Песок и позолота

***

Великолепие отстроенного отеля «Хазбин» было обманчиво, как декорация из папье-маше, за которой бушевал пожар. Хаос после первого медийного шквала не утих, а кристаллизовался, приняв новые, более изощренные формы. Воздух в холле был густ от нервозности и амбиций.

***

Люцифер прятался на самом верху, в своей новой, роскошной, невыносимо пустой башне, пристроенной к отелю. Здесь пахло свежей краской, яблоками и пылью заброшенности. Он не выходил. Он не мог. Каждая попытка «помочь» Чарли оборачивалась фарсом или тихой катастрофой. Всё, к чему он прикасался в этом своём королевстве, либо рассыпалось в труху, либо приобретало гротескные, уродливые формы. Даже его собственные мысли вертелись по кругу, как заезженная пластинка на сломанном патефоне: «Ты создал этот ад. Ты заслуживаешь в нем гнить. Чарли пытается его исправить. Ты только мешаешь. Лилит ушла. Все ушли. Всегда уходят». Он ходил по кабинету, его шаги отдавались гулким эхом по паркету. В руках он нервно перебирал крошечных резиновых уточек, материализуя и раздавливая их одной и той же рукой. Хлоп. Кряк. Тишина. «Король, – шептал он сам себе с горькой усмешкой, глядя на своё отражение в затемнённом витражном стекле. – Король, который не может приказать. Отец, который не может защитить. Муж… который был брошен. Какая потрясающая коллекция провалов». Его безумие было тихим, внутренним, состоящим из навязчивых циклов самоуничижения и вспышек ярости, направленной исключительно внутрь. Единственным окном наружу была гигантская панорамная проекция, транслирующая главные каналы Ада. И прямо сейчас на всех экранах сияло самодовольное лицо Во́кса.

***

Внизу, в холле, царил иной вид хаоса – деятельный, нервный, полный наивной веры. Чарли прыгала от счастья в гостиной, где Вэгги с помощью Хаска пыталась как-то систематизировать список новых «постояльцев» – грешников, пришедших кто из любопытства, кто из насмешек над Чарли, в ожидании ее провала, а кто и в надежде на чудо. «Вэгги! Хаск! – её глаза горели. – «хоть небеса и закрыты! Но Эмили пришла! Лично! Чтобы сказать, что это работает! Что Пентиус – живое доказательство!» – Чарли почти прыгала на месте, её предыдущая подавленность сметена новой волной энтузиазма. Хаск лишь хмыкнул, отхлебывая из своей вечной фляги. «Отлично. Один искупился за миллиона лет. Грандиозные темпы. Успеешь искупить всех до новых чисток». «Хаск, не надо так! – взмолилась Чарли, но её не остановить. – Это значит, что правила можно понять! Что путь есть! И мы должны это показать! Всем! Прямо сейчас!» Вэгги нахмурилась, подбирая бумаги. «Чарли, подожди. Ты только что едва не разрыдалась перед камерами. Нам нужна стратегия, а не очередное шоу». «Но это и есть стратегия! – настаивала Чарли. – Прозрачность! Мы приглашаем прессу, мы показываем, как грешники меняются! Мы вырываем у Вокса инициативу! Он говорит, что мы хотим всех «переделать». А мы покажем, что мы просто даём шанс! Разошли приглашения! Прямой эфир из «Хазбина»!» Вэгги видела огонь в её глазах и понимала, что не остановит. Она обречённо вздохнула и кивнула. «Хорошо. Но мы контролируем формат. Никаких провокационных вопросов. Только демонстрация прогресса». Прогресса, которого не было. Но об этом Чарли предпочитала не думать.

***

Приглашения, разосланные Вэгги, попали не только к репортёрам. В студии «Вокстека» их распечатали и положили перед хозяином, как свидетельство глупости. Вокс заливисто рассмеялся, обняв за плечи Вельветт. «Слышишь, милая? Они хотят прямого эфира! Они сами лезут в пасть крокодила!» Вельветт хихикнула, листая ленту сплетен на своём телефоне. «О, я уже вижу заголовки: «Принцесса-диктатор устраивает показательные выступления. Кого «переделают» сегодня?». Нужно только подкинуть им… гостя». «У меня как раз есть идея, – сказал Вокс, и на его экране-лице всплыло изображение Бакстера, холодного и расчётливого в своей лаборатории. – Наш «независимый учёный». Пора ему выйти из тени».

***

Тем временем в холле отеля, превращённом в импровизированную студию, царила лихорадочная подготовка. Чарли репетировала речь. Энджел Даст, наряженный в нелепый, подчёркнуто целомудренный костюм в стиле 50-х, ёрзал на стуле, чувствуя себя полным идиотом. «Чарли, я понимаю твой порыв, но эта рубашка жмёт в… э-э, в самых стратегических местах», – ныл он. «Это символ, Энджел! Символ изменения! Ты же хочешь доказать, что изменился, правда?» Энджел отвёл взгляд. Вопрос был слишком сложным. Он хотел избавиться от долгов Валентино. Хотел, чтобы его не били. Хотел, чтобы Хаск смотрел на него не с презрением, а с… чем-то иным. Но «изменился» ли он? Он всё ещё мечтал о кокаине и дешёвом одобрении. «Ну, типа…» Их прервал веселый, этим маскарадом радиоголос: «Очаровательная попытка имитации добродетели. Жаль, что она столь же глубока, как слой краски на этой бутафорской декорации». В дверях стоял Аластор. Он не принимал участия в подготовке, но наблюдал за всем, как режиссёр за репетицией плохой пьесы. Его улыбка была шире обычного. «Аластор! – Чарли попыталась звучать твёрдо. – Если ты не собираешься помогать…» «Но я помогаю, моя дорогая! – перебил он, плавно приближаясь. – Я обеспечиваю… атмосферу. И наблюдаю. Например, наблюдаю, как вы пытаетесь приручить павлина, заставив его притворяться голубем. Обречённое на провал, но визуально занятное предприятие». «Он не павлин, он… человек! Ну, душа!» – вспылила Чарли. «О, прошу прощения, – Аластор сфокусировал свой кроваво-красный взгляд на Энджеле, и тот невольно съёжился. – Душа с такой богатой, сочной историей. Такой… медийной. Прямо скажем, идеальная мишень». Прежде чем Чарли успела что-то ответить, раздался гулкий, театральный голос: «Дорогие зрители! Кажется, мы вовремя!» В проёме двери, озарённый собственным сиянием с десятка переносных камер, стоял Вокс. Рядом, щёлкающая жвачкой Вельветт, тут же принялась раздавать указания операторам. А позади, в тени диванов, со скромным видом учёного, взирающего на дурацкий эксперимент, сидел Бакстер. Чарли остолбенела. «Вокс?! Кто вас…» «Мы получили ваше сердечное приглашение, дорогая! – Вокс широко раскинул руки. – И, как ответственные медиа-деятели, не могли пропустить такое событие! Более того, мы хотим помочь! Мы привезли собственное оборудование для прямого эфира высочайшего качества! Не благодарите!» Это был блицкриг. Вэгги бросилась было протестовать, но камеры «Вокстека» уже расставлялись по залу, вытесняя скромную аппаратуру отеля. Контроль был утерян ещё до начала трансляции. И тут, в эту бурлящую смесь паники, амбиций и цинизма, материализовался Люцифер. Он появился на балкончике над залом, выглядел помятым, но на его лице играла та самая нелепая, вымученная улыбка. «О-о-о! Вечеринка? А меня не позвали? Я ведь король, я должен… освятить… или осветить? В общем, я тут!» Его появление было столь же нелепым, сколь и предсказуемым. Чарли поморщилась от жалости. Вокс просиял, как ёлка. Аластор же, стоявший в тени, позволил себе тихий, едва слышный смешок, полный неподдельного удовольствия. Идеальный фон для его планов. «Люцифер! Какая честь! – Вокс направил на него камеру. – Как вы оцениваете шансы вашей дочери на… перевоспитание этой многострадальной души?» – он ткнул пальцем в сторону Энджела, который теперь выглядел так, будто хотел провалиться сквозь землю. Люцифер замер. Его глаза метнулись к Чарли, полной надежды, к насмешливому лицу Вокса, к бесстрастному Бакстеру, и наконец к Аластору, чья статичная улыбка казалась в этот момент единственной честной вещью во всём зале. Внутри у него всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он хотел поддержать дочь. Хотел сказать что-то умное, королевское. Но из его рта вырвалось только: «Э-э… ну, он же паук! Они… плетут паутину! А паутина – это… липко! Но, может, и полезно? Для мух! То есть… для искупления!» В зале повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь сдержанным хихиканьем Вэлветт. Люцифер почувствовал, как его лицо горит. Он снова облажался. На глазах у всего Ада. Аластор выбрал этот момент, чтобы сделать шаг вперёд, в луч света. Его голос, плавный и уверенный, контрастировал с лепетом короля. «Что ж, раз уж мы все здесь собрались для этого… благородного эксперимента, почему бы не начать? Мисс Чарли так уверена в своей теории. Давайте проверим её на практике. Прямой эфир, как вы и хотели». Его слова прозвучали как поддержка, но были ловушкой. Он давил на Чарли, заставляя её действовать немедленно, без подготовки, под прицелом враждебных камер. И Чарли, загнанная в угол, согласилась. То, что последовало, было жалким фарсом. Чарли, вдохновлённая неуклюжими немыми фильмами, придумала сцену: Энджел Даст «спасает» Хаска от падения с «обрыва» (двух составленных стульев). Идея была настолько инфантильной, что даже Вэгги закрыла лицо руками. Энджел , красный от стыда, неуклюже тащил ворчащего Хаска. Хаск сыпал саркастическими комментариями, которые, к счастью, не ловил микрофон. Бакстер с холодным интересом делал заметки в блокноте: «Субъект А демонстрирует признаки острого социального дискомфорта и принудительного альтруизма. Результат: нулевой». И тут случилось «чудо». По тайному сигналу Вокса, бутафорский «тормоз» на «поезде» (тележке из-под бара) дал сбой. Тележка с грохотом прокатилась мимо, не представляя никому угрозы, но полностью разрушив и без того хлипкую иллюзию действия. В зале повисла мёртвая тишина, а потом раздался сдержанный смешок одной из ассистенток Вокса. Энджел стоял, опустив руки, его лицо было маской унижения. Он не был героем. Он был клоуном в гротескном спектакле, и весь Ад это видел. «Ну что ж! – голос Вокса громыхнул, как удар грома. – Похоже, искупление сегодня не прибыло по расписанию! Но знаете, что всегда прибывает вовремя? Правда!» Камеры резко развернулись от Чарли, бледной как полотно, к Энджел Дасту. Вокс приблизился к нему, и его голос из насмешливого стал ядовито-сострадательным. «Энджел… Тяжело, да? Притворяться тем, кем ты не являешься. Особенно когда внутри сидит такая… чёрная, липкая правда. Как, например, правда о том, как ты, будучи ещё живым, забил до смерти собственного отца кухонным молотком. Не потому, что он был монстром. А потому, что он застал тебя с другим мужчиной, потому, что ты убивал своими руками, был сыном мафиози. Потому что он назвал тебя… как он там назвал?» Энджел Даст зашатался, как от удара. Все краски сбежали с его лица, оставив пепельную маску ужаса. «Заткнись…» – прошипел он, но его голос был беззвучным шепотом. «О, я не осуждаю! – Вокс развёл руками, обращаясь к камерам. – Это же Ад! Мы все здесь за что-то! Но одно дело – признавать свои грехи. И совсем другое – позволять наивной принцессе выставлять тебя пушистым ягнёнком, когда внутри сидит тот самый парень с молотком! Она хочет стереть тебя, Энджел. Стереть твою суть. А я… я просто хочу, чтобы ты был собой. Грешным, прекрасным в своём безобразии, настоящим». Это была мастерская, убийственная манипуляция. Вокс не осуждал грех. Он осуждал попытку от него избавиться. Он защищал «право» Энджела быть монстром. Чарли смотрела на это, и её мир рушился. Она видела, как Энджел, её друг, разваливается на глазах. Видела, как Вэгги пытается остановить съёмку, но её оттесняют. Видела, как Люцифер, стоя на балконе, сжал перила так, что побелели костяшки пальцев, но не сделал ни шага вперёд. И видела Аластора, который смотрел на Вокса не с ненавистью, а с аналитическим интересом, как учёный на удачный эксперимент. «Хватит! – наконец крикнула Чарли, и в её голосе прозвучала хриплая нота отчаяния. – Прекратите трансляцию! Сейчас же!» – Рога сразу же выросли на голове, глаза стали алыми, клыки слегка отросли Но было поздно. Вокс с триумфом взглянул в камеру. «Вот она, правда об отеле «Хазбин»! Они не спасают. Они ломают. Стирают личности. Заставляют стыдиться того, кто ты есть. Нужно ли это нам? Решай сам, дорогой Ад! А для тех, кто хочет оставаться собой – наши двери всегда открыты!» Трансляция прервалась. В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, тяжелым дыханием Энджела и Чарли. Он не смотрел ни на кого, прежде чем резко развернуться и побежать прочь, наверх, к крыше. Гости, приглашённые на «демонстрацию искупления», в ужасе и замешательстве потянулись к выходу. Репутации отеля был нанесён сокрушительный удар. Вокс, удовлетворённый, повернулся к Чарли. «Спасибо за сотрудничество, принцесса. Рейтинги будут ошеломительными». Его взгляд скользнул по Люциферу, задержался на Аласторе, и между двумя медиа-магнатами проскочила искра взаимной ненависти, но если у Аластора это была ненависть, в которой читалось безразличие к сломанной игрушке, то у Вокса была примесь чего то маниакального, чего то одержимого. «До скорого». И он ушёл, уводя за собой свою свиту. В опустевшем, осквернённом зале остались лишь они: Чарли, стоящая в луже своего провала; Вэгги, пытающаяся её обнять; Хасск, глухим голосом произносящий: «Надо было предвидеть»; Люцифер, спустившийся вниз, но так и не нашедший слов; и Аластор. Аластор подошёл к Люциферу вплотную, так что только тот мог слышать его шёпот, полный сладкой, ядовитой насмешки. «Ну что, ваше величество? Ваша дочь хотела света. А вы… вы принесли сюда самое яркое светило Ада. И оно всё выжгло дотла. Поздравляю. Эффект превзошёл все ожидания». Люцифер не ответил. Он лишь смотрел вслед уходящему Воксу, и в его золотых глазах горел не гнев, а глубокая, всепоглощающая ярость от собственного бессилия. Ярость, которая, как прекрасно знал Аластор, рано или поздно должна будет найти выход. И он с нетерпением ждал этого момента. А на крыше, под свинцовым небом Ада, Черри нашла Энджела. Он сидел на краю, свесив ноги в пустоту, и трясущимися руками пытался закурить. «Энджел… прости. Я… я всё испортила». Он не смотрел на неё. «Он прав, Черри. Я… я тот парень с молотком. И я всегда им буду. Ты не можешь это исправить». Черри села рядом. Она сидела, по дружески проводя тому по спине, в успокаивающем жесте, в жесте защиты. Но что-то другое, более твёрдое и горькое, начало прорастать сквозь пепел. «Я не хочу это исправить, – тихо сказал он. – Я хочу… я не Пентиус. Пентиус… он не стал «хорошим». Он стал… другим. Он смирился. Со своим страхом, со своим одиночеством, со своей… виной. Не за подвиг. А за всё, что было до». Он повернулась к Черри, и в его глазах больше не было прежнего, звенящего пошлостью огня. Был только усталый и погасший свет. «Я не знаю, как это работает. Но я знаю, что не собираюсь уходить. И отель – тоже. Не для показухи. А для тех, кто, как ты, устал от этого… цирка. Давай просто… перестанем притворяться». Энджел ничего не ответил. Но он откинул незажжённую сигарету в пропасть. И это было начало. Не искупления, но хрупкого перемирия с самим собой. Внизу, в своём кабинете, Люцифер смотрел на повтор выпуска телеголового. Кадры его собственного лепета, унижения паука, отчаяния Чарли. Он включил звук на максимум, заглушая голоса в своей голове. Он загнал себя в угол. И единственный, кто, казалось, получал от этого удовольствие, был тот самый оленерогий демон, тень которого теперь казалась единственной устойчивой вещью в этом рушащемся мире. Хаос только начинался