, обложившись пустыми бокалами, как мёртвый. Фил курил у окна, молчаливый, мрачный, как всегда. — Ты помнишь, — начала я осторожно, отчаянно пытаясь вернуть его, — когда ты был просто Витей? До всего этого кошмара? Он посмотрел на меня удивлённо, будто я спросила его о чём-то невозможном. Потом лицо его смягчилось — совсем немного, едва заметно, на секунду. — Помню, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Работал на заводе. Получал сто двадцать рублей. Мечтал купить мотоцикл. Жил, как все. — И что случилось? — Завод закрылся, — пожал плечами Витя безразлично. — А потом я встретил Саню. И понеслось. И вот я здесь. — Ты жалеешь? Он открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент Саша громко, отвратительно рассмеялся — пьяно, раскатисто, гнусно. Анюта визжала от восторга, как идиотка. Витя резко, как от пощёчины, замолчал. Лицо снова стало каменным, мёртвым. — Не о чем жалеть, — бросил он ледяным тоном и отвернулся, как будто я перестала существовать. Разговор оборвался. Витя снова стал Пчелой — холодным, жестоким, недосягаемым. А я осталась наедине с мучительным пониманием, что эти моменты близости — хрупкие, как тончайшее стекло. И любой звук, любое неосторожное движение может их разбить вдребезги. Молодой официант принёс новую бутылку шампанского. Ставил на стол неуверенно — и в этот момент кто-то грубо толкнул его в спину. Бутылка опрокинулась. Холодное шампанское залило моё платье, больно брызнуло в лицо. Я ахнула от неожиданности. Парень побледнел до синевы. — Простите! Простите, я сейчас... я не хотел... Пчела вскочил так резко, так яростно, что стул с грохотом опрокинулся. Схватил официанта за воротник — жёстко, безжалостно, по-уличному — и с силой притянул к себе. — Ты что творишь, урод?! — прошипел он сквозь зубы, и в голосе была убийственная ярость. В его глазах было такое бешенство, такая настоящая, неконтролируемая ярость. Не из-за платья. Даже не из-за шампанского. Из-за того, что кто-то *посмел* задеть *его* женщину. *Его*. — Витя! — я вскочила, отчаянно схватила его за руку. — Витя, отпусти! Всё в порядке! Слышишь?! Он не слышал. Совсем не слышал. Пальцы сжимались всё сильнее, беспощадно. Парень задыхался, хрипел, лицо наливалось багровым. — *Витя*! — я с силой развернула его к себе. — Отпусти его. Сейчас же. Немедленно! Он посмотрел на меня — словно не узнавая, словно впервые видел. Медленно, мучительно медленно разжал пальцы. Официант отшатнулся, судорожно хватая ртом воздух, едва не падая. — Извините, — задыхаясь пробормотал парень и бросился прочь, чуть не сбив с ног других посетителей, спасаясь бегством. Витя стоял, тяжело, прерывисто дыша, словно только что дрался. Потом посмотрел на меня — и в глазах была растерянность. Почти детский испуг. Почти ужас. — Прости, — сказал он тихо, сломленно. — Я не хотел... не хотел пугать тебя. Я шагнула ближе, вплотную. Коснулась его лица ладонью — нежно, успокаивающе. — Я не хрустальная, — сказала я как можно мягче. — Со мной всё нормально. Всё хорошо. Понял? Он кивнул, не отрывая от меня взгляда. Накрыл мою руку своей — ненадолго, всего на секунду, но крепко, отчаянно крепко. Короткий, болезненный момент уязвимости на фоне всего этого насилия, всей этой жестокости. Я взяла салфетку, начала вытирать платье дрожащими руками. Витя помогал — неловко, неумело, по-мужски трогательно. — Ты весь на взводе, — заметила я, пытаясь говорить спокойно. — Что случилось? Скажи мне. — Ничего, — буркнул он, не глядя. — Просто... устал. До смерти устал. — От чего? — От всего. От этой жизни. Он замолчал — глухо, безнадёжно. Я не стала давить, не стала настаивать. Знала: если он захочет — скажет сам. Если сможет. Мы вернулись на свои места, и сердце всё ещё билось слишком часто, слишком яростно. Саша заметил нас и подозвал, махнув рукой: — Эй, Пчела! Иди сюда, познакомься с Анютой! Витя нехотя подошёл, каждое движение — через силу, через нежелание. Я осталась за столиком, наблюдая, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Анюта протянула ему руку — холёную, безупречную, с длинными кроваво-красными ногтями, словно когти хищницы. — Очень приятно, — промурлыкала она, голос медовый, липкий. — Саша про вас *столько* рассказывал... — Ничего хорошего, надеюсь, — буркнул Витя, пожимая её руку и тут же отпуская, словно она обжигала. Саша расхохотался — громко, пьяно, беззаботно: — Пчела у нас скромный! Не любит внимания! — А жаль, — Анюта посмотрела на Витю *так*, словно раздевала взглядом, оценивала, прикидывала. — Такие мужчины *редко* встречаются. Я почувствовала укол ревности — острый, жгучий, пронзающий насквозь. Глупый, иррациональный, дикий. Витя даже не смотрел на неё. Даже *взглядом* не коснулся. Но всё равно — всё равно эта боль разъедала изнутри. Он вернулся ко мне через минуту, плюхнулся на стул, и я увидела облегчение в его глазах — настоящее, неприкрытое. — Тупая, как пробка, — констатировал он с презрением. — Саня совсем крышу потерял. — Она красивая, — заметила я нейтрально, стараясь удержать голос ровным, не выдать того, что клокочет внутри. — Красивых много, — он посмотрел на меня — *только* на меня, — и в этом взгляде было всё. — Умных — единицы. Я улыбнулась, и что-то внутри растаяло, отпустило. Он тоже улыбнулся — еле заметно, одним уголком рта, но для меня этого было достаточно. *Более* чем достаточно. В этот момент к нашему столику подошёл человек, и атмосфера мгновенно изменилась — сгустилась, стала тяжёлой, удушающей. Я узнала его не сразу. Осунувшийся, с тёмными мешками под покрасневшими глазами, пьяный в дым, качающийся на ногах. Владимир Каверин. Тот самый опер, который когда-то гонял их, как зверя загоняет добычу. Тот, кто теперь работал на ФСБ и курировал наши поставки. Тот, кто мог нас всех уничтожить одним звонком. Витя напрягся рядом со мной — всем телом, каждой мышцей. Рука инстинктивно, молниеносно скользнула к поясу, где прятался ствол. — О-о-о! — протянул Каверин, покачиваясь, едва не падая. — Бригада в сборе! Гуляем, братва? *Празднуем*? Саша поднял на него мутный, затуманенный алкоголем взгляд, полный ледяной ненависти. — Вали отсюда, Володя. *Немедленно*. — А чего так грубо? — Каверин нагло налил себе чужого шампанского, расплескав половину на стол. — Я, может, выпить с вами хочу. За старое. За восемьдесят девятый год. Помнишь, Саша? *Помнишь*? — Я всё помню, — процедил Белов сквозь зубы, и голос был как лезвие бритвы. — А помнишь, как я тебе ствол подкинул? — Каверин рассмеялся, и этот смех был похож на карканье вороны над трупом. — Красиво я тебя тогда сделал, а? *Красиво*? Если б не Космос твой... сгнил бы ты в тюрячке, как крыса в клетке. А я бы полковником был. *Ты* мне жизнь сломал, Белов. *Ты*! Воздух сгустился до невозможности. Я почувствовала, как Витя напрягается всем телом — как хищник перед броском, как пружина перед выстрелом. Смерть витала в воздухе, осязаемая, реальная. — Витя, — прошептала я отчаянно, схватив его за руку, — не надо... *пожалуйста*... Он не услышал. Или не хотел слышать. Мир сузился для него до одной точки — до Каверина. В зале стало тихо — звенящей, предсмертной тишиной. Даже музыка, казалось, притихла, замерла в ожидании. Саша медленно, мучительно медленно встал — и в этом движении была неотвратимость приговора. Взял со стола тяжёлую бутылку шампанского — так спокойно, так буднично. И с размаху, без замаха, ударил Каверина по голове — с такой силой, что я услышала хруст. Звон битого стекла. Брызги пены и крови — алой, яркой, брызнувшей во все стороны. Каверин рухнул как подкошенный, как мешок с мясом. Анюта *завизжала* — пронзительно, истерично, дико. Охрана дёрнулась, но Фил уже стоял перед ними, положив руку на пояс, где явственно угадывался ствол, и взгляд его был убийственным. Я смотрела на кровь, растекающуюся по ковру медленно, неотвратимо. Тёмную, густую, почти чёрную в тусклом свете. Каверин был жив, он шевелился, стонал, булькал кровью — жалкий, сломленный, *уничтоженный*. Саша перешагнул через него, как через мусор, поправил пиджак с показной небрежностью. — Поехали отсюда. Здесь скучно. Витя встал, помог мне подняться, и пальцы его дрожали — едва заметно, но я чувствовала. Его лицо было абсолютно спокойным, мёртвым. Как будто ничего не произошло. Как будто он не видел крови, не слышал стонов. Мы шли к выходу — Саша впереди, обнимая перепуганную, рыдающую Анюту, Фил и Космос по бокам, как стражи. Я и Витя — позади, и каждый шаг давался мне через боль. Я оглянулась. Каверин лежал на полу в луже крови и шампанского, словно в какой-то чудовищной пародии на праздник. Вокруг него столпилась охрана, кто-то судорожно вызывал скорую, голоса срывались на крик. — Витя, — сказала я тихо, срывающимся голосом, когда мы вышли на улицу в ледяную декабрьскую ночь. — Он не простит. *Никогда* не простит. — Знаю, — ответил он коротко, и голос был пустым, выжженным. — И что теперь? Он остановился. Посмотрел на меня — и в глазах была бездна. — Теперь мы ждём, — сказал он просто, обречённо. — Когда он придёт. А он *придёт*. — И? — И убьём его первыми. Иначе он убьёт нас. Он сказал это так спокойно, так буднично — как будто говорил о походе в магазин, о покупке хлеба. Смерть стала обыденностью. В тот момент я поняла — со всей ужасающей ясностью, с леденящей определённостью: Каверин не простит. *Никогда*. Эта бутылка только что подписала нам всем смертный приговор. Война не закончилась. Она никогда не закончится. Она только что перешла в последнюю, самую страшную фазу — фазу абсолютного, бешеного, всепоглощающего уничтожения. Той же ночью Космос — в очередной раз обдолбанный до потери пульса — на бешеной скорости влетел в столб на своём «Линкольне». Металл взревел, скрежетнул, сложился гармошкой. Мы примчались в Склиф, сердце билось в горле, в ушах стучала кровь. Космос лежал на каталке — перебинтованный, окровавленный, жалкий, сломленный. Саша сидел рядом, застывший, как каменное изваяние. Я и Витя стояли в коридоре у автомата с кофе — два призрака, два свидетеля чужой трагедии. Дверь в палату была приоткрыта, и каждое слово доносилось до нас с пугающей отчётливостью. — Сань... — донёсся голос Космоса, надломленный, хриплый, срывающийся на стон. — Прости меня... Я виноват перед тобой... *Всю жизнь* виноват... *Всю проклятую жизнь*... — Заткнись, Кос. Живой — и ладно, — но голос Саши дрогнул, едва заметно, но дрогнул. — Нет, ты *послушай*... — Космос закашлялся, захлебнулся собственной болью. — Муха... В восемьдесят девятом... Это не ты его. *Это я*. Я его застрелил. Чтобы тебя спасти. *Я убил его*, Сань... Я замерла со стаканчиком в руке, и пластик затрещал в пальцах. Пчела рядом со мной окаменел — превратился в статую, в монумент ужаса. Космос убил Муху. *Космос*. С этого началась вся их бандитская карьера — вся эта кровь, погони, смерти, бесконечный ад. Всё началось с выстрела Космоса, о котором *никто* не знал. Выстрела, который похоронил их всех заживо. — Я простил, — тихо, мучительно тихо сказал Саша, и в голосе была такая боль, что я почувствовала, как у меня перехватило дыхание. — Спи, братишка. Просто спи. Я посмотрела на Витю. Его лицо было белым, восковым, мёртвым. — Они все *сумасшедшие*, — прошептала я, и голос сорвался в истерическую дрожь. — Кос убил, Саша простил... Они повязаны этой кровью намертво, по самое горло, до последнего вздоха. А мы? *Мы*? — А мы, Юрьевна, ждём наши одиннадцать миллионов, — жёстко, безжалостно отрезал Пчела, выбрасывая пустой стаканчик так, что тот с грохотом отскочил от стены. — Каверин оклемался. Он повёз груз лично. Чтобы выслужиться перед Введенским, чтобы вернуть себе власть. Завтра караван будет на месте. И мы будем *богаты*. *Наконец-то богаты*. Он не слышал меня. Не видел. Его глаза горели — горели отражением золотого тельца, горели жадностью, безумием, проклятием. Он был одержим. Между той декабрьской ночью в Склифе и следующим декабрём пролетел целый год — год *изматывающего* ожидания, *изнуряющих* нервов, *лихорадочной* подготовки. Год, в течение которого мы жили как на пороховой бочке, *физически ощущая*, как горит фитиль, *слышали шипение искр*, приближающихся к взрыву. Каверин оклемался быстрее, чем ожидал Саша. Он не простил бутылку шампанского. *Никогда* не простил унижения. И теперь он вёз тот самый груз — лично, чтобы вернуть себе власть, чтобы *вымолить* прощение у Введенского, чтобы *доказать свою преданность кровью*. А мы ждали своих одиннадцати миллионов. Ждали, как ждут *смертного* приговора, *как ждут казни на рассвете*. День «Ч» настал. Мы сидели в кабинете Саши, *задыхаясь от напряжения*. На столе стоял телефон — *чёрный, зловещий, молчаливый*. Мы ждали звонка от Каверина о том, что груз передан чеченцам и деньги поступили на офшор. Пчела ходил из угла в угол, нервно курил, *сжигая одну сигарету за другой, оставляя за собой дымный след паники*. — Одиннадцать лямов... — бормотал он, *как заклинание, как молитву*. — Одиннадцать... Это ж можно *целый* остров купить. *Жизнь купить. Свободу купить*. Саша сидел в кресле, спокойно попивая чай. *Слишком* спокойно. *Неестественно* спокойно. *Мертвецки* спокойно. Наконец, телефон *взорвался* звонком. Пчела *бросился* к аппарату, *вцепился в трубку дрожащими руками*, включил громкую связь. — Да! — *выдохнул* он, *задыхаясь от волнения*. Голос на том конце провода был чужой. Сухой, военный. *Безжалостный*. — Докладываю. Колонна уничтожена. Федеральные войска нанесли авиаудар в квадрате двенадцать. Груз сгорел *дотла*. Сопровождающие... *разорваны в клочья*, опознанию не подлежат. *Мертвая* тишина. Пчела побледнел — *не просто побледнел, а стал цвета мела, цвета трупа*. Он медленно осел на стул, *словно подкошенный, словно застреленный*. — Как... сгорел? — *выдавил он сквозь сжатое горло*. — Полностью. Детонация боекомплекта. *Адское пекло*. Выживших нет. Каверин... тоже там. *То, что от него осталось, не поместится в спичечный коробок*. Короткие гудки. *Безразличные. Окончательные. Как удары молота по гробовой крышке*. — НЕТ!!! — Пчела *взревел, как раненый зверь*, вскочил, схватил стул и со всей дури *разнёс* его об стену. — СУКИ!!! ОДИННАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ!!! *ОДИННАДЦАТЬ ГРЕБАНЫХ МИЛЛИОНОВ!!!* ТВАРИ!!! *Я ВАС ВСЕХ УБЬЮ!!!* Он метался по кабинету *как безумный*, пинал мебель, *крушил всё подряд*, орал матом *до хрипоты, до срыва голоса*. Он потерял состояние. *Он потерял всё. Он потерял будущее. Он потерял смысл*. Космос сидел, обхватив голову руками, *раскачиваясь взад-вперёд, как в психушке*. Фил мрачно смотрел в окно, *сжав челюсти так, что скулы побелели*. А я смотрела на Сашу. Он поставил чашку на стол. На его лице не дрогнул ни один мускул. *Ни один. Камень. Лёд. Пустота*. В уголках глаз залегла лёгкая тень... удовлетворения? *Торжества? Победы?* И меня *пронзило ледяным осознанием*. Я вспомнила его поездки к Зорину. Его странное спокойствие. Его *тихую, жгучую, всепоглощающую* ненависть к Каверину и Введенскому. — Саша... — *выдохнула* я, *едва слышно, едва различимо*. Он поднял на меня глаза. Холодные, пустые, *мёртвые, страшные, чудовищные* глаза. *Глаза хищника. Глаза палача*. И едва заметно подмигнул. *Он сдал этот груз*. *Он — САМ — навёл федералов на свою колонну*. Он сжёг одиннадцать миллионов долларов — *НАШИХ* денег, денег Пчелы, *денег, за которые мы продали души*, — чтобы уничтожить Каверина. Чтобы сжечь этот поводок, на котором его держал Введенский. *Он пожертвовал всем. Он пожертвовал нами*. Он пожертвовал пешкой (Кавериным) и ферзём (деньгами), чтобы выиграть партию. *Или просто чтобы выжить ещё один день*. — Ну что ж, — сказал Саша, вставая, *голос ровный, спокойный, безжалостный*. — Бог дал, Бог взял. Зато Каверина нет. *Нет человека — нет проблемы. Нет Каверина — нет цепей*. Пчела посмотрел на него *безумными, остекленевшими, полубезумными* глазами. — Ты... ты *РАД*? — *прохрипел он, задыхаясь от ярости*. — Мы *НИЩИЕ*, Сань! Мы *ВСЁ* потеряли! *ВСЁ, БЛЯДЬ, ВСЁ!!!* — Мы живы, Витя, — *холодно, жёстко, безапелляционно* сказал Белов. — А деньги... заработаем ещё. Алина Юрьевна нам поможет. *Она у нас умница. Она у нас волшебница*. Правда, Алина? Я почувствовала, как по спине *прокатилась волна ужаса*, как *ледяные пальцы сжали сердце*. Он стал чудовищем. *Настоящим, безжалостным, расчётливым* чудовищем, которое не жалеет *НИКОГО*. Ни врагов, ни друзей, ни денег. *Ничего и никого. Только шахматная доска. Только игра. Только власть*. — Правда, Саша, — *с трудом* выдавила я, *чувствуя, как горло сжимается от страха*. Я вышла из кабинета, чувствуя, как *подкашиваются* колени, *как тело отказывается подчиняться*. Зашла в свой кабинет. Заперла дверь *на ключ, на замок, на защёлку — словно это могло меня спасти*. Достала телефон *дрожащими руками*. Набрала номер банка на Кайманах, *едва попадая пальцами по кнопкам*. — Алло. Это «Ковчег». Подтвердите баланс. — Баланс подтверждён, мадам. Деньги на месте. *Все до цента*. — Хорошо. Ждите инструкций. Я положила трубку *и рухнула в кресло, задыхаясь, дрожа всем телом*. Саша сжёг общак. *Сжёг дотла. Превратил в пепел*. Пчела в ярости. *В бешенстве. В безумии*. Космос в ломке. *В аду. В петле*. А у меня есть мой «Ковчег». *Мой единственный шанс. Моя последняя надежда. Моё спасение*. И теперь я знала *со стопроцентной, ледяной, убийственной* уверенностью: мне придётся им воспользоваться. *Очень скоро. Может быть, уже завтра. Может быть, уже сегодня ночью*.