s1ep2
18 декабря 2025 г., 23:00
Последний звонок в пятницу прозвучал не как освобождение, а как приговор – протяжный, металлический стон, заглушённый гулом дождя, всё ещё яростно барабанившего по крыше. Коридоры, обычно взрывающиеся хаотичным потоком вырвавшихся на свободу тел, сегодня заполнялись медленно, вязко, как сироп. Все кутались в куртки, капюшоны, делились зонтами с озабоченным видом, словно планировали вылазку в джунгли, а не путь к автобусной остановке. Хисын стоял у своего шкафчика, слушая, как вода с чьей-то промокшей ветровки капает на линолеум, образуя маленькую тёмную лужу. Он смотрел на эту лужу, пока коридор не опустел, и остался только гулкий звук его собственного дыхания и вечный, монотонный шум ливня снаружи.
Он повернулся и пошёл в сторону библиотеки. Его шаги в пустом коридоре были громкими, эхом отдавались от стен, покрытых различными плакатами, которые сейчас казались насмешкой. Свет в коридорах уже начинали гасить, оставаясь только дежурные лампочки через одну, отбрасывающие длинные, искажённые тени. Воздух стал ещё холоднее, пахнул мокрым асфальтом, просочившимся сквозь все щели, и усталостью – той особой, пятничной, когда неделя оставляет после себя лишь выжатый лимон.
Тяжёлые, лакированные двери библиотеки были приоткрыты. Из щели лился тёплый, жёлтый свет и тот самый, знакомый, успокаивающий запах – запах старых переплётов, пыли, древесины полок и чего-то ещё, неуловимого, что Хисын всегда определял как «запах знаний», хотя, вероятно, это была просто плесень. Он толкнул дверь плечом.
Тишина внутри была не абсолютной. Она была плотной, бархатистой, нарушаемой лишь тихим потрескиванием старых батарей где-то в стенах и отдалённым гулом дождя, превращённым толстыми стенами в глухой, убаюкивающий шум. На стойке библиотекаря, под зелёным абажуром настольной лампы, сидел мистер Сименс. Он не работал. Он сидел, сложив руки на животе, и смотрел в пространство перед собой, его лицо в мягком свете лампы казалось морщинистым, добрым и немного потерянным, как у старой, умной собаки.
— А, Ли, – он встрепенулся, увидев Хисына, и его лицо оживилось. — Я уж думал, ты, может, передумал, погодка сегодня премерзкая. Представляешь, собака моя, Малыш, сегодня с утра отказывался выходить на улицу. Уперся всеми четырьмя лапами в прихожей и смотрел на меня такими глазами… Ну, ты знаешь, как они смотрят.
Он знал. У них никогда не было собаки, но он представлял. Мистер Сименс завел эту тему, и теперь от него было не отвязаться. Старик нуждался в благодарных ушах.
— Так вот, – продолжал библиотекарь, разомлев от внимания, — Ты можешь представить, сенбернара, сто двадцать фунтов чистого упрямства. Мы с женой когда его только взяли, он был таким крошечным, размером с тапок. А теперь он этот тапок может проглотить, даже не поперхнувшись. Он стоит в прихожей и смотрит на меня, будто говорит: «Ты с ума сошёл? Туда?» Пришлось брать на руки и выносить. На руках! Я, со своей спиной! Еле разогнулся потом.
Он закатил глаза, изображая мученика, но было видно, что он обожает этого пса. Хисын стоял, слушая, позволив тёплому воздуху библиотеки проникать сквозь влажную ткань его рубашки, чувствуя, как мышцы спины начинают понемногу расслабляться. Это был ритуал. Обмен парой слов о чём-то далёком и простом, прежде чем погрузиться в тишину и работу. Он кивал в нужных местах, выдавил что-то вроде «это у них в породе», и, наконец, мистер Сименс, удовлетворив потребность в общении, вздохнул и махнул рукой вглубь зала.
— Твои вещи в подсобке. Этот рыжий ураган, Чонвон, всё туда сбросил. Похоже на последствия небольшого взрыва. Удачи тебе навести там порядок.
«Твои вещи». Звучало так, будто это было что-то личное, хисыновское, а не навязанная обязанность. Хисын кивнул ещё раз и направился к маленькой, тёмной комнатке рядом с читальным залом.
Подсобка пахла пылью, картоном и старой краской. В свете единственной лампочки без абажура он увидел то, что мистер Сименс вежливо назвал «последствиями взрыва». В углу валялись свёрнутые в тубы плакаты, часть из них уже помятая. Рядом – картонная коробка, из которой торчали пачки бумаг, листы с вопросами для квиза, перемешанные с какими-то старыми брошюрами. У стены стояла колонка в синем пластиковом корпусе, к ней вел запутанный клубок проводов. И ещё одна коробка, поменьше, с надписью «Призы?» – в ней что-то звенело при движении.
Хисын вздохнул. Этот вздох был долгим, вышел из самой глубины лёгких, вынося с собой часть усталости и всё накопленное раздражение. Он присел на корточки и начал разбирать этот хаос. Первым делом – плакаты. Они были свёрнуты слишком туго, и когда он попытался развернуть первый, скотч, которым он был обмотан, с треском порвался, и плакат с силой раскрутился, едва не вырвавшись из рук. На нём была изображена книга с мультяшными крыльями и надпись «Читательский клуб: Погрузись в новые миры!». Краски были яркими, кричащими. Не в стиле библиотеки.
Он взял плакаты и колонку, оставив коробки на потом, и пошёл в читальный зал. Зал был пуст. Длинные деревянные столы стояли ровными рядами, стулья были аккуратно задвинуты. Высокие окна, занимавшие всю стену, сейчас были чёрными зеркалами, в которых отражалось уютное, но такое маленькое пространство зала и его собственная одинокая фигура. Гул дождя здесь был ещё тише, приглушённый текстилем.
Мольберты, о которых говорил Чонвон, уже стояли у стены – три штуки, старые, потертые. Хисын прислонил к первому развернутый плакат. Нужно было закрепить. Он нашёл рулон скотча, оставленный на одном из столов. Первая полоска оторвалась легко, но когда он попытался приклеить её к верхнему краю плаката, скотч не захотел липнуть к пористой поверхности мольберта, свернувшись в липкую, бесполезную улитку. Вторая попытка – та же история. Он стиснул зубы, оторвал третью полоску, прижал её к плакату сильнее, провёл по ней пальцем. На этот раз приклеилось. Но когда он потянул за край, чтобы оторвать следующий кусок, весь рулон скотча слипся сам с собой в один огромный, липкий комок. Он попытался аккуратно разделить слои ногтями, но только сделал хуже – скотч превратился в бесформенную массу, в которой увязли его пальцы.
Он стоял так, с комком липкой ленты в руках, глядя на своё отражение в чёрном окне. Его лицо в отражении было бледным, с тёмными кругами под глазами. Он чувствовал, как где-то глубоко внутри поднимается волна чистой, бессильной ярости. Не на Чонвона, не на скотч, а на всё. На этот день, на эту погоду, на эту необходимость быть здесь, когда он мог бы уже быть дома, в своей комнате, где беспорядок был хотя бы его собственным. Он глубоко вдохнул, задержал дыхание, потом медленно выдохнул, выпуская пар. Отложил испорченный рулон, нашёл в кармане складной нож, с трудом отрезал им испорченную часть и начал всё заново, с болезненной, медлительной аккуратностью, будто разминировал бомбу.
Работа шла мучительно медленно. Плакаты не хотели ровно висеть, углы загибались. Колонка, когда он попытался её подключить, оказалась с разъёмом какого-то древнего типа, и ему пришлось ползать под столами в поисках подходящей розетки, собирая на брюки пыльные клубки. Он расставлял столы полукругом, двигая их по скрипящему паркету, и каждый скрип отдавался в тишине зала гулким эхом, будто он тревожил сон каких-то древних, книжных духов.
Именно в один из таких моментов, когда он, согнувшись, пытался распутать провод колонки, он почувствовал, что не один. Не звук, а скорее сдвиг воздуха. Тень, промелькнувшая на периферии зрения. Он резко выпрямился, ударившись головой о край стола. Боль резко пронзила череп, и он застонал, зажмурившись. Когда открыл глаза, смазанный от боли слезами взгляд метнулся туда, откуда, как ему показалось, пришло движение.
Между двумя высокими стеллажами с классической литературой, в конце прохода, погружённого в глубокий полумрак, – свет там экономили, – мелькнула фигура. Неясная. Тёмный силуэт, скользнувший параллельно полкам, не останавливаясь, не смотря по сторонам. Он видел лишь на мгновение: тёмный верх: свитер? Куртка? Тёмные волосы, опущенная голова. Фигура двигалась бесшумно, с какой-то странной, лёгкой плавностью, будто не касаясь пола. Она пересекла конец прохода и исчезла в темноте лестницы, ведущей на второй этаж. Ни звука шагов. Только шелест ткани, может быть, или ему показалось.
Хисын замер, всё ещё потирая шишку на голове. Кто это мог быть? Мистер Сименс? Нет, тот сидел у входа, и его походка была шаркающей. Кто-то из уборщиков? Но они обычно громко топают. Чувство было странным – как будто он увидел призрака, тень от самого себя, или наблюдателя, который не должен был быть увиден. Он стоял, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась насыщенной, почти зловещей. Но ничего. Только дождь и тихое потрескивание батарей.
Он тряхнул головой, отгоняя глупые мысли. Усталость. Стресс. Галлюцинации от недосыпа и липкого скотча. Он снова принялся за работу, но теперь его спина была напряжена, а уши ловили каждый шорох.
Когда основные приготовления были закончены – плакаты висели, хотя и криво, столы стояли, колонка издавала тихое гудение, – время, казалось, растянулось и застыло. Сумерки за окнами сгустились в настоящую ночь. Библиотека погрузилась в глубокий, почти осязаемый мрак, нарушаемый лишь островком света вокруг его рабочего места и зелёным абажуром у входа, где мистер Сименс, кажется, задремал над своей газетой.
И тут его спаситель, или, точнее, создатель этой ситуации, ворвался в зал, как свежий, хотя и промокший, ветер. Ян Чонвон появился в дверях, отряхиваясь, как мокрая собака. Его рыжие волосы были снова взъерошены, лицо раскраснелось от беготни.
— Ли, ты ещё здесь! Отлично! – он подбежал, оглядывая сделанное. Его глаза, быстрые и внимательные, скользили по плакатам, столам, колонке. — Ого, ты всё сделал! И даже… даже колонку подключил! Ты волшебник!
«Ага. Волшебник, у которого пальцы слиплись от скотча, а на лбу шишка», — подумал Хисын, но промолчал.
— Всё вроде готово, — сказал он вместо этого, голос его звучал хрипло от долгого молчания.
— Готово-готово! Идеально, – Чонвон похлопал его по плечу, и от этого прикосновения Хисын невольно вздрогнул. — Спасибо, честно. Без тебя я бы точно всё провалил.
Он замолчал. Но не ушёл. Он переминался с ноги на ногу, его пальцы теребили молнию на куртке, взгляд блуждал по полу, по потолку, куда угодно, только не на Хисына. В воздухе повисло плотное, неловкое молчание, которое было громче любого слова.
Хисын почувствовал знакомое, тошнотворное предчувствие. Ловушка захлопывалась.
— Что ещё, Чонвон? — спросил он, и его голос прозвучал устало, но без злобы. Просто констатация факта.
Чонвон вздрогнул, как пойманный на месте преступления.
— Эм, видишь ли, дело в том… – он заговорил быстро, сбивчиво, слова вылетали, как пули из заклинившего пулемёта. — Я тут всё продумал, и мероприятие-то в субботу. В обед. А у меня, понимаешь, в это время… ну, эфир! Да, прямой эфир с бейсбольного поля! Я же комментирую игру! Я не могу разорваться! А тут, – он махнул рукой на приготовленный зал, — Всё готово, народ будет приходить, вопросы лежат, призы… Но ведущего-то нет! Того, кто будет задавать вопросы, поддерживать дух, раздавать призы! Без ведущего – это катастрофа! Администрация, директор сам интересовался этим мероприятием! Говорил, это важно для имиджа школы, для поддержки внеклассной активности! Если я всё провалю, радиокружок могут расформировать. А я душу в него вложил! Я живу только им!
Он говорил, и его лицо искажалось маской подлинного, почти детского отчаяния. Глаза стали огромными, влажными. Он не играл. Он действительно паниковал.
Хисын слушал, и холодная, тяжёлая волна накатывала на него изнутри. Суббота. Обед. Игра Джея. Трибуны. Его обещание быть там.
— Нет, – сказал он твёрдо. Голос прозвучал чётче, чем он ожидал. — Чонвон, нет. Я обещал быть на игре.
— Я знаю! Знаю! – закричал Чонвон, хватая его за рукав. — Но это же ненадолго! Мероприятие на час, максимум полтора, ты можешь прийти на игру после. Или… или я устрою тебе прямую трансляцию в наушнике! Что угодно! Ли, пожалуйста. Ты же видишь – я в безвыходной ситуации. Никто больше не согласится. Все либо на игре, либо им просто наплевать. Ты единственный, кто может это сделать. Ты тут всё и так сделал. Ты же знаешь, как тут всё устроено!
Он смотрел на Хисына, и в его взгляде была такая мольба, такая беззащитная надежда, что отказать казалось не просто невежливым, а почти жестоким. Хисын видел себя со стороны – стоящего здесь, в пустой библиотеке, с отвращением в душе, но с физической неспособностью произнести это простое слово «нет» и развернуться, и уйти. Он видел Джея на поле, вглядывающегося в трибуны в поисках знакомого лица. Он чувствовал тяжесть этого нового, чудовищного обещания.
Молчание длилось вечность. Чонвон, казалось, не дышал.
— Что… что мне нужно делать, – наконец, тихо, как выдох, спросил Хисын. Он проиграл. Он знал это с самого начала.
Облегчение, хлынувшее на Чонвона, было почти физическим. Он отшатнулся, схватившись за грудь.
— О, спасибо! Спасибо! Ты настоящий друг! Ничего сложного, честно! Ты просто зачитываешь вопросы из этих папок, – он указал на коробку, — Следишь за временем, раздаёшь эти дурацкие призы – там брелоки с книгами, значки. Всё расписано по минутам в этой синей папке! Я тебе всё подготовлю, ты просто будь здесь в субботу, в двенадцать. И всё. Я тебе вечно буду благодарен! Вечно!
«Вечно» – до следующего раза, подумал Хисын мрачно. Но он лишь кивнул:
— Хорошо. Но, Чонвон, – он поднял глаза, и его взгляд, обычно такой рассеянный, стал на удивление острым. — Больше. Никогда. Понял? Это был последний раз.
Чонвон замер, затем его лицо расплылось в виноватой, но счастливой улыбке.
— Понял! Клянусь, больше ни-ни. Я отстану от тебя, – он сделал шаг назад, готовясь снова умчаться в свою вселенную дедлайнов и эфиров. На полпути к выходу он обернулся и помахал рукой не Хисыну, а куда-то вверх, в темноту второго этажа. — Эй, увидимся завтра!
Хисын повернул голову, следуя за его взглядом. На втором этаже, за деревянными перилами, в полосе слабого света от аварийной лампы, стояла фигура. Та же? Неясная. Стояла неподвижно, опершись на перила, наблюдая. Было слишком темно, чтобы разглядеть что-либо, кроме силуэта. Чонвон махнул, и силуэт в ответ слегка поднял руку – едва заметное движение, – а затем отступил назад, растворившись в тенях между книжными шкафами.
И Чонвон исчез, его быстрые шаги затихли в коридоре. Хисын остался один. Внезапно тишина стала абсолютной, давящей. Он посмотрел на приготовленный зал, на эти кривые плакаты, на столы, на синюю папку, которая теперь означала его субботнее заключение. Он посмотрел на чёрные окна, на своё отражение – усталое, с прилипшими ко лбу тёмными волосами, с глазами, в которых читалась только одна мысль: домой.
Он медленно собрал свои вещи. Погасил свет в читальном зале, оставив только дежурное освещение. Прошёл мимо стойки, где мистер Сименс теперь мирно посапывал, укрывшись газетой. Вышел в коридор. Холодный, сырой воздух встретил его как старого знакомого. Он засунул руки в карманы, опустил голову и пошёл к выходу, каждый его шаг отдавался в пустом здании гулким эхом, будно он покидал не школу, а какую-то огромную, спящую, и слегка враждебную гробницу.
***
Субботнее утро в доме Ли пахло иначе. Не спешкой, не подгоревшим тостером и не ароматом кофе навынос. Оно пахло карамелизированным беконом, воздушными, чуть подгоревшими по краям блинчиками и свежесваренным капучино, который мистер Ли умел делать с маленькой пенкой-сердечком. Солнце, наконец прорвавшее свинцовую броню туч, заливало кухню густым, тёплым, мёдовым светом, в котором танцевали пылинки. Хисын сидел за столом, чувствуя, как лучи греют ему затылок, и медленно, с наслаждением, вгрызался в хрустящий бекон. Это был редкий, почти церемониальный момент покоя. — Так сегодня решающая игра у Чонсона, – спросил отец, отодвигая газету. Он сидел в своей привычной позе – откинувшись на спинку стула, одна нога закинута на колено другой. На нём были домашние штаны и футболка с полустёршимся логотипом какого-то давнего марафона. — Угу, – кивнул Хисын, прожевывая. — С «Линкольном». Если выиграют, закрывают сезон на первом месте в лиге. — Сильные соперники? — Сильные. Но Джей уверен в команде. Он всегда уверен. Мистер Ли хмыкнул, одобрительно. Он всегда относился к Джею с уважением, видя в нём ту самую «внутреннюю сталь», которой, как он иногда с лёгкой грустью замечал, не хватало его младшему сыну. — Ну, тогда мы с мамой обязательно заедем. Поддержать. Во сколько говоришь, в два? — В час. Но я могу задержаться в школе. Дела, – слова «мероприятие читательского клуба» застряли в горле. Они звучали бы слишком нелепо, слишком чуждо для этого солнечного утра. — Понимаю. Ну, мы придём к половине первого. Захватить тебе кока-колу? – у отца в глазах мелькнула хитрая искорка. Он знал слабость сына. — Да, пожалуйста. Я буду очень благодарен. — Договорились. Машина отца, старенький, но ухоженный седан, мягко катила по почти пустым субботним улицам. Солнце отражалось в лужах, оставшихся после ливня, слепя глаза. Воздух был промыт до хрустальной прозрачности, пахло мокрым асфальтом и влажной землёй из палисадников. Отец включил радио, тихонько наигрывал джаз, и они ехали молча, но это молчание было комфортным, наполненным. Парковка у школы была пустынной. Лишь пара машин – должно быть, охрана да кто-то из уборщиков. Огромное здание школы в солнечном свете выглядело непривычно мирным, почти спящим. Хисын вышел из машины, махнул отцу, и тот, помахав в ответ, медленно развернулся и уехал. В холле царила гробовая тишина, нарушаемая лишь гулом холодильников в столовой где-то вдали. И в этой тишине, у стены, возле статуи хаски, кучкой стояли три первогодки: две девочки и мальчишка. Они выглядели потерянными и несчастными, как выброшенные на улицу котята. Увидев Хисына, они устремили на него взгляды, полные немой надежды, ведь он, взрослый и уверенный, – с виду, – знает, что тут да куда. — Вы… на квиз, – тихо спросила одна из девочек, с косичками. Хисын кивнул, не останавливаясь: — Идите в библиотеку. Он прошёл мимо них, чувствуя растерянные взгляды у себя в спине. В библиотеке пахло всё так же – пылью, стариной и тишиной. Но сегодня тишина была другого качества. Она была ожидающей. Солнечные лучи, падая под углом через высокие окна, выхватывали из полумрака целые столбы, в которых кружилась библиотечная пыль, превращаясь в золотую взвесь. Его приготовленный вчера зал выглядел жалко и искусственно. Кривые плакаты, столы, составленные в слишком правильный полукруг, синяя папка, одиноко лежащая на центральном месте. Он подошёл, открыл папку. Внутри был подробный сценарий, расписанный почерком Чонвона – быстрым, угловатым, с кучей стрелочек и пометок на полях. «11:00 – начало. Приветствие. Объяснение правил. 11:10 – первый раунд, вопросы по научной фантастике…» Ли взглянул на часы. Без десяяти одиннадцать. Он успеет проверить всё. Проверка заняла больше времени, чем он думал. Колонка капризничала, один из проводов оказался нерабочим, пришлось искать запасной в подсобке. Когда он вернулся, в зале уже сидели не только трое первогодок, но и ещё несколько человек – видимо, те самые энтузиасты читательского клуба, а может, просто те, кому некуда было пойти в субботу. Они перешёптывались, поглядывая на него с любопытством. Ровно в одиннадцать Хисын, чувствуя, как его ладони становятся влажными, а горло пересыхает, подошёл к центральному столу. Он откашлялся. Шёпот стих. — Эм… Добрый день. Добро пожаловать на квиз читательского клуба, – его голос прозвучал глухо, неуверенно. Он снова откашлялся, заставил себя говорить громче. — Меня зовут Ли Хисын. Я буду сегодня ведущим. Правила простые… Он зачитал правила, а потом начался первый раунд. Вопросы были, на удивление, сложными и каверзными. «В каком произведении Рэя Брэдбери главный герой работает укладчиком асфальта?» «Как звали корабль в «Солярисе» Станислава Лема?» Первогодки сидели с пустыми глазами. Но нашлась одна пара – парень в очках и девушка с фиолетовыми прядями в волосах, – которые отвечали быстро, чётко, иногда даже спорили между собой. Хисын, погружаясь в ритм, начал чувствовать себя чуть увереннее. Он зачитывал вопросы, сверялся с ответами, объявлял результаты. Всё шло по плану. Потом часы показывали 13:12. Хисын украдкой взглянул на них, и в груди что-то ёкнуло, оборвалось. В это время он должен был уже сидеть на трибунах. Должен был слышать рёв толпы, видеть, как Джей выходит на питчерскую горку, чувствовать холод алюминиевого сиденья под собой и тёплую банку колы в руке. Вместо этого он стоял здесь, в пыльной тишине библиотеки, и спрашивал: «Назовите автора цикла «Хроники Амбера». И тут подняла руку одна из девочек-первогодок, та самая, с косичками. — Извините, а можно уточнить вопрос? Амбера – это который про принцев Хаоса, или там есть ещё какие-то циклы? Потому что я читала, что… Она говорила. Долго. Подробно. Ссылалась на какие-то фан-сайты, путалась в хронологии. Хисын стоял и слушал, чувствуя, как время не просто идёт, а убегает струйками песка сквозь пальцы. Каждая секунда была пощечиной. Он видел перед собой не её взволнованное лицо, а поле: зеленый газон, белые линии, фигуры игроков в далёкой перспективе. Слышал не её голос, а первый, размашистый бросок питчера «Линкольна», свист мяча, приглушённый возглас зрителей. — Спасибо, – перебил он её, и его голос прозвучал резче, чем он планировал. — Вопрос снят. Следующий… Но задержка уже случилась. Мероприятие, которое должно было длиться час, растянулось. Участники задавали уточняющие вопросы, спорили между собой, один парень полез в телефон, чтобы что-то проверить, и это вызвало дискуссию о честности. Хисын, пытаясь сохранить контроль, чувствовал, как внутри него закипает что-то тёмное и горячее. Беспомощность. Ярость. На себя, на Чонвона, на эту дурацкую синюю папку, на эту девочку с её дебильными заумными вопросами. Когда часы наконец показали без двадцати два, и последний, самый сложный вопрос был задан, а призы, дурацкие брелоки в форме книг, розданы, Хисын не выдержал. Он не дождался официального конца по сценарию. — Спасибо всем за участие! Мероприятие окончено, – выпалил он, почти крикнул. В зале воцарилось удивлённое молчание. Участники переглянулись, медленно начали собираться. Хисын уже не смотрел на них. Он схватил синюю папку, сунул её в первую попавшуюся коробку, выключил колонку, оборвав на полуслове тихую фоновую музыку, и почти побежал к выходу. Его шаги гулко отдавались в пустом зале. Он вылетел в коридор и ринулся к лестнице, ведущей на второй этаж, где в дальнем крыле находилась радиокомната. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось. Он влетел в знакомый, увешанный афишами и плакатами коридор, ведущий к радиоклубу. Из-за тяжёлой двери доносились приглушённые, но энергичные звуки. Он толкнул дверь. Контраст был оглушительным. После библиотечной тишины здесь царил контролируемый хаос. Комната была небольшая, заставленная аппаратурой, стол был завален бумагами, пустыми банками из-под энергетиков. В центре, перед микрофоном на гибкой стойке, сидел Ян Чонвон. На голове у него были огромные наушники, одна чашка слегка съехала на затылок. Его лицо было раскрасневшимся от напряжения, глаза горели. Рядом, за пультом, тихий и сосредоточенный, сидел Сонхун, тоже в наушниках, его пальцы плавно двигали регуляторы. Но Хисын почти не заметил Сонхуна. Его взгляд прилип к большому монитору, на который транслировалась прямая картинка с бейсбольного поля. Игра шла полным ходом: счёт 4:2 в пользу школы Хейла. На экране был крупный план Джея с битой. Его поза была сосредоточенной, лицо под козырьком кепки – каменной маской. На заднем плане гудела трибуна. Чонвон, не оборачиваясь, махнул ему рукой, указывая на свободный стул рядом. Хисын молча подошёл, рухнул на него, не сводя глаз с экрана. — …и Пак Чонсон выходит на удар при двух аутфилдерах и одном игроке на второй базе! Напряжение зашкаливает! – голос Чонвона в наушниках, который Хисын слышал и вживую, и с небольшой задержкой из монитора, был хрипловатым, но невероятно энергичным. — Питчер «Линкольна» выглядит подавленным, он только что пропустил хоум-ран от нашего новичка, и теперь ему предстоит иметь дело с нашим капитаном! Ну-ка, Сонхун, нам нужна статистика. Сонхун, не отрываясь от пульта, тихо, но чётко произнёс в свой микрофон: — В текущей игре у Пак Чонсона два из трёх удачных удара, один дабл. Против этого питчера в сезоне – три хита, один страйк-аут. — Слышите? Слышите, народ? Капитан знает слабые места, – Чонвон почти завопил. — И… питчер замахивается! Бросок! Фастбол по центру! На экране Джей резко, но с кажущейся невесомой легкостью развернулся. Раздался тот самый, знакомый, сочный звук — КРА-АК! — удар биты по мячу. Чёткий, чистый, безжалостный. — И, ПОГНАЛИ! – заорал Чонвон, вскакивая со стула. — МЯЧ УХОДИТ В ГЛУБОКИЙ ЦЕНТР-ФИЛД! ИГРОК «ЛИНКОЛЬНА» БЕЖИТ, НО ЭТО БЕСПОЛЕЗНО! ЭТО ДАБЛ, ВОЗМОЖНО, ТРИПЛ! БЕГУН С ВТОРОЙ БАЗЫ ЛЕТИТ ДОМОЙ! СЧЁТ СТАНОВИТСЯ 5:2! Хисын, сам не ожидая от себя, выдохнул: «Да!» – тихо, но с такой силой, что Чонвон услышал и обернулся, сияя: — ВОТ ТАК, РЕБЯТА! ВОТ ТАК ИГРАЕТ НАША КОМАНДА! – Чонвон упал обратно на стул, тяжело дыша. Он скинул наушники на шею, схватил банку с водой, сделал большой глоток. Только тут он, кажется, полностью осознал присутствие Хисына. — Ли, ты пришёл! Как квиз? Всё прошло хорошо? Хисын хотел сказать что-то колкое. Обидное. О том, как он опоздал, о том, как эта дурацкая девочка тянула время. Но слова застряли. Он смотрел на экран, где Джей стоял на второй базе, отряхивая перчатки, его лицо было спокойным, но в уголке рта играла та самая, редкая улыбка победы. — Прошло, — коротко бросил он. — Отлично! Спасибо ещё раз, ты, – но Чонвон не закончил. На экране снова стало что-то происходить. Он натянул наушники. — Опа, а у «Линкольна» смена питчера. Они, что, уже сдались? И где тогда белый флаг? Шучу, шучу. Игра подходила к своему завершению. Команда Джея доминировала. Каждый следующий иннинг был всё более предсказуемой победной поступью. Чонвон комментировал с неослабевающим азартом. Он шутил, вступал в короткие, полусерьёзные споры с Сонхуном о тактике. И Хисын невольно втянулся. Сидя в этой душной комнате, пахнущей электроникой и потом, он ловил каждый момент. — Смотри, – вдруг сказал он, когда на экране кэтчер их команды поймал мяч в прыжке. — Ловит чисто. А в прошлой игре у него были проблемы с высокими мячами. Видимо, натренировался наконец. Чонвон тут же подхватил, повторив его слова в микрофон, добавив: «Как говорит мой эксперт в студии, явный прогресс!» Потом, когда питчер «Линкольна» сделал явно нервный, неточный бросок, Хисын, не сдержавшись, фыркнул: — Дрогнула рука. Видно же, он устал. — ДРОГНУЛА РУКА! – моментально проорал Чонвон. — ПИТЧЕР «ЛИНКОЛЬНА» ПОКАЗЫВАЕТ БЕЛЫЙ ФЛАГ СВОИМ ЖЕСТОМ! ЭКСПЕРТЫ В СТУДИИ КОНСТАТИРУЮТ – УСТАЛОСТЬ! Финальный иннинг. «Линкольн» не смог отыграться. Последний аут был взят чистым, почти изящным броском с третьей базы на первую. На экране трибуны взревели. Игроки команды “Хасок” высыпали на поле, столпились вокруг своего капитана. Лица, снятые крупным планом, были искажены от восторга, у некоторых на глазах блестели слёзы. А в радиокомнате Ян Чонвон снял наушники и откинулся на спинку стула. Он был мокрый от пота, волосы прилипли ко лбу, дыхание сбившееся. Но его глаза… В его глазах взрывались фейерверки. Настоящие, немые, сияющие взрывы чистого, ничем не разбавленного счастья и триумфа. Он смотрел на экран, на ликующие лица, и сам светился изнутри, как будто это была и его победа тоже. Он выдохнул одно слово, тихо, но так, что его было слышно сквозь затихающий гул с монитора: — Класс, – он повернулся к Хисыну, и улыбка на его лице была такой широкой, что, казалось, вот-вот его щёки лопнут. — Мы выиграли, Ли. Выиграли. Чёрт возьми, мы чемпионы. Хисын кивнул. Он смотрел на экран, где Джей, поднятый на плечи товарищей, наконец позволил себе улыбку – не ту, сдержанную, а настоящую, широкую, освещающую всё его лицо. Он смотрел и чувствовал странную смесь. Облегчение, что игра закончилась победой. Глухую, тлеющую злость на себя и на обстоятельства, из-за которых он пропустил это. И что-то ещё… Почти что зависть этому сиянию в глазах Чонвона. К этой способности гореть так ярко из-за чужой, в общем-то, победы. — Да, – просто сказал он. — Выиграли. Светящаяся строка на пульте погасла – «В ЭФИРЕ». Сонхун плавным движением вывел фейдер на ноль, и комната внезапно обрушилась в оглушительную, звонкую тишину, которую тут же заполнил только тяжелый, прерывистый выдох Чонвона. Он сорвал наушники с головы, и они с глухим стуком упали на стол, задев пустую банку. Гул с поля, доносившийся через открытое окно, теперь ворвался внутрь полноводной, ликующей рекой – свист, крики, смех, бессвязные вопли восторга. — Всё, – прошептал Чонвон, но его глаза по-прежнему были прикованы к монитору, где игроки в сине-белой форме уже неистовствовали, подбрасывая друг друга в воздух. — Всё, конец. Это «всё» прозвучало не как конец эфира. Оно звучало как конец чего-то огромного, долгого, напряжённого. Как финальный аккорд симфонии. Сонхун молча начал отключать аппаратуру, его движения были такими же точными и бесшумными, как всегда. Чонвон же сидел, будто парализованный, глядя на застывшее изображение победы. Хисын первым нарушил этот ступор. Он вскочил со стула. Стремительность его движения была неожиданной даже для него самого. Всё внутри него – и досада за пропущенную игру, и странное возбуждение от финальных минут в радиокомнате, и просто животный инстинкт быть там, где сейчас бьется сердце этого дня, – требовало действия. — Пошли, – сказал он, и это не было предложением. Это был приказ, вырвавшийся наружу. Чонвон будто очнулся от удара током. Он метнул взгляд на Хисына, потом снова на экран, и что-то щёлкнуло. Взрывная энергия, казалось, покинувшая его на секунду, вернулась с удвоенной силой. — Да! — выкрикнул он, с такой силой отталкиваясь от стола, что его стул отъехал и ударился о стену. — Пошли. Сонхун, ты- — Позже подойду, – тихо бросил Сонхун, даже не оборачиваясь, занятый кабелями. Его спокойствие было полярной противоположностью их бурлению. Они вылетели из радиокомнаты, не закрывая дверь. Их шаги по пустому коридору второго этажа грохотали, как пулемётная очередь, эхо разносилось под сводами. Они сбежали по лестнице, не касаясь перил, пронеслись мимо главного входа и ринулись через боковую дверь, ведущую прямо к заднему двору и дальше – к спортивному комплексу. Воздух снаружи ударил в лицо. Он был уже не утренним, а плотным, тёплым, напоённым запахами скошенной травы, горячего асфальта и – теперь – чистого, безудержного людского ликования. Звук, который раньше был гулом, теперь обрёл форму, структуру. Они могли разобрать отдельные голоса, визг, ритмичные скандирования «Хаски! Хаски! Хаски!». Этот звук нарастал с каждым их шагом, приближаясь, обволакивая. Они выбежали на аллею, ведущую прямо к стадиону. Ворота были уже открыты настежь, и сквозь них хлынул поток людей – счастливых, раскрасневшихся, с синими и алыми лентами в волосах, с размалёванными лицами в цвета школы. Хисын и Чонвон протиснулись против течения, как лососи, плывущие на нерест. И вот они оказались у самого края поля. Картина, открывшаяся перед ними, заставила на мгновение замереть. Трибуны, ещё пять минут назад бывшие единым, напряжённым организмом, теперь клокотали бесформенной, радостной массой. Но центр вселенной сместился. Он был здесь, на изумрудно-зелёном газоне. Игроки команды «Линкольна», понуро пожимали руки и быстро удалялись к своим скамейкам, стараясь не смотреть по сторонам. А на их месте бушевал сине-белый ураган. Хисын искал глазами одну фигуру. И нашёл её почти сразу. Джей стоял чуть в стороне от самой плотной кучи тел, окружённый, но не затопленный. Кто-то хлопал его по спине, кто-то кричал что-то прямо в ухо, но он, казалось, существовал в своём собственном, слегка замедленном временном потоке. Он снял кепку, провел рукой по взмокшим от пота тёмным волосам. Его лицо… Оно было тем же – скулы, прямой нос, твёрдая линия подбородка. Но что-то в нём изменилось на атомном уровне. Непоколебимая, привычная ровность была всё ещё там, фундаментом. Но поверх неё лежал слой чего-то другого. Не просто улыбки. Это была тихая, глубокая, до жути серьёзная гордость. Она светилась изнутри, делая его кожу будто более тёплой, а глаза — более живыми. Он обернулся, что-то сказал своему тренеру и команде, и в этот миг его взгляд, скользя по толпе у поля, наткнулся на них. На Чонвона и Хисына, стоящих у самого края трибун. Что-то дрогнуло в его лице. Серьёзность на миг растворилась, уступив место чистой, нефильтрованной радости узнавания. Он отмахнулся от очередного объятия и зашагал к ним. Не пошёл. Именно зашагал – широко, быстро, целенаправленно, рассекая пространство своей прямой, победившей спиной. Толпа за его спиной взревела ещё громче, кто-то выкрикнул его имя. Хисын видел, как Чонвон замер рядом с ним, буквально впитав в себя этот момент. Его собственное дыхание участилось. И вот Джей перед ними. От него пахло горячей кожей, травой, грязью и потом – запахом до жути тяжёлой работы. Его глаза блестели. — Вы видели? – спросил он, и его голос был хриплым от напряжения, но в нём звенела та самая, редкая нота – почти мальчишеское торжество. — Видел! – выпалил Чонвон, и его слово прозвучало как выстрел. — Я же комментировал каждый твой шаг! Тот дабл в шестом иннинге… это было… это было искусство! Джей смотрел на него. Смотрел прямо, не отрываясь. И в этот миг что-то случилось. Всё замедлилось. Шум стадиона отступил, стал похож на гул океана за стеклом. Джей сделал шаг вперёд. И обнял Чонвона. Это было не похлопывание по спине, не формальный жест «спасибо, что пришёл». Это было настоящее, сильное, полное объятие. Руки Джея сомкнулись на спине Чонвона, одна ладонь легла чуть ниже лопаток. Чонвон, на секунду застыв в удивлении, тут же ответил тем же – вцепился в мокрую от пота спину Джея, в ткань его майки, прижался щекой к его плечу. Они стояли так, замершие, в самом эпицентре всеобщего безумия, создавая свой собственный, маленький, невероятно плотный островок. Джей чуть склонил голову, его губы почти коснулись рыжих вихров Чонвона у виска. Чонвон зажмурился. Длилось это, наверное, всего три секунды. Но для Хисына, который наблюдал, затаив дыхание, оно растянулось на целую вечность. Он видел каждую деталь: как напряглись мышцы на шее Джея, как пальцы Чонвона впились в ткань, как оба их тела на мгновение полностью расслабились в этой точке соприкосновения. Потом они одновременно отлипли друг от друга. Резко. Как будто их отбросило невидимой силой. Чонвон отшатнулся, сделав полшага назад, его лицо было алым, глаза огромными и растерянными. Джей тоже отступил, его собственное дыхание сбилось. Взгляды их встретились, скользнули, и в них промелькнуло что-то острое, живое, совершенно неуместное в этой ситуации всеобщего праздника – чистая, животная неловкость. Стыд? Смущение? Осознание того, что граница, годами существовавшая незримо, только что была грубо, хотя и непреднамеренно, нарушена. Чонвон отвернулся первым, прошелся рукой по лицу, смахнул несуществующую прядь волос. Джей перевёл взгляд на Хисына, и в его глазах всё ещё читалась эта странная взвесь – остатки эйфории и свежий, колючий дискомфорт. Он быстро, почти машинально, шагнул к Хисыну и обнял его. Это объятие было другим. Крепким, дружеским, предсказуемым. Похлопывание по спине. Запах пота, травы, победы. Твёрдые мышцы плеча под майкой. — Ты где пропадал, –спросил Джей у него над ухом, и голос его снова стал почти обычным, только чуть сдавленным. — Длинная история, – буркнул Хисын в ответ. — Позже. Нормальность, хоть и натянутая, начала возвращаться. Чонвон, собравшись, выдавил улыбку. — Ты сегодня был невероятен, Пак. Капита, – слова звучали искренне, но голос дрожал. — Команда была невероятна, – поправил Джей, глядя куда-то поверх его головы, на трибуны. — А твой эфир… я пару фраз услышал, когда бежал. Неплохо. «Неплохо» от Джея было равноценно восторженной овации от любого другого. Чонвон вспыхнул снова, но на этот раз от удовольствия. — Старался. Для чемпионов – только лучший эфир. Джея окликнули с поля. Тренер махал рукой, указывая на начинающуюся церемонию награждения. — Мне пора, – сказал он, и в его тоне снова появилась капитанская собранность. Пак метнул быстрый, сложный взгляд на Чонвона, потом на Хисына. — Жду вас у себя дома в восемь. — Ники уже, наверное, твой холодильник к бассейну тащит, — хмыкнул Хисын. — С ним разберёшься, – парировал Джей, уже отворачиваясь. Он сделал несколько шагов назад к полю, потом обернулся ещё раз. — Приходите оба. Это приказ капитана. И он ушёл, растворившись в сине-белой толпе своих товарищей, снова став их неотъемлемой частью, центром их вселенной. Хисын и Чонвон остались стоять у трибун. Шум вокруг них снова обрёл чёткость, ворвался в образовавшуюся между ними пустоту. Хисын посмотрел на Чонвона. Тот стоял, скрестив руки на груди, будто защищаясь, и смотрел вслед удаляющейся фигуре Джея. Его взгляд был нечитаемым. В нём не было уже ни эйфории от победы, ни растерянности от объятия. Была какая-то глубокая, сосредоточенная тишина. Он смотрел так, словно пытался запечатлеть каждую деталь, каждый луч солнца, падающий на синюю майку номер 7, каждый жест, каждый поворот головы. Хисын стоял рядом, чувствуя, как тепло уходящего дня касается его кожи, как запах травы и победы медленно вытесняет из памяти запах библиотечной пыли и липкого скотча. Он смотрел на спину Джея, на спину Чонвона, и думал о том, что самые важные вещи всегда происходят в тишине между словами, в пространстве между телами, в трёх секундах, которые длятся целую вечность.***
Дом Пака в субботу вечером не стоял – он пульсировал. Ритм задавали не стены, а тяжёлый, сдобренный мощными басами бит, вырывавшийся из открытых панорамных окон на террасу и растворявшийся в тёплом ночном воздухе. Каждый оконный проём светился жёлтым, электрическим светом, выхватывая из темноты сада клочки зелени, сияющую гладь бассейна и мелькающие силуэты гостей. Парковка перед домом и подъездная аллея были усеяны машинами, словно парковка Волмарта в выходной день. В воздухе пахло жареным мясом с гриля, сладкой газировкой, дорогими духами и молодостью, не знающей границ. Хисын стоял позади всех, в огромной гостиной, прислонившись к косяку двери в столовую. Пространство перед ним было морем – колышущимся, шумным, разноцветным. Тела, сгрудившиеся в центре, образовывали живой, дышащий остров. И в самом его эпицентре, словно магнитная аномалия, находился Джей. Он не сидел на троне, но это был его тронный зал. Его окружала команда – парни в одинаковых футболках с номером школы, их лица, недавно раскрасневшиеся от игры, теперь были красными от выпитого. Рядом крутились одноклассницы, кучка популярных ребят из других спортивных команд. Все они обращались к нему, смеялись над его шутками, хлопали по плечу. Джей принимал это всё с той же, слегка смягчённой капитанской уверенностью. Он кивал, улыбался той своей, редкой улыбкой, которая сегодня, казалось, закрепилась на его лице. В его руке была пластиковый стакан, из которого он лишь изредка отпивал. Музыка была громкой. Настолько, что слова тонули в ней, превращаясь в общий, весёлый гул. Но сквозь басы и вокал пробивалось скандирование, начавшееся где-то в толпе игроков: «Пак! Пак! Пак!», которое затем плавно перетекло в «Хейл! Ха-ейл! Ха-ейл!». Ритмичное, мощное, пьяное от восторга. Хисын смотрел на это и чувствовал странное, двойственное чувство. Глубокую, немую радость за друга. И одновременно – острую, физическую потребность оставаться здесь, на периферии, в тени. Быть наблюдателем, а не участником. Его собственная одежда – тёмные джинсы и простая чёрная футболка – была камуфляжем в этом ярком водовороте. Его взгляд, блуждающий по толпе, зацепился за вспышку цвета. Ярко-рыжая макушка, мелькавшая в самом сердце сгустка людей вокруг Джея. Чонвон. Он был там, где и должен был быть – в эпицентре энергии, шума, победы. Хисын увидел, как он что-то кричит Джею на ухо, жестикулируя, его лицо сияло тем же немеркнущим восторгом, что и в радиокомнате. Хисын невольно улыбнулся уголком губ. Чонвон был создан для таких моментов – чтобы поглощать энергию толпы и излучать её обратно, усиленной в десятки, а то и в сотни раз. И толпа поддерживала. Стадный инстинкт, не иначе. Но в хорошем ключе. И эта мысль, как щелчок выключателя, мгновенно переключила его мозг. Стадный инстинкт. Где-то здесь должен был быть ещё один экземпляр, руководствующийся им в гипертрофированной форме. Где Ники? Хисын оторвался от косяка и окинул гостиную быстрым, сканирующим взглядом. Высокий японец с взъерошенными чёрными волосами и склонностью к разрушению должен был выделяться. Но его нигде не было. Ни у импровизированного бара на кухонном острове, заставленного банками и бутылками. Ни в танцующей у стены кучке. Ни среди тех, кто, обжигаясь, уплетал бургеры прямо с гриля на террасе. Холодная, знакомая тяжесть опустилась в желудок Хисына. Он сунул руку в карман джинсов в тщетной надежде нащупать прямоугольник телефона. Пусто. Он похлопал по другим карманам. Ничего. Проклятие. Он оставил его в машине отца и теперь был отрезан от мира, а где-то в этом большом, трёхэтажном доме, полном возбуждённых и, вероятно, уже не совсем трезвых людей, бродил Нишимура Рики с его гениальными идеями. «Холодильник. Бассейн. Второй этаж. Пожарная тревога. Аквариум с акулами… А он разве есть у Паков?», — катал по списку его паникующий мозг. Он выругался про себя, тихо, но с такой интонацией, что стоявшая рядом девушка испуганно отвела глаза. Он начал двигаться. Не спеша, чтобы не привлекать внимания, но целенаправленно. Он обыскал столовую – только парочки в углу. Заглянул в кабинет отца Джея – полумрак, кто-то уже мирно посапывал на кожаном диване. Прошёл по длинному коридору, заглядывая в открытые двери гостевых спален – везде были люди, но не Ники. Поиски привели его к лестнице на второй этаж. Он уже собирался подняться, когда с него, торопясь и смеясь, сбежали двое. Первый – незнакомый парень. Стройный, в тёмном свитере, несмотря на жару в доме. Его лицо промелькнуло в тени лестничной клетки лишь на мгновение – бледное, с аккуратными чертами, взгляд, скользнувший по Хисыну, был быстрым и каким-то… оценивающим. Он прошёл, не сказав ни слова. Второго Хисын узнал. Коди Блейк – приятель Ники, которого тот уже успел притащить в их компанию на одной из прошлых вечеринок. Высокий, долговязый, с вечно удивлённым выражением лица. — Коди! — Хисын почти набросился на него, хватая за рукав. — Ники. Где? Коди, слегка ошалев от резкости, моргнул: — А… Нишимура? Он… вроде на заднем дворе, у бассейна. С какой-то девчонкой. Облегчение, сладкое и мгновенное, нахлынуло на Хисына. Он уже собирался выдохнуть и, возможно, даже улыбнуться. Но в ту же секунду в его сознании, как удар гонга, прозвучали его собственные слова, сказанные утром: «…чтобы Ники, в приступе вдохновения, не решил проверить, поместится ли твой холодильник в бассейн». Холодный ужас сменил облегчение. Он отпустил рукав Блейка. — Спасибо, – бросил Ли уже на бегу и ринулся вниз по лестнице, снова в гущу толпы. Хисын расталкивал плечами смеющиеся группы, извинялся, не оборачиваясь, лавировал между телами. Он вынырнул из гостиной на террасу. Ночь была тёплой, звёздной. Воздух здесь отдавал хлоркой, водой и тем же грилем. Бассейн сиял под встроенной подсветкой, превращая воду в жидкий сапфир. Вокруг него на шезлонгах и прямо на каменных плитах расположились люди. И там, у дальнего края, под высокой пальмой в горшке, сидел Ники. Рядом с ним действительно была девушка – миниатюрная блондинка, которая что-то говорила, а он кивал с преувеличенно серьёзным видом. В его руках были два стакана. Он не пытался засунуть в бассейн ни холодильник, ни даже садовый зонт. Он просто сидел. Хисын остановился, переводя дух. Всё внутри него, сжавшееся в тугой комок тревоги, начало медленно, болезненно расслабляться. Он сделал шаг в их сторону, намереваясь подойти и всё-таки прочитать небольшую лекцию о личной безопасности и уважении к чужому имуществу. Но в этот момент из открытых дверей гостиной, усиленный где-то изнутри, прозвучал голос. — ХИСЫН! ЭЙ, ЛИ! Это был голос Джея. Не крик, но властный, перекрывающий музыку зов. Голос капитана, который привык, что его слушают. Ли посмотрел на безмятежно сидящего Ники, потом обернулся к яркому пятну – к двери. Джей звал его к ним. В эпицентр, в сердце этого вечера. Решение созрело мгновенно. Ники был в безопасности. Он был тих, занят девушкой и, судя по всему, не планировал подвигов. Оставлять его здесь было наименьшим из зол. Хисын развернулся и пошёл обратно. Гул в гостиной, когда он в неё вернулся, казался ещё громче, ещё плотнее. Он протиснулся сквозь толпу к тому месту, где стоял Джей. Круг вокруг него немного расступился, образовав некое подобие сцены. Справа от Джея, плечом к плечу с ним, стоял Чонвон. И что-то изменилось. Та неловкость, тот электрический разряд, что витал между ними у поля, испарился. Или был наглухо задавлен общей эйфорией. Чонвон снова был просто Чонвоном – сияющим, громким, полностью поглощённым моментом. Он что-то говорил Джею на ухо, и тот слегка наклонил голову, чтобы услышать, и улыбка на его лице стала шире. Увидев Хисына, Джей протянул руку. Не для рукопожатия, а просто – жест «подойди сюда». Хисын подчинился, встал рядом, почувствовав, как толпа смыкается за его спиной. — Я не мог начать без главного любителя пыли и литературы, – сказал Джей, и в его глазах мелькнула искорка той самой, понимающей иронии. Он знал про квиз. Возможно, Чонвон уже проболтался. Но сейчас это не имело значения. Джей поднял свой стакан. Кто-то из команды тут же сунул в руки Хисыну и Чонвону по такому же, наполненному янтарной жидкостью. — Народ! – голос Джея набрал силу, перекрывая музыку, которую кто-то убавил. — Сегодня был день. Наш день. Мы сделали это. Мы – чемпионы, – рёв одобрения прокатился по комнате. Чонвон выкрикнул что-то неразборчивое и ликующее. — Но победа – она не только на поле. Она здесь. Среди нас с вами, – Джей обвёл взглядом комнату, и его взгляд на мгновение задержался на Чонвоне, потом на Хисыне. — Так что давайте выпьем. За команду. За школу. За то, чтобы таких дней было больше. Он поднял стакан выше. Все вокруг последовали его примеру. Хисын поднёс свой к губам. Запах ударил в нос – сладковатый, фруктовый, но с едким, химическим шлейфом. Это был не сок. Определённо. Он сделал крошечный, символический глоток. Жидкость обожгла горло, оставив после себя вкус дешёвого пунша с явным алкогольным послевкусием. В этот момент Чонвон, не в силах сдержать эмоций, снова обнял Джея. На этот раз это было стремительно, громко, по-дружески. Он прижался к нему боком, тряся его за плечо, и начал скандировать, подхваченное десятками голосов: «Ха-ски! Ха-ски! Ха-ски!» Джей не отстранился. Он позволил этому быть, его рука с кружкой обняла Чонвона за плечи в ответ – коротко, крепко. Их лица были рядом, оба сияли в свете люстры. И в этот миг, наблюдая за ними, Хисын поймал себя на мысли, что стоит не просто на вечеринке. Он стоит на краю чего-то, что уже сдвинулось с мёртвой точки, что набирает скорость, и остановить это уже невозможно. А он, как всегда, просто наблюдает, с пластиковым стаканом невкусного пунша в руке, с облегчением, что Ники не утопил холодильник, и с тёплой, но отстранённой радостью за друга, который сейчас, в этот самый момент, возможно, даже не понимает, что его личная игра только начинается, и правила в ней будут куда сложнее, чем в бейсболе.***
Уходить с вечеринки Пака Хисын и Ники не решились. Это слово подразумевало некую волю, вертикальное положение и контроль над конечностями. Ни того, ни другого, ни третьего у них уже не было. Они уползли. Вытекли, как лужа, под низкую калитку в заднем заборе, ведущую не на парадный подъезд с его светом и машинами, а в чёрный, пахнущий мокрой землёй переулок. Толчком послужил экзистенциальный кризис Ники по поводу «тщетности бытия», выраженный в длинной, путаной тираде о том, что даже в выигранной игре «Code Violet» нет настоящей победы, а Хисын внезапно вспомнил, что его кровать – это, возможно, величайшее изобретение человечества, и ему необходимо немедленно с ней воссоединиться. Тишина, в которую они ввалились, оглушила. Она была не просто отсутствием музыки – это была плотная, густая, почти вязкая материя, обволакивающая со всех сторон. После какофонии басов, криков и смеха она звенела в ушах собственным, высокочастотным, неумолкающим писком, будто кто-то вставил в мозг зарядное устройство. Воздух был прохладным, пахло ночной сыростью, влажным асфальтом и далёким дымом от чьего-то камина. Они замерли, сплетясь в нелепый трёхногий тандем, позволяя миру перестать вращаться. — Тихо, – прошептал Ники, и его шёпот прозвучал как выстрел в соборной тишине. — Это потому что ты оглох, – хрипло констатировал Хисын, чувствуя, как тротуар под ногами мягко волнуется, как палуба корабля. — От той химической бомбы, что ты называл пуншем. — Это была не бомба, а… эликсир победы! – Ники попытался выпрямиться, пошатнулся и снова уцепился за плечо Хисына. — Джей сказал! За победу! А мы… мы победили? — Они победили. Мы просто там были. — Быть – это уже полдела, – с пафосом провозгласил Ники и сделал шаг вперёд. Его нога нашла не тротуар, а бордюр. Он споткнулся, потянув за собой Хисына, и они оба, сплетясь, рухнули в мягкие, влажные заросли какого-то куста под чьим-то забором. Раздался треск веток и сдавленное «уфф» от двоих. Так началось их великое путешествие домой. Оно не было прогулкой. Это было медленное, методичное, с частыми остановками перемещение двух тел, связанных взаимным притяжением и общим неумением координировать ноги. Тишина жилого квартала раз за разом рвалась. Сначала взрывом смеха, когда они, выбравшись из куста, обнаружили, что Ники умудрился зацепить за ветку и теперь тащит за собой полуоторванную ветку самшита, как трофей. — Ты… ты как ёлка новогодняя, – выдавил сквозь смех Хисын, пытаясь отцепить колючие ветки от нишимурского свитшота. — Я не ёлка, я… лесной дух! – заорал Ники и попытался вскинуть руки, запутавшись ещё больше. Потом Ники, споткнувшись о собственную ногу, начал длинную, бессвязную историю о том, как в седьмом классе он пытался научить соседскую собаку играть в покер. — И она, понимаешь, смотрела на карты так… так по-умному! Но всё время срывала ставки лапой! Прямо так – шлёп, – он хлопнул ладонью по мокрому асфальту, едва не падая лицом вниз. Хисын, удерживая его, хохотал до слёз, чувствуя, как смех выходит из него пузырями, болезненно давя на рёбра. На следующем углу Ники решил, что тень от фонаря – это глубокая яма, и отказался её пересекать. Хисыну пришлось почти тащить его за собой, что привело к новому падению, на этот раз в палисадник, где они примяли несколько кустов и собрали на себя ползающих по земле букашек. К моменту, когда показались знакомые очертания их улицы, они походили на пару выживших после кораблекрушения. Их одежда, некогда относительно чистая, была испачкана землёй, украшена листьями, хвоей и каким-то странным розовым лепестком, прилипшим к щеке Хисына. Джинсы Ники на коленке промокли и порвались, из-под разрыва торчало белое колено. — Д-дом, – выдохнул Хисын, увидев вдалеке уютный, тёмный силуэт своего дома и чуть более хаотичный, но такой же родной дом Нишимур напротив. Волна такой невыразимой благодарности ко духовному, что они жили так близко, накатила на него. — О, боже… спасибо… вот прямо сейчас… если бы пришлось идти ещё… я бы умер. — Я бы тебя нёс, — великодушно заявил Ники, пошатываясь. — На спине. Как воин. — Ты бы меня уронил. В первый же… в первый же куст. И мы бы так и остались там жить. — А что, неплохо! Я бы нашёл ягод… построил шалаш, – Ники замолчал, задумавшись о перспективах жизни в кусте. Теперь задача была доставить груз к месту назначения. Хисын, собрав последние силы, обхватил Ники за талию и, кряхтя, поволок его через дорогу к крыльцу дома Нишимур. Каждый шаг отдавался гулким стуком в висках. Ники тяжело дышал ему в ухо, напевая что-то неразборчивое на мотив гимна школы. Хисын усадил его на ступеньку, где тот немедленно начал сползать вбок. Поддержав его, Хисын нащупал пальцем, скользящим по шероховатой поверхности двери, кнопку звонка. Надавил. Где-то в глубине дома зазвенело протяжно и тоскливо. Они ждали. В тишине ночи их тяжёлое дыхание казалось очень громким. Где-то в соседнем доме залаяла собака – одинокий, тревожный лай, который тут же стих. Наконец, в матовом стекле двери появился размытый жёлтый свет, за ним – силуэт. Дверь открылась. На пороге стояла миссис Нишимура. На ней был клетчатый халат, волосы были собраны в небрежный пучок, а на лице читалась смесь усталости, догадки и материнского стоицизма. Она посмотрела на них – на своего сына, сидящего на ступеньке с глупой, блаженной улыбкой и веткой в волосах, и на Хисына, держащего того за плечо, с лицом, выражающим крайнюю степень концентрации и вины. — Добрый… доброй ночи, миссис Ниш… Нишимура, — начал Хисын, желая быть вежливым. Но его язык был куском ваты, губы плохо слушались. Звуки выходили густыми, спотыкающимися. — Мы тут, то есть он. Рики. Немного… праздновали. Победу. Команды. Немного. Каждое слово давалось с невероятным усилием. Он чувствовал, как его речевой аппарат отказывается сотрудничать, слова наезжают друг на друга, путаются, теряют окончания. «Победу» прозвучало как «обеду». «Команды» – как «камандыш». Миссис Нишимура смотрела на него. Её взгляд был не сердитым, а глубоко усталым. Она вздохнула. Этот вздох говорил: «Опять. Ну конечно, опять». — Спасибо, что привёл его, Хисын, – сказала она, и её голос был спокойным, ровным. Она вышла на крыльцо, ловко подставила плечо под руку сына и подняла его с той лёгкостью, которая есть только у матерей, имевших дело с подобным не раз. — Иди домой. Аккуратно. И ложись спать. — Я… я извиняюсь… – попытался снова Хисын, но миссис Нишимура уже развернулась, ведя своего блудного сына внутрь. Дверь начала закрываться. — Спокойной ночи, – донёсся из щели её голос, и дверь мягко щёлкнула, оставив Хисына одного на тёмном крыльце. Одиночество навалилось мгновенно, но это было одиночество облегчения. Тяжёлая, безвольная ноша была передана по назначению. Теперь оставался последний рывок. Десять метров через дорогу. Его собственный дом. Его собственная дверь. Он оттолкнулся от перил и сделал первый шаг. Земля снова закачалась. Он шёл, широко расставляя ноги, как моряк по палубе во время шторма. Казалось, он преодолевает не расстояние, а некую густую, сопротивляющуюся среду. Соседская собака снова залаяла, на этот раз яростнее. «Заткнись», – подумал он, но не смог издать ни звука. Вот и его крыльцо. Две ступеньки. Они выглядели как Эверест. Он ухватился за железные перила, холодные от ночной влаги, и начал подъём. Первая ступенька – успех. Вторая… Его нога на полпути встретила неожиданное сопротивление. Пятка зацепилась за собственный подол джинсов. Он попытался выпрямиться, потерял равновесие и рухнул вперёд, грудью на жёсткие деревянные доски крыльца. Боль пронзила колени и ладони, которыми он инстинктивно успел смягчить удар. Он лежал так секунду, прижавшись щекой к прохладному дереву, чувствуя, как отчаяние и усталость сливаются в одно целое. Но дом был здесь. Дверь была здесь. Ключи в кармане. С невероятным усилием, уподобившись раненому животному, он поднялся на колени и пополз. Добрался до двери. Руки дрожали, пальцы скользили по гладкому металлу ключа. С третьей попытки ему удалось вставить ключ в замочную скважину. Поворот, щелчок. Он толкнул дверь, ввалился внутрь, в знакомый, тёплый, пахнущий домом воздух – мебелью, чистотой, едой, жизнью. Он ударился плечом о косяк, отлетел и, не в силах больше держаться на ногах, рухнул на пол прихожей. Спина ударилась о половик, выбив из лёгких остатки воздуха. В ушах зазвенело. Потолок над ним плыл в приятной темноте. Где-то вдали тихо скрипнула доска – родители, наверное, спали. Он лежал, раскинувшись, чувствуя, как холод от пола просачивается сквозь ткань его грязной, пропахшей дымом и травой одежды. Он должен был встать. Раздеться. Дойти до комнаты. Лечь в кровать. Но его веки были свинцовыми. Тело стало ватным, не своим. Мышцы расслабились, выпустив последние остатки напряжения. Мысль о том, что дверь осталась открытой, промелькнула где-то на окраине сознания. Он заставил себя повернуть голову. Тёмный прямоугольник ночи зиял в проёме. С последним, титаническим усилием он вытянул ногу, нащупал ботинком край двери и подтянул её на себя. Дверь с глухим, окончательным стуком захлопнулась, отрезав его от внешнего мира. Безопасность. Тишина. Тёмнота. Его дыхание выровнялось, стало глубоким и шумным. Последнее, что он почувствовал перед тем, как сознание поглотила чёрная, бездонная пучина, – это шершавую текстуру половика под щекой и далёкий, сладкий запах печенья, который всегда витал в их доме. А потом – ничего.***
Боль пришла первой. Она не разбудила его, она поселилась внутри ещё до того, как сознание всплыло из липкой, чёрной трясины сна. Это была не одна боль, а целый оркестр, играющий диссонансную симфонию на его нервных окончаниях. Голова – тяжёлый, пульсирующий шар свинца, сжатый в тисках у висков. Горло – сухое, будто выстланное наждачной бумагой. Каждый мускул, каждая связка, каждая кость в его теле заявляла о своём отдельном, очень личном протесте. Особенно колени, локти и левый бок, где он, видимо, приземлился особенно удачно. Хисын открыл глаза. Не сразу. Сначала попытался, и веки, кажется, склеенные, с трудом разлепились. И вместо привычного потолка своей комнаты с гирляндой и постерами он увидел подол старой дублёнки отца. Она висела на крючке прямо над ним, её замшевая бахрома колыхалась от его тяжёлого дыхания. Его взгляд скользнул вниз – паркетный пол прихожей, знакомый, но странный под таким углом. В сторону – нижние ступени лестницы, ведущей наверх. Туда, где была его кровать, тепло и спасение. Осознание медленно, как густой сироп, стекало в мозг. Он дома. Не в кустах с Ники, строящими шалаш. Не в чужом саду среди помятых кустов. Он дома, на полу. На полу в прихожей. Первое чувство было не стыдом, а глубоким, почти животным облегчением. Спасибо, боже, спасибо всем богам и силам вселенной, что дверь захлопнулась, что ключ провернулся, что ноги, в конце концов, принесли его сюда. Потом пришла жажда. Невыносимая. Казалось, он последний раз пил воду в прошлой жизни. И вместе с жаждой поднялась тошнота – глухая, волнообразная, угрожающая. Он прислушался, затаив дыхание, ведь хоть что-то услышать было едва возможно, потому что дышал он громко и хрипло. Из-за двери на кухню доносились звуки. Негромкие. Приглушённый бурлящий звук – кофеварка. Лёгкое позвякивание посуды. И голоса. Голос отца, низкий, размеренный, что-то говорил. Голос матери в ответ – выше, мягче, с ноткой смеха. Не истеричного, а тёплого, домашнего. Они смеялись. Не над ним. Просто смеялись. Это был звук обычного воскресного утра. И запах. Сладкий, маслянистый, невероятно соблазнительный запах свежей выпечки. Ванильные булочки? Блины? Это противоречило всему, что творилось внутри него. Его желудок, полный вчерашнего химического пунша и тоски, сжался в тугой, болезненный комок. Он сглотнул. Ком в горле не прошёл, а лишь напомнил о сухости. Хисын закряхтел. Звук вышел жалким, хриплым. Он попытался перевернуться на спину. Это было похоже на попытку развернуть гружёную фуру в ограниченном пространстве. Каждое движение отзывалось новой вспышкой боли где-нибудь в теле. Наконец, он улёгся на спину, уставившись в потолок. Стыд пришёл теперь. Не волной, а медленным, холодным приливом. Он лежал здесь, воняющий дымом, потом и землёй, в грязной, порванной одежде, а его родители на кухне мирно завтракали и смеялись. Он представлял, как они находят его тут. Картина была унизительной. Его лицо загорелось жаром, который не имел ничего общего с температурой. Он лежал, сгорая от этого внутреннего огня, пытаясь собраться с мыслями и силами, чтобы подняться и незаметно проскользнуть наверх, в душ. Но тело не слушалось. Оно было тяжёлым, чужим, разбитым. И тут свет из кухни упал на него по-другому. Дверь приоткрылась шире. На пороге возникли два силуэта, залившие его сверху вниз своим присутствием. Мистер и миссис Ли стояли, смотря на своего младшего сына, распластавшегося на полу, как трофейная шкурка медведя. Хисын зажмурился, готовясь к буре. К разочарованию. К лекции о ответственности. Раздался смех. Не злой. Не раздражённый. Глубокий, грудной, искренний смех его отца. — Ну, доброе утро, путешественник, – сказал мистер Ли, и в его голосе звучало чистое, неподдельное веселье. — Удачно приземлился? — О, господи, сынок, – это была мать. Её голос дрожал от смеха. — Ты… ты похож на того котёнка из видео, что залез в мусорное ведро и не смог выбраться. Только в десять раз больше и пахнешь… Интереснее. Они стояли над ним, и их смех был таким добрым, таким родительским, что стыд внутри Хисына не растворился, а смешался с чем-то ещё – с облегчением, что его не ненавидят, и с новой порцией смущения оттого, что он стал объектом такой тёплой, но безжалостной насмешки. — Вставай, герой, – сказала мама, но вместо того чтобы помочь, она вдруг щёлкнула чем-то в воздухе. Хисын приоткрыл глаз. В её руке было кухонное полотенце, свёрнутое в тугой жгут. И прежде чем он сообразил, что происходит, она ловко, с весёлым хлёстким звуком, шлёпнула его им по ноге. — А ну-ка, подъём! Солнце уже высоко, а ты тут лежишь, как мешок с непойми чем! — Мам, – застонал он, пытаясь отползти. Полотенце шлёпнуло его снова, по бедру. — Не мамкай! Воняешь на весь дом! Что это на тебе? Земля? Листья? Ты хуже скунса, – каждый вопрос сопровождался лёгким, но метким ударом полотенца по разным частям его лежачего тела. Это не было больно. Это было унизительно и по-домашнему смешно. Отец хохотал, прислонившись к косяку. — Дорогая, не издевайся над раненым, — сказал отец, давясь от смеха. — Он же, наверное, пережил нападение дикого зверя. Или куста. Судя по внешнему виду – с куста. — Двух, – хрипло выдавил Хисын, наконец поднимаясь на локти. Мир поплыл. — Как минимум двух. Наконец, измученный, красный от стыда и смеха родителей, он поднялся. Встал на ноги, пошатываясь. Теперь запах от него поднялся в воздух волной – перегара, пота, прилипшей земли. Мама скривила нос, но глаза её сияли. — Фу, какой амбре. Бегом в душ. И снимай всё это здесь. Я не хочу, чтобы ты тащил эту… биологическую катастрофу по всему дому. Иди голышом, я потом принесу тебе вещи. — Ма, это жестоко, – пробормотал он, но уже расстёгивал джинсы, чувствуя, как его лицо пылает огнём. Отец, всё ещё ухмыляясь, отвернулся, делая вид, что изучает узор на полу. — Жестоко было оставлять нас без внуков, если бы ты замёрз в том кусту, – парировала мать, подбирая его скинутую, смердящую футболку кончиками пальцев, как опасный биологический образец. — Мыться. Немедленно. Хисын, прикрываясь руками, пробежал по короткому коридору в ванную, слыша за спиной новый взрыв смеха отца и приглушённое ворчание матери насчёт чистки ковра. Он запер дверь, прислонился к ней спиной и наконец выдохнул. Потом подошёл к раковине и упёрся руками в холодный фаянс. Поднял голову и встретился взглядом со своим отражением в зеркале. Картина была удручающей: он и правда походил на человека без определённого места жительства, пережившего непростую ночь. Лицо было бледным, под глазами залегли глубокие фиолетовые тени. На левой скуле красовалась содранная кожа – длинная царапина, уже подсохшая, с запёкшейся по краям кровью. Волосы стояли дыбом в самых неожиданных направлениях, украшенные каким-то сухим травинками. Он наклонился ближе. На локтях – ещё две ссадины, в них тоже виднелись засохшие капли крови и прилипшие мелкие камушки. Хисын смотрел на это разбитое, грязное отражение и давал себе мысленное, торжественное обещание: «Никогда. Больше. Никогда в жизни. Ни капли». Оно звучало в его голове ясно и убедительно. Но где-то в глубине, под слоем боли и стыда, жил холодный, циничный внутренний голос, который знал правду: это обещание, как и все предыдущие, было хрупким, как паутина. Это был замкнутый круг. Проклятый, сладкий, неизбежный круг. Он принял душ. Долгий, почти обжигающе горячий, пытаясь смыть с себя не только грязь и запах, но и остатки вчерашнего безумия. Вода окрашивалась в коричневатый цвет, с него сходили целые пласты уличной жизни. Хисын стоял, склонив голову под струями, чувствуя, как жар размягчает забитые мышцы, а голова понемногу проясняется, хотя пульсация в висках никуда не делась. Одевшись в чистые, мягкие домашние вещи – старые треники и просторную футболку, – он почувствовал себя человеком. Почти. На кухне его ждал рай и ад одновременно. Ад – потому что отец, с невозмутимым видом перелистывающий воскресную газету, тут же начал новую серию подколов. — Так, значит, новая мода – использовать себя в качестве швабры для улицы? Эффективно, надо сказать. — Пап, пожалуйста, – простонал Хисын, плюхаясь на стул за стол, где его уже ждала тарелка с тёплыми, дымящимися ванильными круассанами и большая кружка апельсинового сока. Запах еды наконец-то не вызывал отторжения, а манил. — Пожалуйста, что? Пожалуйста, расскажи, как ты собираешься отдраивать половик в прихожей? Или как объяснить миссис Нишимуре, что её пионы выглядят так, будто по ним проехался танк? Мама, словно энергичная птичка, порхала вокруг. Она подливала сок, поправляла салфетки на столе, ощупывала лоб сына, проверяя температуру. — Не терзай его, он и так еле живой, – ворчала она, но в её глазах тоже играли смешинки. — Ешь, сынок. Хисын ел. Ел с жадностью, с которой едят только после настоящей, выматывающей встряски. Сладкое, маслянистое тесто таяло во рту, сок был прохладным и кисло-сладким, смывая остатки гадости. С каждым глотком он чувствовал, как возвращается к жизни. Завтрак подходил к концу, когда отец отложил газету и посмотрел на него с деловым видом. — Ну что, поскольку суд Линча тебе удалось избежать благодаря твоей крайне заботливой матери, – он кивнул в сторону миссис Ли, которая только фыркнула, — То трудовую повинность тебе не миновать. Хисын насторожился, сжимая в руке последний кусок круассана. — Мама купила на днях саженцы. Новые сорта каких-то там цветов. Розы, кажется. Или не розы… – он посмотрел на жену. — Пионы и лилейники, – подсказала она, вытирая руки о фартук. — Очень красивые. Я для них место у заднего забора присмотрела. — Вот именно, – продолжил отец. — Место есть, а клумбы – нет. Земля там не обработана, трава, камни. Так что твоя задача, о великий покоритель кустов и асфальта, – как можно скорее эту клумбу сделать. Вскопать, землю подготовить, бордюрчик сделать, если захочешь. В общем, чтобы маме было куда её красоту высадить. Хисын вздохнул. Длинно, глубоко, со всей драматичностью, на которую был способен в его состоянии: — Это… это рабский труд. Я же инвалид. Посмотрите на меня. — Не инвалид, а человек без мозга, – безжалостно парировал отец. — И, кстати, пока будешь копать, можешь подумать о бренности бытия и о том, как в следующий раз удобнее падать, чтобы не портить джинсы. Они же дорогие. Отказываться не было ни сил, ни морального права. Он кивнул, понуро: — Ладно. Сделаю. — Молодец, – отец удовлетворённо хлопнул ладонью по столу. — А теперь иди-ка отсюда. Вид у тебя всё ещё такой, будто тебя через мясорубку пропустили, только в обратном порядке.И не забывай: клумба сама себя не выкопает. Хисын допил сок, поднялся из-за стола. Мама потрепала его по волосам, уже чистым и пахнущим его обычным шампунем: — И больше никаких ночных приключений, ладно? Хоть и позабавил ты нас. — Обещаю, – буркнул он, и на этот раз обещание хоть и было слабым, но звучало чуть искреннее. Он побрёл к лестнице, чувствуя тяжесть в ногах, но уже не ту, пьяную, а здоровую, мышечную усталость и сладкую тяжесть сытости. Он поднимался в свою комнату, думая о том, что клумба – это, наверное, самая лёгкая цена за ту ночь. И о том, что странным образом, даже через стыд и боль, это утро с родительским смехом и запахом выпечки было… хорошим. Таким, каким и должно быть утро после самой дурацкой ночи в твоей жизни.***
Воскресное солнце было не просто ярким. Оно было злобным, бесчувственным, садистским светилом, которое решило, что лучший способ наказать Хисына за вчерашние грехи – это просверлить ему два раскалённых бура прямо через глазницы в самое нутро черепа. Каждый луч, падавший на его кожу, отзывался тихим шипением боли где-то в затылочной области. Он стоял посреди заднего двора, на том самом месте у забора, которое мама с любовью назвала «будущим цветочным раем», а сейчас оно было просто квадратом утоптанной земли, поросшей чахлой травой и усеянным камнями. В руках у Хисына была лопата. Не лёгкая садовая лопатка, а полноценный, тяжёлый, массивный инструмент его отца, с деревянной рукоятью, отполированной временем и потом. Вторая такая же лопата была воткнута в землю рядом. А у самого забора, прислонившись спиной к штакетнику и закинув голову так, чтобы солнце не било прямо в лицо, стоял Джей. Это была картина, достойная кисти какого-нибудь сюрреалиста: двое старшеклассников, один из которых ещё вчера был героем-чемпионом, а второй – чемпионом по протиранию асфальта лицом, теперь стояли с лопатами на почти пустом дворе в полной тишине, если не считать жужжания жуков и отдалённого лая собак. Хисын носил солнечные очки. Старые, с немного поцарапанными линзами, которые он нашёл в прихожей. Они не столько спасали от света, сколько создавали иллюзию защиты, укрывая его воспалённые, чувствительные глаза от мира и мира от его мученического взгляда. На нём были старые спортивные штаны с выцветшими буквами какого-то колледжа и просторная серая футболка. Джей же, проклятие его существования, выглядел… хорошо. Не идеально, нет. Тень усталости под глазами была, лёгкая бледность. Но он стоял прямо, его белая футболка была чистой, а простые шорты сидели на нём так, будто их только что погладили. На нём не было солнечных очков. Он просто щурился, глядя в сторону горизонта, где над крышами висела лёгкая дымка. Для всех, кто мог бы увидеть эту сцену – к счастью, соседи либо спали, либо были в церкви – это осталось бы загадкой: как, какими силами и каким шантажом Хисын умудрился затащить сюда Пак Чонсона, звезду бейсбола, золотого мальчишку, чтобы копать землю? Ответ был прост и циничен: Хисын, утром, отправил одно-единственное сообщение:«Мама заставила делать клумбу. Умираю. Ты мне должен. Это твоя вина».
На что Джей, через сорок минут, ответил:«Жди. Через час».
И вот он здесь. С лопатой. Молчаливый, загадочный и, кажется, даже немного расслабленный. — Начинаем? – голос Джея был тихим, но в нём не было хрипоты или слабости. Просто осторожность, будто громкие звуки тоже могли причинить боль. — Можно было и не начинать, – пробормотал Хисын, с трудом выдёргивая лопату из земли, куда воткнул её для вида. — Можно было сказать, что мы начали, а потом нас похитили инопланетяне. — Не думаю, что мистер Ли поверил бы, — философски заметил Джей, подходя и занося свою лопату над первым пластом почвы. — Да и кто вообще в инопланетян верит. Они начали копать. Первые десять минут прошли в тяжёлом, почти мёртвом молчании, нарушаемом только скрипом лопат, вгрызающихся в плотную, сухую землю, и их тяжёлым дыханием. Хисын чувствовал, как каждый удар лопаты отдаётся эхом в его пустой, но всё ещё нестабильной голове. Джей работал методично, как и во всём: делал надрез, поддевал пласт, отбрасывал его в сторону. Никакой суеты, только эффективность. Потом Джей, выпрямившись и опершись на черенок лопаты, взглянул на Хисына, и в уголке его рта заплясала знакомая, ленивая усмешка: — Кстати, о вчерашнем. После вашего эпического исчезновения веселье только началось. — Не рассказывай, — простонал Хисын, но остановиться не пытался. — Собственно, пик наступил, когда кто-то притащил вашу колонку из библиотеки, – продолжил Джей, снова вонзая лопату. — Музыку ещё включили такую, что, кажется, у соседей посуда попадала. — Миссис Пак будет в восторге, узнав, что её сын участвовал в вандализме школьного имущества. — Колонка жива. Я проверял. Так вот, – Джей отбросил ком земли, в котором с отчаянием дёргался дождевой червь. — Чонвон предложил пари: кто дольше простоит под ледяной струёй из садового шланга. — И ты, конечно, согласился. — Я же капитан. Мне было нельзя ударить в грязь лицом. В итоге мы простояли минуты три. Он выиграл. На две секунды, – Хисын представил эту картину: Джей и Чонвон, мокрые, наверное, уже изрядно выпившие, стоящие под ледяной водой и тупо смотрящие друг на друга. Смешно. И глупо. — А ещё, – добавил он, и его тон стал игривым, почти злорадным, — У меня есть кое-какое видео. Картинка немного размыта, но суть ясна. Хисын нахмурился: — Какие ещё кадры? — Ваше с Ники великое возвращение блудных сыновей в дом отчий. От моего забора и, судя по всему, почти до самого дома. Со всеми остановками, падениями и философскими диалогами о лесных духах. Холодок пробежал по спине Хисына, моментально пересилив даже головную боль. — Что? Откуда? — его голос сорвался. Джей ухмыльнулся, широко и открыто: — О, а вот это секрет. Мне скинул… друг Чонвона. Не помню, как его там? Сонхун? Нет, не он. Другой. В общем, ему, к его великому сожалению, было с вами по пути, и он запечатлел всё в лучших традициях документального кино. — Удали, – хрипло сказал Хисын. — Немедленно. Это нарушение частной жизни. Я подаю в суд. — Расслабься, – Джей махнул рукой. — Видео забавное, не компрометирующее. Там в основном Ники тащит ветку и пытается обнять фонарный столб, думая, что это ты. А ты ползаешь на коленях и что-то бормочешь про благодарность вселенной. Мило. Хисын закрыл глаза за тёмными стёклами очков. Он хотел провалиться сквозь землю. Прямо здесь, на этой клумбе. Стать удобрением для маминых лилейников. Это было бы достойным концом. — Если хоть один человек в школе его увидит… — Не увидит, – пообещал Джей, и в его голосе внезапно прозвучала та самая, капитанская твёрдость, которая не оставляла сомнений. — Оно только у меня. И, возможно, у того парня. А он, кажется, не из болтливых. Они копали ещё минут двадцать, и Хисын чувствовал, как силы покидают его. Солнце пекло всё неистовее, спина ныла, руки в мозолях. Они прошли едва ли половину намеченного квадрата. — Я больше не могу, – объявил Хисын, швыряя лопату на землю. Она глухо звякнула о камень. — Это выше человеческих возможностей. Нужно подкрепление. Чонсон, тоже явно уставший, но державшийся значительно лучше, кивнул, вытирая лоб тыльной стороной руки: — И кого ты предлагаешь? Вон того мужика, – Чонсон указал на какого-то бедолагу, которому не посчастливилось попасть в его поле зрения. — Он, кажется, не из тех, кто любит копать. — Есть кандидат получше, – сказал Хисын, и в его голосе зазвучали нотки мрачного торжества. — Тот, кто вместе со мной прошёл этот путь и должен понести справедливое наказание. Дом Нишимур встретил их тишиной и запахом воскресной выпечки. Хисын, не церемонясь, постучал в дверь, а затем нажал на звонок. Через минуту дверь открыл сам Ники. Он выглядел… ну, скажем так, ещё менее собранно, чем Хисын утром. Его волосы были настоящим гнездом, глаза заплывшие, на шее красовалась странная синяя полоса – то ли синяк, то ли след от краски. Он был в пижаме с мультяшными роботами, хотя на дворе стоял день. — Бро? – он скривился, прикрывая глаза от солнца. — Что случилось? Опять кусты? — Клумба, – без предисловий заявил Хисын. — Надо докапывать. Ты с нами. — Чего, – Ники посмотрел на него, потом на невозмутимо стоящего сзади Джея с двумя лопатами, как на сумасшедших. — Ты с ума сошёл? Я ща откинусь тут! У меня, – он понизил голос до драматического шёпота, — Похмелье мирового масштаба. Я даже «Code Violent» запустить не могу, экран плывёт. — Ничего, копание тебя исцелит, – непреклонно сказал Хисын. — Это что-то типа трудотерапии. Бери лопату и пошли. В этот момент из глубины дома появилась миссис Нишимура. На ней был фартук, в руке – деревянная ложка. Она оценила ситуацию одним взглядом: её сын в пижаме в дверном проёме, два других, с лопатами, с решительными лицами. — Что происходит? — Миссис Нишимура, добрый день, – вежливо, но твёрдо начал Джей. — Мы помогаем Хисыну сделать клумбу. И мы считаем, что Рики должен принять в этом участие. Для восстановления духа товарищества. И в качестве извинений перед вашими пионами. Миссис Нишимура задержала взгляд на Джее, потом на Хисыне, и в её глазах вспыхнуло понимание. И одобрение. — Прекрасная идея, – сказала она, и её голос не оставлял места для возражений. Она повернулась к Ники. — Рики. Наверх. Переодевайся во что-нибудь, что не жалко испачкать. И марш с мальчиками. — Ма-ам! — Никаких «мам»! Иди ещё в земле поковыряйся, а то ночью тебе мало было. И, может быть, в процессе найдёшь свои извилины, которые, судя по всему, тоже где-то закопал. Быстро! Пятнадцать минут спустя Ники, мрачный, как туча, в старых спортивных штанах и растянутой футболке, шагал рядом с ними обратно к дому Ли, волоча третью лопату. Он всё время ворчал что-то о «нарушении прав человека» и «жестоком обращении с несовершеннолетними». Теперь они стояли втроём перед непокорённым квадратом земли. Джей – собранный и молчаливый. Хисын – уставший, но удовлетворённый. Ники – мученически страдающий. — Ну что, – сказал Джей, вонзая свою лопату в землю рядом с отметкой, до которой они докопали. — Теперь втроём. Работа пойдёт веселее. Или, по крайней мере, быстрее. И под безжалостным воскресным солнцем, в тишине, нарушаемой только стуком лопат, скрипом черенков и ворчанием Ники, три виновника вчерашнего безумия принялись искупать свою вину. Один – перед матерью. Второй – из чувства солидарности. Третий – потому что так велела мама. Это было странное, почти братское таинство. И хотя голова у Хисына всё ещё раскалывалась, а тело ныло, он чувствовал, что это, возможно, самый правильный конец для того безумства субботы.
Примечания:
учу свою собаку играть в покер
