I'm not tellin' you for any certain reason but now I'm feelin' guilty for it

      После недавнего открытия мир для Хисына не рухнул, а скорее перекосился, как дом после слабого, но глубокого подземного толчка. Двери начали заедать в неожиданных местах, по старым стенам поползли трещины, а в воздухе повисло ощущение хрупкости, будто привычная реальность – всего лишь тонкий слой льда над тёмной водой. И жизнь, скрипя и цепляясь, продолжилась на этом новом, неровном фундаменте.       Ники и Сону теперь превратились в тени, в молчаливых сторожевых псов на поводке неизвестно кого – собственной тревоги, приказа Джея или просто инстинктивного чувства стаи, защищающей своего раненого.       Хисын, пытавшийся утопить тревогу в монотонной работе, засиживался в библиотеке до позднего вечера, переставляя тяжёлые фолианты по истории искусств в дальнем углу второго этажа. Шорох страниц и пыли был его белым шумом, заглушающим внутреннюю бурю. И через час рядом, у стеллажа с ветхой классикой, возникали два силуэта. — Слушай, это «Дон Кихот», – раздавался шёпот Сону, слишком громкий для библиотечной тишины. — Куда его? На «С»? Сервантес? — Нет, тупица, на «Д»! – шипел в ответ Ники, выдергивая у него книгу. — Дон Кихот! Или… Чёрт. Мистер Сименс! «Дон Кихот» – это на «С» или на «Д»?       Пожилой библиотекарь лишь вздыхал, поправлял очки и махал рукой, словно отмахиваясь от надоедливых, но безвредных мотыльков. Они не спрашивали, нужна ли Хисыну помощь – просто были там, своим бестолковым, громким присутствием напоминая, что он не один в этом пыльном, тихом аду.       Когда же он покидал тёплое, пахнущее старой бумагой убежище и выходил на холодные, залитые жёлтым светом фонарей улицы, они возникали снова. Шли совсем рядом, их голоса, спорящие о достоинствах новой игровой консоли, создавали живой, невидимый кокон вокруг него. Сону, казалось, и не вникал в корень проблем, но его преданность Ники была фанатичной и безоговорочной. Если Ники считал, что нужно быть рядом с Хисыном, Сону был – без вопросов и сомнений.       Джей приобрел новое качество – гипербдительность. Оно было сосредоточенным, острым, лишённым всякой рассеянности. Он не опекал – он изучал. Его взгляд, обычно тёплый и немного усталый, теперь постоянно двигался, анализируя пространство вокруг Хисына с холодной точностью радара. В шумной столовой, за общим столом, этот взгляд чаще всего замирал на Джейке. Он изучал его не как соперника или угрозу, а как сложную, непонятную переменную в уравнении под названием «Хисын». Джей видел то, что скрывалось за безупречной маской: микродвижения бровей, игру света в тёмных глазах, едва уловимую напряжённость в уголках рта, когда тот смотрел в сторону Хисына. Джей ничего не говорил после того откровенного разговора в библиотеке, он стал молчаливым стратегом, выстраивающим периметр безопасности из одного своего присутствия.       А Хисын… Хисын учился искусству полужития. Чувство к Джеюну не растворилось волшебным образом после признания. Оно не превратилось в светлую, разрешённую нежность. Оно осталось тем же – огромным, чужеродным, пугающим. Но теперь он знал его имя. И знал, что это не делает его монстром. Это было как жить с тихим, но постоянным шумом в ушах: можно было научиться его не замечать, пока он не становился оглушительным. Можно было строить дамбы из рутины: подъём, школа, библиотека, сон. Камень за камнем. День за днём. Он научился отводить взгляд не мгновенно, а на счёт «три-четыре», притворяясь задумчивым. Научился распознавать первые звоночки паники – лёгкую тошноту, холод в груди – и гасить их ледяным глотком колы или резким щипком кожи на запястье. Он был сапёром в собственной жизни, обезвреживающим мины одного неверного жеста, одного задержавшегося взгляда.       Приближающиеся рождественские каникулы витали в воздухе сладким обещанием. Школу начали украшать – гирлянды мигали в коридорах, на дверях кабинетов появились самодельные венки, а из учительской доносился запах корицы и гвоздики. И в самом эпицентре этого праздничного безумия носился Чонвон, возведённый в сан режиссёра рождественского спектакля. Он был живым воплощением творческого хаоса: из-под его руки летели эскизы костюмов, он спорил с учительницей литературы о мотивациях второго плана у ангела-хранителя, а в его волосах, кажется, навсегда застряла блестящая мишура. И всегда, в трёх шагах позади, двигался Джей – его личный островок спокойствия. Хисын всё чаще становился случайным свидетелем их микро-интимностей. Он видел, как Джей, проходя мимо, на лету поправлял сбившийся капюшон на толстовке Чонвона, и тот даже не оборачивался, просто слегка наклонял голову, как котёнок, которого почёсывают за ухом. Видел, как они, запертые в пустой музыкальной аудитории, думали, что одни, и их тени на стене, освещённой экраном ноутбука, сливались в один долгий, беззвучный поцелуй. Хисын проходил мимо, делая вид, что ничего не заметил, и каждый раз внутри него что-то болезненно сжималось. Не от зависти. От острой, почти физической боли от контраста. Их счастье было таким лёгким, таким естественным, таким легальным. Оно висело в воздухе, как красивая, всеми одобренная гирлянда. Его же чувство было подпольной проводкой, опасной и запретной, и от одной мысли о возможной искре его бросало в холодный пот.

***

      Вечер у Чонвона был затеян как осознанная антитеза всему – шумным вечеринкам, давке в школе, внутреннему напряжению. Девизом было: «Только свои, тишина и еда». Ники и Сону, с воодушевлением взявшие на себя роль поставщиков провизии, явились, нагруженные как вьючные мулы. Они вывалили на кухонный стол Чонвона целый пищевой арсенал: две огромные пиццы – «четыре сыра» и «пепперони с двойной порцией мяса», ворох острых куриных крылышек в каком-то липком соусе, гору начос с плавящимся сыром, пакет с домашним печеньем от мамы Сону и две двухлитровых бутылки газировки – фанты и колы. Запах быстро заполнил весь первый этаж – тёплый, маслянистый, успокаивающе примитивный.       Гостиная Чонвона, обычно напоминавшая творческую мастерскую после взрыва, была наскоро прибрана. Ковёр подмяли, разбросанные бумаги сгрёбли в стопку на книжный шкаф. Компания расположилась с той неформальной, выстраданной близостью, которая возникает после совместно пережитых кризисов.       Чонвон устроился в своём фамильном кресле — огромном, кожаном, потёртом до блеска на подлокотниках. Он поджал под себя ноги, закутавшись в огромный плед с орнаментом в виде оленей. Джей, без лишних слов, опустился на пол у его ног, прислонившись спиной к его голеням. Чонвон почти автоматически, не отрываясь от разговора с Сону о достоинствах сырного соуса, запустил пальцы в тёмные волосы Джея и начал медленно, ритмично их перебирать. Это было настолько естественно, настолько привычно для них обоих, что даже Ники, вечный провокатор, лишь бросил на них оценивающий взгляд и удовлетворённо хмыкнул: — Ну хоть у кого-то тут всё стабильно и по полочкам. Прямо как в музее. «Экспонат номер один: влюблённый капитан. Не трогать руками».       Джей лишь поднял на него взгляд, и в его карих глазах мелькнула тёплая, предупреждающая искорка. Ники только лишь поднял руки в знак капитуляции.       Сам Нишимура уселся на пол перед низким стеклянным кофейным столиком, поудобнее устроившись на подушке. Рядом, скрестив ноги по-турецки, примостился Сону, уже с серьёзным видом распаковывавший коробку «Монополии» и расставляя фигурки – собачка, кораблик, шляпу, машинку. — Кому какую, – спросил он, обводя всех взглядом. — Мне пёсика! – немедленно заявил Ники. — Он похож на ту дворнягу, что у столовой крутится. — Я возьму корабль, – сказал Джейк, входя в гостиную последним.       Он пришёл прямо из дома, и на нём не было школьной одежды: тёмно-бордовый свитшот из мягкого, поношенного хлопка, светлые спортивные штаны и очки. Простые, с тонкой черной металлической оправой, которые он сейчас снимал, чтобы протереть салфеткой. Они меняли его лицо, снимали с него последний слой безупречного лоска, делали проще, доступнее, почти обыкновенным.       Хисын, внутренне содрогнувшись, занял место на диване. Он выбрал край, оставив между собой и пустым пространством подушку – буферную зону, символическую нейтральную полосу. Джеюн, закончив с очками, одним беглым взглядом оценил расстановку сил. В уголке его рта дрогнула почти невидимая ниточка – не улыбка, а её эскиз, намёк. Он сел, убрав подушку. Диван был невелик, старый, его пружины слегка провалились в центре. Их бёдра теперь разделяли не более десяти сантиметров холодного, давящего воздуха. — Ставлю десять баксов на Шима, – объявил Ники, с громким хрустом отламывая кусок пиццы. — Он выжмет из нас все деньги, как финансовый вампир. Будем ходить по полю босиком и в лохмотьях. — Я просто знаю правила, Нишимура, – спокойно ответил Джейк, водружая очки на переносицу. Стёкла на мгновение вспыхнули отражением света торшера. — А вы, как всегда, полагаетесь на хаос и удачу. Интересная, но катастрофически ненадёжная стратегия. — Хаос – моя стихия, а удача – моя подружка, – парировал Ники, с азартом тряся в кулаке кубики. — А твои правила, Шим, сделаны для того, чтобы их нарушать. Поехали!       Игра началась с привычного ажиотажа. Хисын, как и предсказывало зловещее внутреннее предчувствие, почти сразу попал в полосу невезения. Он застрял на «налоге на роскошь», отдав последние деньги, владел лишь парой жалких зелёных улиц на окраине игрового поля и, казалось, магнит притягивал его фишку-машинку прямиком в «тюрьму». Отсидев три хода, он с мрачным фатализмом попал на «Шанс» и вытянул билет «Вас арестовали», а затем «Вождение в нетрезвом виде, штраф 20$». Он просто положил карточку обратно, даже не пытаясь протестовать. — Ну что, банкрот? – весело спросил Чонвон, с аппетитом уплетая крылышко. — Скорее, пожизненное заключение без права досрочного, – пробормотал Хисын, отодвигая свою фишку в угол поля.       Он откинулся на спинку дивана, поджав ноги, подперев щеку ладонью. Поза была расслабленной, но внутри всё на пределе. Его взгляд начал своё привычное, вынужденное путешествие по комнате. Вот Сону, красный от возмущения, тычет пальцем в Чонвона: — «Электрическая компания» – это не «Водопроводная»! Аренда другая! Ты смотри в правила!       Чонвон, с безмятежным видом грызя начос, парировал: — В условиях кризиса цены растут на всё! Это рыночная экономика, Ким, прими это!       Вот Джей, не отрываясь от игры, слегка прижался щекой к колену Чонвона, и тот, не прерывая спора, опустил руку с начос и легонько потер суставами пальцев его висок – жест настолько нежный и интимный, что на него было больно смотреть. А вот Ники, уже изрядно покрасневший, тыкал пальцем в бесстрастное лицо Джейка: — Ты скупил весь оранжевый сектор! Весь! Это нечестно! Ты как удав, который проглотил кролика и даже не поперхнулся! — Это называется стратегическое планирование, – невозмутимо ответил Джейк, поправляя очки. — Вы слишком эмоционально инвестируете в недвижимость, Нишимура. Это ослабляет вашу позицию на переговорах.       Но всё чаще, с неумолимостью притягиваемого магнитом, взгляд Хисына возвращался к сидящему рядом. Джеюн сегодня был другим: это был не тот безупречный, выточенный из мрамора школьное божество в кашемировом кардигане. Это был… человек. Волосы, обычно старательно уложенные, сегодня были слегка растрёпаны, и тёмная чёлка падала на лоб, касаясь верхнего края дужки очков. Он сидел, поджав одну ногу под себя, и его профиль в мягком, тёплом свете напольного торшера казался нерезким, лишённым острых углов, доступным. Рукава свитшота были небрежно закатаны до локтей, обнажая тонкие, но жилистые запястья и выступающие косточки. Завязки на его штанах болтались развязанными, валялись на его коленях, а один конец был длиннее другого. Эта мелкая деталь небрежности, этого позволения себе быть неидеальным, действовала на Хисына сильнее любой откровенности.       И в этот момент Джеюн повернул голову. Его взгляд, увеличенный и слегка искажённый стёклами очков, встретился со взглядом Хисына прямо, без предупреждения. В этих тёмных, глубоких глазах не было ни удивления, ни вопросительного поднятия брови. Там была спокойная, безмолвная уверенность. И та самая, едва уловимая насмешка, которая тронула уголки его губ, сделала их чуть мягче. Сообщение было прочитано без слов, яркое, как вспышка. Попался.       Хисын почувствовал, как жар волной накатывает на шею, заливает щёки. Он резко, почти судорожно отвёл глаза, уставившись на картонную клетку «Водопроводной компании», как будто в её схематичном изображении трубы и крана был заключён ответ на все вопросы мироздания. Его пальцы вцепились в собственную коленку, прикрытой джинсовой тканью.       С этого момента игра для Хисына раскололась на два параллельных, несовместимых пласта существования. Первый – внешний, шумный, цветной. Крики Ники: «Да как так-то! Опять платить?!»; заливистый смех Чонвона; низкий, размеренный голос Джея, отсчитывающего пачку разноцветных банкнот: «С тебя четыреста, Сону»; глухой стук кубиков о картон; запах перца, сыра и колы. Второй пласт – внутренний, невыносимо острый, гиперреалистичный мир тактильных ощущений и украдкой пойманных образов. Он чувствовал тепло, исходящее от тела Джейка через сантиметры пространства – не просто тепло, а его особый, чистый, едва уловимый запах, смесь свежего белья и чего-то сухого, древесного. Видел, как длинные, точные пальцы с аккуратными ногтями двигали фишку-кораблик по полю с математической точностью. Слышал его голос, когда тот что-то объяснял Сону – низкий, бархатистый, лишённый привычной металлической нотки. И слышал его смех – редкий, тихий, больше похожий на короткий выдох, когда Ники, в очередной раз попав на его «дорогую» улицу, закатил драматическую истерику. Этот звук отозвался внутри Хисына странной, тёплой вибрацией, как будто кто-то лёгко провёл смычком по натянутой струне где-то у него под рёбрами.       Он заставил себя сфокусироваться на игре, стать просто телом на диване, парой глаз, следящих за чужими фишками, ушами, ловящими чужие споры. Он был пустым местом. Слабым звеном. — Игра окончена, – ровным, декларативным тоном объявил Шим ровно через час и семь минут. Он сложил перед собой аккуратную стопку разноцветных банкнот, выровнял её ребром о стекло столика. — Мои соболезнования, джентльмены. Особенно тебе, Нишимура. Твоя «стихия» сегодня оказалась неблагоприятной. — Я тебя ненавижу, – беззлобно, но с искренним чувством проворчал Ники, откидываясь на спину и закидывая руки за голову. — Ты железный, бесчувственный робот с процессором вместо сердца! — Я просто рационален, – поправил Джейк, снимая очки и потирая пальцами переносицу. Без них его лицо казалось ещё моложе, почти мальчишеским, и на секунду в его глазах мелькнула не привычная усталость, а что-то вроде облегчения. — Эмоции – плохие советчики в финансовых операциях. — Фи, скукотища, – фыркнул Чонвон, но в его глазах светилось восхищение. — Ладно, кто хочет ещё пиццы? Или может, сменим игру?       И тут Ники, с внезапной, хищной искрой в глазах, выпалил: — А давайте по двое! Так веселее будет, а то я один против Джейка – это неспортивно!       В комнате повисла звонкая тишина: она длилась не больше трёх секунд, но в ней уместилось всё. Было абсолютно, кристально очевидно, как сложатся пары. Ники и Сону – два сапога пара, энергия и её усиление. Джей и Чонвон – ещё очевиднее. И… Хисын и Джеюн.       Ли внутренне вздохнул, ощущая, как тщательно выстроенная за последние недели дамба даёт глубокую, звонкую трещину. Ну конечно. Он почувствовал, как под ложечкой заныла знакомая, тошнотворная пустота. — Я только за, – оживился Чонвон, хлопая в ладоши. — Джей, слушай, ты будешь отвечать за недвижимость и финансы, а я буду за переговоры и психологическое давление! Я измотаю их! — Согласен, – коротко кивнул Джей. Его взгляд скользнул по лицам Хисына и Джейка, быстрый, как луч сканера, и задержался на лице первого. В его карих глазах Хисын прочитал безмолвный вопрос: «Справишься?»       Джейк, тем временем, повернулся к Хисыну, и его лицо было невозмутимым, почти пустым. — Что ж, – сказал он своим ровным, спокойным голосом. — Похоже, нам придётся объединить усилия, Ли, – он сделал крошечную, едва заметную паузу, будто обдумывая формулировку. — Я возьму на себя стратегию и расчёты. А ты… – его губы тронуло подобие улыбки, — Будешь нашим талисманом удачи. Или, по крайней мере, отвлекающим манёвром.       Он сказал это без тени иронии. Как простую констатацию рабочих ролей. И, сказав это, подвинулся ближе.       Пружины жёлтого дивана прогнулись, и их тела сместились к центру. Теперь их бёдра соприкасались. Полностью. Тонкая, мягкая ткань спортивных штанов, плотный, грубый хлопок джинсов Хисына. Тепло стало конкретным, осязаемым, почти живым существом, расположившимся между ними. Хисын почувствовал, как его сердце, это предательское, глупое, неконтролируемое существо, заколотилось где-то в основании горла, учащённо и громко, как будто пытаясь вырваться наружу. Он был слабым звеном. Ли не мог думать об игре, о стратегии, о деньгах. Весь его мир, вся его вселенная сузились до двух точек: линии соприкосновения бёдер и профиля Джеюна, который теперь был так близко, что Хисын мог разглядеть почти невидимые золотистые волоски на его щеке, мелкую, едва заметную родинку у самой мочки левого уха, длинные, тёмные ресницы, отбрасывающие густые тени на скулы в свете торшера. Он видел биение пульса на тонкой коже у виска.       Игра началась с новой силой. Споры стали не просто жаркими, а огненными, ведь теперь защищалась честь пары, маленькой, сплочённой ячейки. — Это жульничество! – орал Сону, вскакивая на колени и тыча пальцем в Джея. — Ты подкрутил кубик! Я видел! — Я не подкручиваю кубики, Ким, – спокойно, но с лёгкой сталью в голосе ответил Джей. — Я их бросаю, и они падают так, как должны падать. — Ой, да ладно тебе, – вторил ему Ники, обнимая Сону за плечи в порыве товарищеской солидарности. — Видел, видел! Капитан-жулик!       Чонвон хохотал, закинув голову на спинку кресла, и его рука всё так же перебирала волосы Джея. — А вы докажите! Нет доказательств – нет дела!       В этой какофонии Джейк был островком ледяного, безмятежного спокойствия. Он двигал их общую фишку-кораблик, вёл расчёт в уме, изредка наклонялся к Хисыну, чтобы что-то сказать ему на ухо. Его голос в эти моменты был тише шёпота, горячее дыхания. — Ники скупил все железные дороги. Нельзя ему попадаться. Или: — Сейчас Чонвон будет пытаться продать нам «Старую дорогу» втридорога. Не соглашайся.       Его губы почти касались кожи Хисына возле уха, и от этого по всей его спине, от шеи и вниз по позвоночнику, бежали мелкие, электрические разряды. Он кивал, не в силах вымолвить ни слова, боясь, что его голос выдаст дрожь.       А потом Джейк, чтобы лучше разглядеть поле, которое сейчас оспаривали Ники и Сону, изменил позу. Он повернулся ещё больше в сторону Хисына, согнул одну ногу и подтянул её к себе, и его согнутое колено оказалось поверх колена Хисына. Легко, почти невесомо. Просто точка давления, тёплый вес через два слоя ткани.       Джеюна, казалось, это никак не волновало: он продолжал изучать поле, его лицо было сосредоточенным, брови слегка сведены. А Хисына это свело с ума. Вся его воля, вся его энергия ушла на то, чтобы не дёрнуться, не отпрянуть, не выдать бурю, бушующую у него внутри. Это было хуже, чем касание бёдер. Это было направленное, конкретное, почти намеренное. Ему безумно, до головокружения хотелось положить руку поверх этого колена. Просто ладонью вниз. Ощутить под пальцами структуру мягкой ткани, тепло тела под ней, кость и сухожилие, пульсацию крови. Запретное, немыслимое, сладкое и отвратительное желание, от которого перехватывало дыхание и темнело в глазах.       И в этот момент Шим опустил взгляд. Не на игровое поле, где Ники яростно спорил с Чонвоном. Не на свои бумажки с расчётами. На руки Хисына. Они лежали у него на собственных коленях, неподалёку от того самого – нависшего, чужого. Пальцы были сжаты в такие напряжённые, белые в суставах кулаки, что казалось, кости вот-вот вылезут наружу.       Взгляд Джейка был тяжёлым, медленным, он скользнул по сведённым сухожилиям на тыльной стороне ладоней, по побелевшим костяшкам пальцев. В его тёмных, увеличенных очками глазах не было ни насмешки, ни отвращения, ни даже удивления. Там было… ожидание? Тихий, безмолвный вопрос? Разрешение, выданное в форме полного отсутствия запрета? Или просто холодный, бесстрастный интерес естествоиспытателя, наблюдающего за реакцией подопытного на раздражитель? Хисын боялся. Боялся увидеть то, чего нет. Боялся прочитать знаки неверно и рухнуть в пропасть ещё большего унижения. Но его тело, это вечное предательское тело, на этот раз предало его по-новому, выбрав путь не паники, а невероятной, безумной смелости.       Его указательный палец правой руки, словно отделённое, самостоятельное существо, дрогнул. Медленно, почти невесомо, он скользнул вперёд по собственной джинсовой коленке, преодолевая сопротивление грубой ткани. Потом вверх – по ноге. И наконец, сделав крошечную, бесконечно долгую паузу, он поднялся в воздух и опустился на светлую, мягкую ткань спортивных штанов Джеюна. Всего на несколько сантиметров выше колена. Легчайшее касание, длившееся не больше пяти секунд. Он чувствовал подушечкой пальца плотную, приятную на ощупь вязку, идущее изнутри, сокровенное тепло, и под ним – твёрдую форму кости и мышцы.       В комнате в этот момент Ники заорал что-то особенно громкое, Сону взвизгнул, Чонвон захохотал. Но для Хисына звук исчез. Воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Он поднял глаза.       Джеюн всё ещё смотрел на него. На его губах всё ещё играла та самая, лёгкая, чуть отстранённая улыбка, вызванная, вероятно, предыдущей репликой Ники, но глаза были абсолютно ясными, тёмными, бездонными. В них не было осуждения. Не было паники или отторжения. Не было даже удивления. Было странное, замершее, интенсивное внимание. Полная фокусировка. Он позволял. Он наблюдал за этим маленьким, смехотворным, чудовищно смелым актом исследования, как опытный натуралист наблюдает в бинокль за редкой, пугливой птицей, сделавшей первый шаг из укрытия.       А потом, не сбивая дыхания, не меняя выражения лица, не убирая своего колена, Джеюн медленно, очень плавно отвёл взгляд обратно к игровому полю. Он протянул руку, взял кубики, встряхнул их в ладони. — Твой ход, Нишимура, – произнёс он своим ровным, совершенно спокойным, будничным голосом. — Не задерживай игру.       И бросил кубики за их пару. Пластик глухо постучал о картон. — Шесть, – сказал он, глядя на поле. — Мы проходим «Старт», получаем двести и покупаем «Пенсильвания-авеню». Поздравляю нас, Ли, – он на секунду повернул голову к Хисыну, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на одобрение, на долю секунды. — У нас появляется монополия в оранжевом секторе.       Его колено по-прежнему лежало поверх колена Хисына. Точка контакта, где палец Хисына уже не касался ткани, но память о касании горела, как клеймо, как свежая рана.       Словно ничего не произошло. Абсолютно ничего.       А внутри Хисына взорвалась вселенная. Не тихо, а с оглушительным рёвом. Тысячи фейерверков из стыда, животного страха, невероятного, головокружительного облегчения и новой, ещё более страшной и сладкой надежды разорвали его изнутри. Его охватил жар, от которого затуманилось зрение, а в ушах зазвенело. Он был уверен, что светится изнутри, как плохая неоновая вывеска, что все видят это свечение, все чувствуют исходящее от него излучение паники и восторга. Он был прозрачным, как стекло, и насквозь пропитанным этим чувством.       И они видели.       Джей, сидевший напротив, на полу у ног Чонвона, замер. Его рука, только что пересчитывавшая деньги, остановилась. Его глаза, тёплые и карие, на секунду стали острыми, холодными, как лезвие скальпеля. Он посмотрел на Хисына – на его побелевшее лицо, на его широко раскрытые, почти невидящие глаза. Потом его взгляд, тяжёлый и неумолимый, медленно переполз на неподвижное, спокойное, как поверхность озера в безветрие, лицо Джейка. И снова – на Хисына. В его взгляде не было гнева, не было разочарования. Была стремительная, безжалостная, как компьютер, оценка ситуации. Считывание данных. Анализ угроз. И – понимание. Полное, безоговорочное понимание. Его собственные губы сжались в тонкую, жёсткую линию.       Ники, хохотавший секунду назад над какой-то своей шуткой, внезапно притих. Его смех оборвался на полуслове. Его взгляд, обычно беспечный и рассеянный, скользнул от руки Хисына, всё ещё лежавшей в опасной близости от колена Джейка, к лицу, застывшему в маске немого ужаса. И его собственное, обычно открытое и бесхитростное лицо, на миг стало совершенно другим — серьёзным, взрослым, почти суровым. Его глаза встретились с взглядом Джея через стол, и между ними промчалась молниеносная, беззвучная вспышка взаимопонимания.       Только Чонвон, увлечённо что-то доказывавшее Сону о преимуществах «Станций», и сам Сону, яростно жевавший печенье, ничего не заметили. Их спор создавал необходимый шумовой фон для этой немой, но оглушительной драмы.       Джейк, казалось, был полностью поглощён игрой. Он передвинул их фишку, взял карточку собственности, аккуратно заполнил её. — Теперь, – сказал он, и в его голосе появилась лёгкая, почти игривая нотка, которую Хисын никогда раньше не слышал, — Когда они попадут на наши улицы, мы сможем строить дома. А потом и отели, – он повернулся к Хисыну, и его лицо было освещено каким-то внутренним, холодным светом расчёта. — Хочешь поставить первый дом, Ли? Это твоя заслуга – удача, как я и говорил.       Он протянул Хисыну маленький пластиковый домик зелёного цвета. Их пальцы не соприкоснулись, а само предложение было чудовищным в своей простоте. «Возьми. Построй. Это твоё».       Игра продолжалась, но для Хисына она уже закончилась. Он сидел неподвижно, как каменное изваяние, в эпицентре идеальной, кристаллической тишины, которая была громче любых криков и споров. Внутри него вырос хрустальный дворец из собственного ужаса, стыда, облегчения и чужого, немого, невысказанного, но явного разрешения. И он понял одну простую, ужасающую вещь: правила игры только что изменились. Кардинально и бесповоротно. И у него не было ни малейшего понятия, что они собой теперь представляют. Единственное, что он знал — его ход. И он боялся сделать его больше всего на свете.

***

      Игра в «Монополию» окончательно выдохлась после того, как стратегическая машина под именем Шим Джейк привела их пару к безоговорочной, почти оскорбительной победе. Ники, объявивший себя «финансово и духовно разорённым», с драматическим вздохом повалился на спину, раскинув руки, как поверженный гладиатор. Сону, к тому времени уже изрядно наевшийся и уставший от умственного напряжения, зевнул во весь рот, и его глаза стали стеклянными, будто покрытыми матовой плёнкой. — Ладно, капиталистические вурдалаки, – провозгласил Чонвон, с трудом вылезая из своего кресла-гнезда, похожего на трон из подушек и пледа. — Мой мозг сейчас свернётся в тугой узел от этих ваших процентов и аукционов. Может, фильм посмотрим? У меня как раз припасён тот самый новый комедийный блокбастер, про который все говорят. Сплошные взрывы, тупые шутки и красивый герой – всё, что нужно для идеального субботнего разложения мозга.       Предложение было встречено одобрительным, уставшим гулом. Комната снова погрузилась в хаос, но на этот раз – приятный, предвкушающий. Все вскакивали, растягиваясь, со стонов и смешков расчищая низкий стеклянный столик от горсти фишек, разноцветных банкнот и пустых стаканчиков, оставлявших липкие кольца. Чонвон возился с ноутбуком, присвистывая, подключая его к старенькому, но внушительных размеров телевизору, который был реликвией ещё его родителей. Ники насыпал в огромную салатницу три пачки попкорна из микроволновки. Сладковатый, маслянистый, искусственно-сливочный запах мгновенно заполнил пространство, смешавшись с ароматом остывшей пиццы. Сону, не дожидаясь официального начала, рухнул на свободный край дивана, прижал к груди подушку, и его веки тут же, как тяжелые шторы, начали опускаться.       Хисын стоял в стороне, наблюдая за этой домашней, уютной суетой, чувствуя себя посторонним на собственном празднике нервов. Он был похож на актёра, забывшего текст посреди сыгранной тысячи раз пьесы. Тело здесь, в теплой комнате, но всё существо – где-то далеко, в коконе из собственной паники. Он мысленно перебирал отговорки для бегства: внезапная мигрень – правдоподобно, срочный звонок от мамы – маловероятно, но сойдет, необходимость дописать завтрашнее эссе – откровенная ложь, которую все раскусят. Всё, лишь бы вырваться из магнитного поля, которое, казалось, с неумолимой силой излучал Джеюн. Но когда Чонвон щёлкнул выключателем, и верхний свет погас, оставив комнату в густом, уютном мраке, нарушаемом только синим мерцанием загружающегося экрана и тёплым оранжевым светом гирлянды, обвившей книжную полку, – было уже поздно. Расстановка сил определилась сама собой, с неумолимостью судьбы.       Чонвон утонул в своём кресле, натянув плед до подбородка. Джей, без лишних слов, опустился на пол, прислонившись спиной к его голеням, и Ян автоматически опустил руку, чтобы пальцы снова нашли его волосы. Ники устроился на ковре, подложив под себя ворох подушек, и уже хрустел попкорном, ожидая зрелища. Сону, уже почти отключившийся, занял дальний угол, свернувшись калачиком. И тогда Хисын, с внутренним стоном, опустился на середину, а Шим занял оставшееся место. Диван был старым, добротным, его пружины давно смирились и слегка провалились в центре. Когда Джейк опустил свой вес рядом, их тела неизбежно наклонились друг к другу. Плечо к плечу. Бедро к бедру.       Хисын замер, стараясь дышать ровно и бесшумно, как диверсант на минном поле. Он выпрямил спину, пытаясь создать хоть миллиметр пространства, но безнадёжно – гравитация и пружины дивана были против него.       Фильм оказался именно таким, каким и должен был быть дорогой, но безмозглый летний блокбастер: ярким до рези в глазах, громким до звона в ушах, сюжетно пустым, как ореховая скорлупа. Шутки были примитивными, экшен – бесконечным и компьютерным, диалоги – набором клише. Но Чонвон, Джей и Ники, видимо, именно этого и жаждали после недели напряжения. Они погрузились в это сияющее, грохочущее варево с детским, непритворным восторгом. Чонвон хохотал громче всех, его смех был заразительным и беззаботным, он хлопал себя по коленям и иногда пинал Джея пяткой в спину от восторга. Джей улыбался, время от времени вставляя сухие, точные комментарии в паузах между взрывами: «Такой удар в челюсть оставил бы у него перелом основания черепа, а не шишку», – от чего Ники взвизгивал от нового приступа смеха. Даже Джеюн, сидящий рядом, несколько раз издал короткий, тихий звук – нечто среднее между фырканьем и сдержанным смешком, – когда на экране герой, падая с двадцатого этажа, умудрился приземлиться прямо в кузов движущегося грузовика с сеном.       Хисын же не видел фильма. Он был заключён в тесную, душную камеру собственного тела, где каждым нервом, каждой порой, каждым мурашком на коже ощущал присутствие человека рядом. Он чувствовал лёгкое движение, когда Шим, смеясь, чуть вздрагивал плечом. Чувствовал тепло, плотное, живое, проникающее через два слоя хлопка – его толстовки и свитшота Джеюна. Слышал его ровное, спокойное дыхание, которое иногда сбивалось на тот самый тихий выдох-смешок. Это была пытка высшей степени утончённости – быть прикованным к источнику одновременно влекущего и запретного магнетизма.       А потом началось нечто новое, что заставило всё внутри Хисына сжаться в ледяной, напряжённый комок. Сначала он заметил это краем глаза, не веря собственному зрению. Джейк, казалось, окончательно расслабился, растворился в атмосфере бессмысленного веселья. Он откинулся на спинку дивана, его руки лежали свободно на коленях. Одна из них – левая, та, что была ближе к Хисыну, – начала бесцельное, ленивое, почти сонное движение. Длинные, тонкие пальцы с аккуратными ногтями теребили завязки на его собственных спортивных штанах. Они закручивали серые шнурки в тугой жгутик, потом раскручивали, снова закручивали. Это гипнотическое, ни к чему не обязывающее действие длилось минут десять. Потом, словно потеряв интерес, пальцы замерли. И через мгновение, медленно, почти невесомо, начали искать новую цель.       Они нашли её в сантиметре от его собственной руки, лежавшей на колене.       Сначала это было почти случайное, мимолётное касание. Тыльная сторона указательного и среднего пальца Джейка коснулась рукава тёмно-синей толстовки Хисына. Касание было таким лёгким, что его можно было бы списать на неловкость, на рефлекторное движение уснувшей руки. Хисын затаил дыхание, перестав даже моргать.       Касание повторилось. Уже не случайное. Кончики пальцев Джеюна – прохладные, сухие – начали медленно, с почти клиническим любопытством, водить по мягкой, поношенной ткани рукава Хисына, изучая её текстуру. Вверх-вниз, по прямой. Потом по кругу, маленькому, размером с монету. Это был гипнотический, медитативный жест. Рука Джейка всё ещё лежала на собственном колене, и только кончики пальцев, будто самостоятельные, любознательные существа, тянулись к Хисыну, как щупальца глубоководного создания, осторожно ощупывающего незнакомый объект в темноте.       Хисын перестал дышать. В ушах зазвенел высокий, тонкий звук, заглушающий грохот экранных взрывов. Весь его мир сузился, сплющился до этого маленького пятачка на его руке, где чужие кончики пальцев выписывали невидимые, тайные, не поддающиеся расшифровке иероглифы. Он позволил этому происходить. Более того, он жадно, с болезненной, почти хищной жадностью впитывал каждый микроскопический миг. Это был подарок, украденный у здравого смысла, у всех социальных договоров, у его собственного страха. Хисын пользовался им, как утопающий – глотком воздуха, полным соли и отчаяния. Но Шим, похоже, не собирался останавливаться на предварительной, тактильной разведке. Его рука, всё ещё лежащая на своём колене, чуть сдвинулась, развернулась. И теперь уже не тыльная сторона, а подушечки пальцев – более чувствительные, цепкие – скользнули по рукаву Хисына. Они спустились чуть ниже, к месту, где толстая ткань манжета заканчивалась, обнажая тонкую полоску кожи на запястье. И эти пальцы начали медленно, неотвратимо, с тихой настойчивостью тянуть рукав вверх.       Хисын сидел, парализованный. Мускулы свело таким напряжением, что они ныли. Он не мог пошевелиться, не мог издать звук, не мог даже отвести взгляд. Он мог только наблюдать, как тёмная ткань отступает, складываясь в неаккуратную складку чуть выше, обнажая его запястье. Выступающую, хрупкую на вид косточку. Тонкую, бледную кожу. Голубоватые, извилистые прожилки вен, пульсирующих прямо под поверхностью.       И тогда пальцы Джейка коснулись его кожи.       Прямо, без посредников, без ткани между ними.       Первое прикосновение было таким же лёгким, исследующим, но теперь оно обрело новое качество – интимность. Кончик указательного пальца Джейка медленно, сантиметр за сантиметром, провёл по выступающей косточке запястья, от края к краю. Потом присоединился средний палец. Они легли параллельно, как сканеры. А большой палец оказался снизу, под запястьем, обхватывая его с противоположной стороны, нащупывая пульс. И вместе, эти три пальца, аккуратно, но с неоспоримой уверенностью, развернули руку Хисына ладонью вверх. Рука была тяжёлой, расслабленной, полностью отданной на милость этого тихого захвата. Она лежала теперь на колене Хисына, но как будто уже принадлежала не ему, а тому, кто её изучал.       Джеюн, казалось, полностью погрузился в своё новое, странное занятие. Он перестал даже делать вид, что смотрит на экран, где в это время летели машины и сыпались искры. Его взгляд был опущен вниз, на раскрытую ладонь, лежащую в полумраке, освещённую только мерцанием телевизора. Он изучал её со всех сторон, с холодноватым, почти научным интересом, каким рассматривают редкий экспонат под стеклом. Его пальцы скользили по линиям ладони, следили за их изгибами, останавливались на утолщениях и пересечениях. Они нашли мозоли на среднем и указательном пальцах — грубые, желтоватые пятна от ручки, нашли и мелкие, почти невидимые шрамы – белые, тонкие, как паутинки, черточки: одна – давний порез острым краем бумаги в библиотеке; другая – еле заметная царапина от ветки, когда он в детстве лез на дерево за котом; третья, самая свежая – крошечный полумесяц, след от собственного ногтя, впившегося в ладонь. Он касался каждого шрама подушечкой пальца, как археолог, читающий стёршиеся письмена на древнем камне.       Хисын не мог отвести взгляд от этой сюрреалистической картины: его собственная рука, такая привычная, такая ничем не примечательная, в этом прицельном внимании вдруг стала чужой, загадочной, невероятно значимой. И тут он отметил абсурдную, от которой что-то ёкнуло внутри, деталь: его рука была чуть больше руки Джейка. Не намного. Всего на полсантиметра в длину пальцев, чуть шире в ладони, костяшка – массивнее. Эта крошечная, но очевидная разница в размерах почему-то вызвала в нём болезненный, сладкий спазм где-то под рёбрами. Ему безумно захотелось сомкнуть пальцы. Не давать, а брать. Обхватить эту исследующую, тонкую руку, поймать её в ловушку своей, большей ладони, сравнить размеры в сцеплении, почувствовать, как их пальцы могут переплестись.       Но он не мог. Внутри что-то кричало, протестовало, билось в истерике. Ему было отвратительно от самого себя – от того, как его тело, его нервы, его кровь реагировали на это холодное, бесстрастное, почти бесчувственное исследование. От того, что ему это нравилось. Нравилось до жути, до головокружения, до тошноты. Ему хотелось не этого отстранённого осмотра, не этого клинического интереса. Ему хотелось… ответа. Связи. Настоящей, простой, человеческой. Чтобы их пальцы сплелись, чтобы ладони прижались друг к другу, и тепло стало общим, а не предметом изучения. Чтобы держаться за руки, как Джей иногда, украдкой, под столом или наедине, брал руку Чонвона, – просто, естественно, потому что хочется быть ближе, чувствовать кожу, а не информацию.       Но нельзя. Мысль пронеслась, холодная и острая, как осколок льда, пронзая весь этот сладкий бред. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Это просто скука. Любопытство. Ещё один его психологический эксперимент, социальный тест, правила которого ты не знаешь и никогда не узнаешь.       Джеюн, между тем, поднялся выше. Его пальцы, закончив с ладонью, медленно, плавно поползли по внутренней, особенно нежной стороне предплечья Хисына, к тому месту, где под тонкой, почти прозрачной кожей пульсировали и разветвлялись синеватые вены. Он следил за их рисунком, как картограф – за руслами рек. Его большой палец легонько, но ощутимо надавил на самую крупную из них, прямо на биение пульса. И задержался там.       И в этот момент Хисын не выдержал. Его дыхание, которое он всё это время пытался держать в ежовых рукавицах, сорвалось с цепи. Оно вырвалось с шумом, стало рваным, тяжёлым, свистящим. Грудь вздымалась, сердце колотилось так, что, казалось, его стук должен быть слышен по всей комнате. Он чувствовал, как кровь, которую только что изучали, бешено пульсирует в висках и в том самом месте, где сейчас лежал палец Джейка, отсчитывая его панику.       Прикосновение остановилось. Замерло.       Джейк оторвался от руки. Медленно, как бы нехотя, прерывая свой анализ, он поднял голову и посмотрел на Хисына. Его собственное лицо в полумраке, в отблесках экрана, было загадочным, нечитаемым. Очки отражали мелькающие кадры погони, скрывая глаза. Но Хисын кожей почувствовал тяжесть этого взгляда – вопрошающего, аналитического, пытающегося считать причину сбоя в системе. Что случилось? Тебе больно? Или… что-то ещё? Что-то, что я упускаю?       Хисын не выдержал этого немого допроса. Он резко, почти отчаянно, отвернулся, уставившись в экран, где герой как раз произносил пафосную, нелепую речь о силе дружбы и семьи. Он сделал несколько глубоких, судорожных вдохов, пытаясь загнать обратно вырвавшуюся на свободу панику, стыд и это чудовищное, сладкое желание. Он чувствовал, как его рука, всё ещё лежащая на колене ладонью вверх, обнажённая и преданная, пустая. Она ждала. Но прикосновения не возобновлялись.       Через минуту, краем затуманенного взгляда, он увидел, как рука Джейка медленно, без суеты, без каких-либо видимых эмоций, вернулась на своё законное место – на его собственное колено. Слилась с тенью. Эксперимент, похоже, был окончен. Данные собраны.

***

      Фильм, наконец, подошёл к концу под залихватские титры и бодрую, бессмысленно-оптимистичную музыку. В комнате на секунду воцарилась тишина, которую тут же, как молотком, разбил Ники. — Ну какой же это кринж, – провозгласил он, с грохотом вставая и потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Концовка – полнейший провал! Они что, сценаристы, вообще головой думали? Или им заплатили за каждое клише? — Это комедийный боевик, Нишимура, – спокойно, слегка хрипловато от долгого молчания сказал Джей, поднимаясь с пола и разминая затекшую шею. — Глубины там искать – всё равно что в луже искать океан. Цель была одна – развлечь, и она достигнута. Я посмеялся. Мозг отключился. Идеально. — Но где логика?! – не унимался Ники, размахивая руками. — Он одним ударом нокаутирует десять вооружённых до зубов наёмников? Серьёзно? И эта девушка влюбляется в него после того, как он разнёс полгорода? Да любой нормальный человек в психушку бы его сдал! — А почему нет? – вступил Чонвон, вылезая из своего кресла-кокона, похожий на мотылька, выбравшегося из кокона. – Это же кино! Иногда нужно просто верить в простое и хорошее. Сила любви, торжество добра, красивый парень спасает мир. Не всё должно быть как у какого-нибудь Тарковского, с его вечными вопросами о смысле бытия. — У кого? – переспросил Ники, морща лоб в искреннем неведении. — Неважно, – махнул рукой Чонвон, улыбаясь. — Главное – было весело. Да и попкорн отличный получился.       Хисын, почувствовав, что должен что-то сказать, что-то вставить, чтобы не казаться полностью выбитым из колеи, немым призраком, пробормотал, глядя в пол: — Спецэффекты… неплохие были. Взрывы… ну, реалистичные.       Он сам поймал себя на дурацкости и бессодержательности этой фразы, но она заставила Чонвона рассмеяться: — Вот! Ценитель настоящего киноискусства, – Чонвон похлопал его по плечу, и Хисын едва не подпрыгнул от неожиданности, всё его тело было на взводе. — Искусство – оно в деталях! А детонация у них там и правда была на уровне, согласен. Звук – что надо.       Обсуждение стало общим, шумным, бестолковым и, что самое главное, безопасным. Хисын присоединился к нему, произнося какие-то обрывки фраз, кивая, даже пытаясь изобразить подобие улыбки, когда Ники пародировал главного героя. Внутри же он чувствовал лишь одно: сладкое, изматывающее, почти болезненное облегчение. Вечер заканчивался. Скоро можно будет уйти. Ещё час, ещё полчаса такого соседства, такой тихой, необъявленной пытки, такого близкого присутствия и такой бесконечной дистанции – и он бы не выдержал. Развалился бы на части от внутреннего напряжения или, что было в тысячу раз страшнее, позволил бы себе что-то. Не просто пассивно, как жертва, принимать прикосновения, а ответить. Активно. Переплести пальцы с теми, что только что изучали его линии. Наклониться ближе, чтобы их плечи не просто касались, а опирались друг на друга. Сказать что-то. Сделать шаг в ту зону, откуда нет возврата. Как то мимолётное, украденное касание его пальца колена Джейка во время игры – но уже не мимолётное и не украденное. Сознательное. Намеренное. И от этой мысли его бросало то в жар, то в ледяной пот.       Постепенно, с неохотой, компания стала расползаться. Ники, Хисын и сону собрались первыми. Начались прощания – шумные, с шутками, с обещаниями встретиться в понедельник, с благодарностями за еду. Хисын, надевая куртку, избегал смотреть на Джейка. Он чувствовал на себе его взгляд – спокойный, обычный, будто последний час был просто игрой теней, – и это сводило с ума. Как он может быть таким? Как можно разбирать чужую руку по косточкам, как часовой механизм, а через десять минут смотреть на владельца этой руки с лёгкой, вежливой отстранённостью, словно видя его впервые? Эта способность к полному, мгновенному отключению пугала больше всего. — Ну что, пошли, ребята? – сказал Сону, распахивая входную дверь. Холодный воздух ворвался внутрь. — Я замерзаю.       Путь до их домов был недолог – всего несколько кварталов по тихим, спальным улочкам, освещённым жёлтыми фонарями. Листья хрустели под ногами. Сону, окончательно проснувшись, завел какую-то оживлённую беседу с Ники о достоинствах новой игровой механики, но Ники отвечал односложно, «угу» и «ага», а внимание было явно не там: его взгляд то и дело скользил к Хисыну, который шёл, засунув руки глубоко в карманы, сгорбившись, уставившись себе под ноги.       Они дошли до перекрёстка, где их пути должны были разойтись: прямо, через дорогу, был дом Нишимур – яркий, немного неопрятный, с гирляндой на крыльце. А напротив, с другой стороны дороги, – такой же уютный, но более сдержанный дом Ли. Сону уже сделал шаг в сторону дома Ники, но тут его телефон зазвонил. Он взглянул на экран и скривился. — О, это мама. Наверное, проверяет, жив ли я, – он отошёл на пару шагов в сторону, к фонарному столбу. — Да, мам, я уже почти у Ники… Да-да…       И они остались вдвоём. Хисын и Ники. Посреди тротуара, под колючим светом фонаря. Тишина натянулась между ними, густая, неловкая.       Ники, не глядя на Хисына, спросил: — Ну что, выжил? – голос его был непривычно тихим, без привычного балагурства. — Что? – переспросил Хисын, хотя прекрасно расслышал. — Говорю, выжил после этого киношедевра? – Ники повернулся к нему, и его лицо в резком свете было серьёзным. — А то ты там весь вечер выглядел, как будто на допросе в гестапо, а не на дружеских посиделках.       Хисын пожал плечами, делая вид, что ковыряет засохшую грязь на подошве кроссовка. — Устал просто. Неделя тяжёлая. — Неделя, – повторил Ники без выражения. Он затянулся снова, потом резко выдохнул. — Слушай, Хи. Давай без этого. Мы же не вчера познакомились.       Хисын молчал. Он чувствовал, как подступает знакомая тошнотворная волна – желание сбежать, закрыться, сделать вид, что ничего не происходит. — Я, может, и не такой умный, как Джейк, – продолжал Ники, глядя куда-то в темноту за домами, — И не такой проницательный, как Джей. Но я не идиот. И я не слепой.       Ли почувствовал, как у него холодеют пальцы в карманах. — О чём ты, Рики? — О сегодняшнем вечере, – Ники повернулся к нему, и его глаза были тёмными, выискивающими. — О том, что было после игры. Когда фильм шёл.       Вопрос повис в морозном воздухе, острый и неудобный, как голый провод, которого боишься коснуться. Хисын попытался сделать последний, отчаянный выпад. — Фильм был скучный. Я просто заскучал. — Фильм был дерьмовый, это да, – фыркнул Ники. — Но не в фильме дело. А в том, что ты сидел рядом с ним, как будто на электрическом стуле. А он… – Ники сделал паузу, выбирая слова. — Он вёл себя странно. Очень странно. Даже для него. — Он всегда странный, – буркнул Хисын, но в его голосе не было убедительности. — Не так, – покачал головой Ники. — Обычно он странный, как… как робот. Всё по полочкам, всё логично. А сегодня, – Ники сделал жест рукой, будто что-то ощупывая в воздухе. — Сегодня он был странный, как… человек. Который что-то делает, не понимая зачем. Или понимая, но делая вид, что не понимает. Я видел, как он твою руку… – Ники запнулся, ему явно было неловко. — Ну, трогал. Рассматривал. А ты при этом был белее этой стены. И дышал, как паровоз в горку.       Слова «я видел» прозвучали не как обвинение, а как констатация тяжёлого, неоспоримого факта. Хисын почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его тайна, его стыд, его маленькая, жалкая драма – всё это было не только его. Это видели. Об этом знали. — Ничего не было, – выдавил он, но голос его дрогнул и сорвался на хрип. — Просто сидели близко. Он, наверное, засыпал уже, рука сама двигалась. — Брось, – резко, почти грубо оборвал его Рики. Он бросил взгляд на Сону, который всё ещё говорил по телефону, и шагнул ближе, понизив голос до шёпота. — Хисын. Я твой друг. Мы с тобой с детства вместе. Я тебя покрывал, когда ты битой зеркало отцовской Хонды сломал, а ты меня – когда я у отца деньги на игровую приставку стащил. Мы не просто друзья. Так что, пожалуйста, не надо мне тут про «ничего не было». Я видел. И Джей видел. Он на вас смотрел, как ястреб. И знаешь что? Ники выдохнул, и пар из его легких вырвался гулым облаком. — Мне всё равно. Абсолютно. Понял? Всё равно, что там между вами происходит, не происходит, может происходить или никогда не будет происходить. Ты мой друг. Ты, Сону, Джей, Чонвон… Черт, даже этот занудный, не от мира сего Шим, в общем-то, ничего так парень, когда не строит из себя кусок льда. Мне просто… – его голос дрогнул, и он отвернулся, снова глядя в темноту. — Мне страшно за тебя. Потому что никогда не знаешь, что от него ждать: ты на него смотришь, и кажется, вот-вот поймёшь, а он – бац, и уже другой. И я вижу, как ты на него смотришь. И вижу, как от этого тебе одновременно и хреново, и… ну, не только хреново. И я боюсь, что однажды он тебя так обожжёт, что не оправишься.       Эта неожиданная, грубая, но до слёз искренняя забота стала последней каплей. Хисын почувствовал, как по его щекам, предательски горячим на морозном воздухе, катятся две жгучие слезы. Он быстро, яростно вытер их рукавом куртки, делая вид, что поправляет капюшон. — Не будет, – прошептал он хрипло, голос срывался. — Ничего не будет. Потому что ничего нет. И не может быть. Так что не надо. Не надо об этом. — Ладно, – тяжело вздохнул Ники, понимая, что дальше этой стены не пробиться. Он снова стал похож на самого себя – немного грубоватого, прямого. — Ладно, старик. Как знаешь. Твоя жизнь, твои тараканы, – он хлопнул Хисына по плечу. — Но запомни. Если что… Если станет совсем хреново, или непонятно, или страшно – ты не один. Мы тут. Все. Я, Джей, Чонвон… Даже Сону – он же преданный, как пёс. Мы – твои бро. И мы не бросим. Ни за что. Понял?       Хисын не мог говорить. Он лишь кивнул, глядя в асфальт, по которому ползли их растянутые тени.       В этот момент к ним подошёл Сону, закончивший разговор: — Всё, — объявил он, пряча телефон. — Можно жить. Пойдём, Ники? Я уже мёрзну, как собака. — Да, да, идём, – поспешно сказал Ники, отводя взгляд от Хисына. Он сделал шаг к Сону, потом обернулся. — Не забудь, бро. Ну, ты понял. Увидимся в понедельник. Или завтра, если соскучишься. Я всегда дома.       И они ушли. Сону что-то оживлённо рассказывал, жестикулируя, а Ники шёл рядом, кивая, но один раз, прежде чем свернуть к своему яркому дому, он обернулся и поймал взгляд Хисына. Взгляд был красноречивее любых слов: «Держись. Мы рядом».       Хисын остался стоять один посреди тихой улицы. Прямо перед ним, через дорогу, светились окна его дома – тёплые, жёлтые, уютные. Там были мама, папа, запах ужина, безопасность. А сзади, в темноте, растворились двое, унёсшие с собой часть его тайны. И где-то там, в другом конце района, шёл сейчас домой Джейк, а Чонвон и Джей остались в доме Яна. И что происходило между ними? О чём они говорили? Допрашивал ли Джей Джейка своим спокойным, неумолимым взглядом, перед тем, как позволить тому покинуть дом?       Хисын глубоко вздохнул, и морозный воздух обжог лёгкие. Он медленно, словно неся на плечах невидимый груз, пересёк пустынную улицу. Он чувствовал на себе пульсирующее воспоминание прикосновений к его руке. Чувствовал тепло, стыд, страх и эту новую, хрупкую, почти невыносимую нить – знание, что он не один. Что его странность, его «неправильность», его мучительная тайна – не делает его изгоем среди своих. Этого было мало. И это было всё.       Он поднял голову, взглянул на звёзды, тусклые в городском свете, и на секунду ему показалось, что он понимает, о чём говорил Джеюн тогда, на крыльце. О порядке в хаосе. О постоянных точках в вечно меняющемся мире. Для Хисына такой точкой в этот момент был не небесный свод, а тёплый свет окон его дома и знание, что за спиной у него есть люди, которые, даже не понимая до конца, – прикроют.       Он толкнул калитку и пошёл по дорожке к своему крыльцу, чувствуя, как с каждым шагом груз становится чуть легче, а холод внутри – чуть менее пронзительным. Главное – пережить сегодня. А завтра… Завтра будет новый день. И он, возможно, снова увидит Джеюна. И снова будет бояться. И снова – надеяться. Это был его новый, извращённый способ существования. И, кажется, ему придётся к нему привыкать.

***

      До рождественских каникул оставалась всего одна учебная неделя, и школа погрузилась в состояние лихорадочного, сладкого, предсмертного хаоса. Казалось, само здание вздохнуло глубже, набрав в лёгкие воздух, густой от запаха хвои, корицы, воска для паркета и нервного пота. Вместо привычной музыки Чонвона из динамиков лились бесконечные, приторно-радостные рождественские гимны, которые к третьему дню начинали отдаваться в висках тупой болью. Стены коридоров, обычно такие строгие и светлые, утонули под слоем самодельных гирлянд из цветной бумаги, криво вырезанных снежинок и рисунков, изображавших Санта-Клауса на хаски, школьном талисмане. Всё кричало о приближении праздника, и этот крик был оглушительным.       В библиотеке в эти дни царила не тишина учёности, а странная, вынужденная, почти позорная праздность. Все основные работы – по развешиванию серебристого дождика на стеллажах, расстановке маленьких искусственных ёлочек на столах – были завершены. Инвентаризацию, которую мистер Сименс обычно растягивал на месяц, Хисын с Ники и Сону, движимые странным соревновательным духом и желанием убить время, провели за три дня. Они перетрясли каждый уголок, протёрли пыль с корешков книг, которые, казалось, не открывали со времён войны. Старый библиотекарь теперь лишь изредка появлялся из своего кабинета, похожего на берлогу, заваленную фолиантами, смотрел на них с благодарным, слегка растерянным изумлением и, кашлянув, разрешал им делать в его царстве всё, что угодно, лишь бы они не шумели.       Чонвон зашивался со своей пьесой так, что теперь напоминал не человека, а вихрь, сгусток чистой, одержимой энергии в человеческой оболочке. Его видели то в костюмерной, заваленном тряпьем подвале, то на сцене актового зала с рулеткой в руках, то в учительской, яростно спорющим о бюджете на краску. Он носился по школе с развевающимися, как флаги, бумагами, с телефоном, прижатым к уху, из которого доносился визгливый голос кого-то из «артистов». В его глазах горел дикий, неспящий блеск, который пугал и завораживал одновременно.       Изменился и распорядок. Обедать они стали вчетвером: Ники, Сону, Хисын и… иногда Джейк. Джей теперь не отходил от Чонвона: он превратился в его личного телохранителя, управляющего, носильщика и живой щит. Пак был молчаливой, массивной тенью, следующей за солнечным зайчиком безумия. Их видели вместе повсюду: Джей, сосредоточенный и невозмутимый, придерживал стремянку, пока Чонвон наверху крепил звёзду к потолку; он молча подавал отвертку, банку с водой, ловил на лету выпадающий из рук сценарий; он просто стоял рядом в пустом классе музыки, пока Чонвон орал на кого-то по телефону, и одной своей спокойной, широкоплечей фигурой ограждал его от вторжения посторонних. Его преданность была абсолютной. А иногда они ели втроём, когда Джейк пропадал в недрах школьного совета, и его место оставалось пустым, как незаполненный пропуск в кроссворде.       Сначала Хисын был почти рад этим пропускам. Каждая такая трапеза без Джейка была глотком свежего, не отравленного адреналином воздуха. Возможностью расслабить челюсть, не следить за тем, чтобы не чавкать; сгорбиться; не отслеживать краем глаза каждое движение рук, не анализировать интонации в его редких репликах. Он мог просто жевать свой бутерброд, слушая, как Ники и Сону спорят о новой игре, и чувствовать себя… нормальным. Ненадолго.       Но потом, дня через три, он с ужасом, похожим на падение в ледяную пропасть, осознал, что подсознательно ждёт этих редких появлений. Что его взгляд, скользя по столовой, сам собой выискивает знакомый прямой силуэт, тёмные волосы, собранное выражение лица. Что он ловит себя на том, что прислушивается к шагам, и если они не те, на миг охватывает разочарование. Он скучал по тому напряжению, что висело в воздухе, когда их колени почти касались под столом. По тому молчаливому, необъявленному соревнованию в том, кто дольше продержит взгляд. По самой возможности того, что пальцы Джейка снова найдут его руку под предлогом скуки. Эта мысль – что он хочет, жаждет, чтобы Джеюн был рядом, чтобы между ними снова сократилось это невыносимое, пьянящее расстояние, чтобы была хоть призрачная вероятность случайного, обманчиво-нечаянного касания локтем, плечом, коленом – ела его изнутри, как кислота. Ему было страшно от силы и навязчивости этого желания. Противно – от его постоянства, от того, как оно вытесняло всё остальное. Он ловил себя на том, что на уроке истории, вместо того чтобы слушать мистера Барнса, вещающего о причинах Гражданской войны, он рисует на полях тетради не абстрактные каракули, а геометрически точные, выверенные штрихи – линию прямого носа, точный изгиб брови, резкую, но изящную линию скулы. Потом он стирал их ластиком до дыр в бумаге, оставляя только серые, нестираемые призраки.       Он стал видеть Джеюна редко – мельком в переполненных коридорах, на общих собраниях, на которые его волокли Ники или забегавший на пять минут Чонвон. Но все его мысли, весь его внутренний мир, после недолгой, обманчивой передышки, снова, с неумолимой силой притяжения, оказались заняты только им. Это был тихий, всепоглощающий шторм, бушующий под стеклянным, ничем не выдающим его куполом будничной рутины.       В один из таких дней, когда большой перерыв тянулся мучительно долго, а из радиорубки доносились приглушённые, но яростные споры Чонвона с кем-то по поводу фонограммы, Ники, Хисын и Сону бесцельно бродили по почти пустынным коридорам, как корабли без ветра. — Куда идти-то? – спросил Сону, пожимаясь от сквозняка, хлынувшего из открытых настежь дверей спортзала, откуда доносился грохот спортивных снарядов и крики тренера. — Холодно. — В столовую ещё рано, – констатировал Ники, засунув руки глубоко в карманы худи. — В библиотеку, – без особого энтузиазма, но с чувством долга предложил Хисын. — Там тепло. И тихо. И Сименсу не так скучно. — Опять, – заныл Ники, закатив глаза. — Мы там уже как домашняя мебель. Сименс, наверное, нам зарплату должен выписывать. Или хотя бы аванс за вредность. Там же пахнет… Смертью бумаги. — Зато никто не трогает, – начал Хисын. — И можно просто сидеть.       Альтернатив, по правде говоря, не было. Спортзал – шумно и активно, двор – холодно и ветрено, коридоры – под подозрительными взглядами дежурных учителей.       Они побрели в сторону крыла с библиотекой. Дверь с тяжёлой лакированной деревянной панелью была, как всегда, приоткрыта. Они миновали стойку мистера Сименса. Старик, уткнувшийся носом в огромный ветхий каталог, лишь махнул им рукой, не отрывая взгляда от пожелтевших листков – универсальный жест, означавший «входите, но не мешайте». Они прошли между высокими, под потолок, стеллажами с учебной литературой по химии и физике, миновали широкую лестницу, ведущую на второй этаж с длинными читальными столами, и углубились в самый дальний, задний угол первого этажа. Здесь хранились не книги, а архив – старые, никому не нужные подшивки школьных газет, диссертации давно забытых выпускников, отчёты о мероприятиях времён, когда их родителей ещё не было на свете. Воздух здесь пах не просто библиотечной пылью, а пылью вековой, густой, сладковато-прелой, с примесью старого клея и высохших чернил. Свет сюда проникал скупо, от одной люминесцентной лампы где-то в проходе, создавая зону полумрака.       Они уселись прямо на прохладный, чуть липкий от старости линолеум. Хисын и Сону прислонились спинами к массивному, тёмному дубовому шкафу, холод от которого сразу же начал просачиваться сквозь ткани одежды. Ники, с театральным стоном «всё, я мёртв, хороните меня здесь», рухнул головой прямо на колени Сону и сразу прикрыл глаза, изобразив полное истощение.       Тишина здесь была иного качества, чем в основной части библиотеки. Она была не просто отсутствием звука, а активной, поглощающей субстанцией, густой, как сироп. Она давила на барабанные перепонки, заставляя приглушать даже шёпот. Сону, посмеиваясь про себя, начал своё извечное развлечение: тыкать указательным пальцем в щёку Ники, в самое мясистое, упругое место. Ники недовольно заворчал, звук похожий на рычание спящего медведя, и легонько, не открывая глаз, шлёпнул его по руке. Ким на секунду замирал, его плечи вздрагивали от сдерживаемого смеха, а потом его палец снова отправлялся в путь, совершая мелкие, дразнящие тычки. Он делал это почти механически, глядя куда-то в пространство перед собой на уровне полок с папками, словно его руке просто нужно было какое-то бессмысленное, успокаивающее занятие.       Хисын, чтобы как-то занять себя, потянулся к ближайшей полке и вытащил первый попавшийся том без особой надежды. Им оказался потрёпанный, в потускневшем синем переплёте фолиант под названием «История городского планирования и санитарных норм в средневековых городах Германии». Он открыл его где-то посередине, на главе, посвящённой устройству сточных канав. Сухие, академические строки плясали перед глазами, отказываясь складываться в какой-либо смысл. Он ловил обрывки тихого, приглушённого разговора, который вёл Ники, его голос был глухим, так как лицом он уткнулся в ткань штанов Сону. — …А у нас снова совместный ужин в сочельник, – говорил Ники. — Наши родители уже скупили, кажется, весь местный супермаркет. Твоя мама, Хи, опять будет печь тот свой имбирный пряник, который по твёрдости соперничает с тротуарной плиткой. Но он чертовски вкусный, если размочить в молоке. — А мы поедем к сестре, – отозвался Сону, на мгновение прекратив тычки. — В Гринвилл. Всей семьёй. Всего на пару дней. Там кроме торгового центра и парка делать нечего, но хоть побегаю с племянником, я так редко его вижу. — Надо на каникулах всех собрать, – мечтательно протянул Ники, наконец перевернувшись на спину и уставившись в потолок, затянутый паутиной в дальнем углу. — Ну, всех-всех. Даже Шима вытащить. Куда-нибудь. В это новое кафе в центре, про которое все говорят. Или просто засядем за игры. Целый день. У меня или у Хисына. Без школ, без совета, без этой дурацкой пьесы, без всего. — А он пойдёт? – скептически хмыкнул Сону, снова принимаясь за щеку Ники. — Джейк? Он же, кажется, вообще не понимает концепции. отдыха У него в голове, наверное, вместо мозга – многофункциональный ежедневник с напоминаниями и графиками. — Заставим, – с неожиданной уверенностью заявил Ники, прищурившись. — Скажем, что это социальная необходимость. Для командообразования и укрепления межличностных связей в школьном коллективе. Он же любит такие фразочки заумные.       Хисын слушал, и что-то теплое, но одновременно болезненно щемящее шевельнулось у него под рёбрами. Представление о том, чтобы провести целый день в той же комнате, где Джеюн будет просто… присутствовать. Не как организатор, не как наблюдатель, а как часть их бестолкового, шумного круга. Сидеть на том же диване, возможно, снова касаться его плечом. Слушать его сухие комментарии к их глупым шуткам. Это было одновременно и страшное, сладкое искушение, и изощрённая пытка. Он сглотнул, ощутив сухость во рту, и снова уткнулся в книгу про сточные канавы, пытаясь сосредоточиться на описании системы дренажа в Любеке XIV века.       И в эту густую, пыльную тишину, нарушаемую лишь их приглушёнными голосами и шуршанием страниц, ворвался посторонний звук.       Не топот, не скрип – размеренные, выверенные, отмеряющие пространство с привычной точностью шаги. Но сегодня в них была какая-то иная тяжесть. Не физическая, а иная – словно каждый шаг требовал отдельного, осознанного усилия воли. Они приближались по главному проходу между стеллажами, чётко, не сбиваясь. Затем свернули в их коридор, узкий и тёмный. Звук стал громче, отчётливее. Хисын, не отрывая взгляда от книги, но уже ничего не видя, заметил движение у самого края поля зрения. Сначала появился край чьей-то свободной, серой толстовки из мягкого хлопка на уровне его колена. Потом – свободные, темно-синие джинсы. И как завершение картины – вишнёвые конверсы, на левом из которых у мыска была маленькая, едва заметная потёртость. Шаги замедлились, сделали последний, нерешительный шаг и остановились в полуметре от него, на границе его личного пространства, которое в этот момент казалось огромным и абсолютно пустым.       Сердце Хисына совершило один тяжёлый, гулкий удар, отозвавшийся где-то в горле. Он медленно, с преувеличенной аккуратностью, отложил книгу в сторону, на пол. Потом ему пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть лицо. И даже снизу вверх, в тусклом, больничном свете люминесцентной лампы, лицо Джейка, обычно собранное, отполированное и нечитаемое, как запертый сейф с кодовым замком, было… другим.       Оно было изнемождённым. Не просто усталым после бессонной ночи, не утомлённым после тренировки. Оно было выжатым досуха, опустошённым, лишённым какой-либо внутренней опоры. Все черты, обычно такие точные и определённые, казались размытыми, смягчёнными тяжким грузом. Брови, всегда идеально очерченные, были слегка сведены, образуя между ними тонкую, но отчётливую вертикальную складку – трещину в граните. Веки казались тяжелее обычного, отягощёнными невидимой тяжестью. А уголки губ, всегда находившиеся в нейтральном, слегка отстранённом положении, сегодня были безвольно опущены вниз, придавая всему выражению незнакомую, почти болезненную уязвимость. Его губы были слегка приоткрыты, и он дышал не через нос, как обычно, а через рот, тихо, чуть слышно, как будто даже этот базовый процесс требовал от него концентрации.       Хисыну не нужно было долго анализировать, вглядываться, строить догадки. Картина была ясна и однозначна: что-то было не так. Серьёзно, фундаментально не так. Этот вид безупречного, незыблемого Шима Джеюна, пошатнувшегося под гнётом невидимой, но очевидной тяжести, был настолько неожиданным и противоестественным, что у Хисына перехватило дыхание, а в ушах снова зазвенела та самая тонкая, высокая нота паники.       Он ничего не сказал. Не мог. Просто смотрел, завороженный и напуганный до оцепенения.       Джеюн выдохнул. Звук вышел не ровным, контролируемым выдохом, а сломанным, обрывистым, как будто внутри что-то оборвалось и он выпускал наружу остатки воздуха, не в силах их удержать. И тогда он, не глядя на Хисына, не спрашивая разрешения, не говоря ни слова, просто опустился на пол рядом с ним. Не на безопасном расстоянии в полтора-два фута, которое обычно соблюдал. А так, что их плечи, от самого верха и до локтя, плотно, полностью соприкоснулись. Хисын почувствовал не просто тепло, исходящее от Шима, а его вес, его массу, его усталость, передающуюся через слои ткани. Тепло было не таким, как обычно – не ровным, фоновым излучением, а неровным, почти лихорадочным, прерывистым.       Джеюн запрокинул голову назад, прислонив затылок к той же шкафной дверце, что и Хисын, и прикрыл глаза. Его шея обнажилась, и Хисын, зачарованный и охваченный леденящим ужасом, наблюдал, как под тонкой, бледной кожей резко, почти судорожно двигался кадык, когда Джейк сглатывал. Как при особо глубоком, тяжёлом вдохе длинные, тёмные ресницы мелко-мелко дрожали, подобно крыльям пойманной бабочки. Его руки лежали на его собственных коленях, но пальцы не были расслаблены – они впились в ткань джинсов, образуя напряжённые, побелевшие в суставах островки, и были неестественно прямыми, почти искусственными.       Тишина вокруг сгустилась, стала осязаемой. Ники и Сону замерли. Даже палец Сону завис в сантиметре от щеки Ники.       Вопросы роились в хисыновой голове. Хотелось забыть про все свои страхи, запреты и условности, положить свою руку поверх той сведённой судорогой кисти, разжать эти прекрасные, изящные пальцы, вцепиться в них и просто держать. Переплести со своими и держать, как якорь в этом внезапно ставшем враждебным море. Но барьер был непроницаем. «Нельзя» звучало в голове громче любого возможного слова. Было страшно. Жутко страшно. Страшно получить в ответ ледяной, отстранённый взгляд, вежливое «отстань» или, что было бы невыносимее всего, полное, безразличное игнорирование, как тогда, после инцидента в уборной. Он боялся, что его порыв, его желание помочь, будет воспринято как слабость, как нарушение границ, как ещё одна проблема, которую нужно решить.       Он сидел, парализованный страхом и жгучим желанием, чувствуя, как каждое нервное окончание в точке соприкосновения их плеч кричит, посылая в мозг смешанные сигналы тревоги и мучительного утешения.       Ники, который всё это время наблюдал за сценой, лежа на спине, медленно приподнялся на локте. Его взгляд, обычно такой беспечный и рассеянный, стал острым, сфокусированным. Он метнул быстрый взгляд от измождённого, пустого лица Джейка к застывшему, как изваяние из соли, лицу Хисына. В его глазах промелькнуло что-то сложное – моментальное понимание, глубокая тревога, а затем твёрдая, почти отчаянная решимость. Он резко, беззвучно поднялся, стряхнув с себя руку Сону, как собака стряхивает воду. — Я в туалет, – бросил он неестественно громким, срывающимся на фальцет шёпотом. И, не дожидаясь ответа, не глядя больше ни на кого, зашагал прочь, вглубь библиотеки, явно не по направлению к выходу в коридор, а куда-то между стеллажами, в тупик.       Сону, как верный и немного растерянный пёс, мгновенно вскочил на ноги. Он кинул на оставшихся двоих быстрый, недоумевающий взгляд, в котором читался немой вопрос «что происходит?», но, не получив ответа, рванул следом за Ники, его мягкие кроссовки почти не шумели по линолеуму. Их шаги быстро затихли, поглощённые лабиринтом полок и всепоглощающей тишиной.       И они остались одни. В самом глухом углу библиотеки, в царстве векового безмолвия. Плечом к плечу, бедром к бедру. Джейк сидел всё так же, недвижимо, лишь его грудь под толстовкой медленно, с видимым усилием поднималась и опускалась. Он, казалось, даже не заметил ухода других. Или заметил, но ему было совершенно всё равно. Весь мир для него в этот момент сузился до этой точки на полу, до тяжести в костях и до тишины, которая, наконец, не была нарушена ничьими требованиями.       Потом, через минуту, может, через две – время здесь текло иначе, густело и растягивалось, – он медленно, будто против своей воли, повернул голову, открыл глаза и посмотрел прямо на Хисына. Взгляд был не острым, не аналитическим, не сканирующим. Он был… Потухшим. Усталым до самого дна, до самой сердцевины. В этих обычно таких тёмных, глубоких, всё видящих глазах не было ни привычной насмешки, ни холодного интереса, ни даже отстранённости. Была только пустота, за которой сквозил немой вопрос, на который, казалось, не было ответа. И в этот момент, при таком прямом, незащищённом, лишённом всяких масок контакте, Джеюн вдруг показался Хисыну не просто уставшим или перегруженным. Он показался потерянным. Совершенно, абсолютно, как ребёнок в незнакомом городе, потерянным. Как корабль, оторвавшийся в открытом, беззвёздном море от всех буёв, карт и маяков.       Джеюн прикусил свою нижнюю губу, отчего та стала ещё пухлее, краснее и беззащитнее. Его пальцы, всё ещё впившиеся в джинсы, вдруг отпустили ткань, оставив на ней мокрые от пота морщинки, и устремились к рукавам его собственной толстовки. Он начал сминать их, закручивать в тугой валик, теребить манжеты. И Хисын увидел то, чего раньше в упор не замечал: все его пальцы, обычно такие чистые, ухоженные, были испачканы. Испачканы чернилами чёрной шариковой ручки. Пятна были повсюду: на подушечках указательного и среднего пальцев правой руки, на боковой стороне ладони, даже под ногтем большого пальца виднелась синеватая каёмка. На одной костяшке красовалось маленькое, но отчётливое чернильное пятно в форме кляксы, будто ручка лопнула у него прямо в руке. Всё в его внешнем виде, в каждом мелком, выдавленном усталостью жесте, кричало, вопило об одном: что-то не так. Что-то сломалось, перегрелось, пошло вразнос в этом всегда отлаженном, безупречном механизме.       Сердце Хисына колотилось теперь где-то за грудной клеткой, тяжёлыми, глухими ударами, от которых слегка дрожали руки. Страх всё ещё был там, огромный, ледяной ком в желудке. Но сквозь него начала пробиваться другая, более сильная волна – острая, почти физическая жалость и то самое взрослое, ответственное чувство, которое он впервые испытал после их разговора в радио-комнате. Он не мог просто сидеть и смотреть. Не мог.       Он собрал все свои силы, все свои разрозненные мысли, весь свой страх в один тугой, дрожащий узел и разжал губы. Воздух прошёл через пересохшее горло с лёгким шипением. Голос, когда он наконец заговорил, вышел тихим, хрипловам, неуверенным, но удивительно… твёрдым. Он звучал не как его собственный. — Дже… Джейк? – тот лишь моргнул, медленно, словно имя было ключом, который он с трудом распознавал, кодируя его в своём уставшем мозгу. — Ты… – Хисын сглотнул. — Всё в порядке?       Джеюн сначала ничего не ответил. Он опустил взгляд на свои испачканные, беззащитные пальцы, словно впервые их увидев. Потом медленно, почти нерешительно, перевёл его на руки Хисына, лежавшие на его собственных коленях, ладонями вниз. Он смотрел на них долго, пристально, с каким-то немым, почти жаждущим выражением. Это был не изучающий взгляд, каким он разглядывал его ладонь тогда, на диване. Это был взгляд утопающего, который видит протянутую руку, но не верит, что она настоящая. Его губы снова задрожали, уголки опустились ещё ниже. Он словно чего-то беззвучно желал. О чём-то отчаянно просил, не смея произнести слова.       И потом он заговорил. Не сразу. Сначала просто открыл рот, но звука не последовало. Потом, собравшись, начал. Голос его был тихим, монотонным, лишённым всяких эмоциональных модуляций, как будто он зачитывал сухой, безрадостный отчёт о катастрофе, в которой был единственным выжившим. — В совете… – начал он и замолчал, снова сглотнув. — В совете полный… бардак. Абсолютный, тотальный. До каникул – неделя. По регламенту нужно сдать итоговые отчёты по семи текущим проектам. Согласовать предварительный бюджет на следующий семестр с финансовым комитетом. Подготовить и разослать все материалы для выборов в совет, которые пройдут сразу после каникул. Организовать финальный сбор подарков для детской больницы, упаковать их, составить списки… И это только основные пункты, – говорил, перечисляя, и с каждым новым пунктом его голос становился чуть более надтреснутым, чуть более хриплым, словно эти слова царапали ему горло изнутри. — Сонхун… Сонхун полностью погрузился в эту дурацкую, бесконечную пьесу Чонвона. Делает там какие-то… декорации из папье-маше. Говорит, это его «творческий долг». А завтра он вообще уезжает на соревнования. Остальные… остальные просто существуют. Приходят на собрания, кивают, говорят «окей, Шим, ты справишься, ты же у нас гений», и… и уходят. Я сделал детальные графики, расписал каждому пошагово, что и когда делать. Разослал всем. Напоминал за три дня. Напоминал вчера. Напоминал сегодня утром, – он замолчал, и в этой паузе повисла такая горечь, что Хисын почувствовал её на языке, как вкус полыни. — Никто ничего не сделал. Вообще. Ни-че-го. Ни одной строчки. Ни одного звонка. Ни одного документа, – Джеюн произнёс последнее слово с такой сдавленной, выжженной усталостью, что Хисын почувствовал её физически, как удар тупым предметом в солнечное сплетение. — Я сидел там сегодня с восьми утра. С самого открытия школы. Переделываю за всеми. Пишу их отчёты. Считаю их цифры. Рисую эти чёртовы, бессмысленные диаграммы и графики. Я уже руки не чувствую. А они… Они даже кофе мне не принесли. Прошлись мимо, пошутили о чём-то своём, и ушли.       Он замолчал окончательно, снова уставившись на свои чёрные, беспомощные пальцы. Его плечо, плотно прижатое к плечу Хисына, начало мелко-мелко дрожать. Не от холода. От чего-то другого.       Хисын слушал, и внутри него бушевала буря из противоречивых чувств. Гнев – тупой, яростный – на этих безответственных, беспечных людей, которые довели этого человека, всегда такого сильного, до такого состояния. Жалость – острая, режущая – к нему самому, сидящему здесь, сломленному грузом чужого безразличия. И желание – мощное, почти слепое – сделать что-то. Всё что угодно. Вскочить, пойти в комнату совета прямо сейчас и разнести всё к чертям собачьим. Найти этих нерадивых членов совета и вытрясти из них душу, заставить их на коленях ползать и просить прощения. Обнять этого вдруг ставшего хрупким, надломленного, бесконечно человечного, прижать к себе и сказать, что всё будет хорошо. Что он не один. Что он никогда больше не будет один. Но страх был могучим, цепким параличом, сковавшим его с ног до головы. Он боялся тронуть его.       Но он не мог просто сидеть и смотреть, как тот рассыпается на части в полуметре от него. Не мог.       Хисын глубоко вдохнул, ощущая, как ткань его собственной толстовки с лёгким шорохом трется о ткань джеюновой в такт их дыханию. — Я… – начал он и почувствовал, как голос находит опору. — Я помогу.       Просто. Тихо.       Джейк медленно повернул к нему голову. В его глазах, уставших и пустых, не вспыхнула надежда. Не появилось облегчение. Было лишь глухое, непроницаемое изумление, как будто он услышал фразу на абсолютно незнакомом, внеземном языке. — Что? – выдохнул он, едва шевеля губами. — Я помогу тебе. Со всем этим, – повторил Хисын, уже чувствуя, как слова обретают вес, плотность, становятся реальным обещанием, брошенным в пространство между ними. — С отчётами. С бюджетом. Со звонками. Со всем, что нужно. Но не сегодня, – он сделал паузу, давая словам улечься. — Сегодня тебе нужно идти домой. Просто встать, взять свою куртку и пойти. Не в совет, не в библиотеку, не доделывать что-то. Домой. Лечь. Выключить телефон. Выбросить его, если надо. И… отдохнуть. Просто отдохнуть. Ты… — Ли посмотрел прямо в эти потерянные глаза, и его голос смягчился, стал почти нежным. — Ты просто выгорел, Джеюн.       Имя сорвалось с его губ само по себе, естественно, как единственно возможное, единственно правильное обращение в этот миг. Он не планировал этого. Не обдумывал. Не взвешивал риски. Он просто увидел перед собой не «Шима», не «Джейка», а Джеюна – измотанного, сбитого с толку, уязвимого, человечного до мозга костей. И назвал его так.       Эффект был мгновенным и сокрушительным. Джейк замер. Совсем. Мелкая дрожь в плече прекратилась, как по команде. Его глаза, широко открытые, уставились на Хисына, и в них промелькнуло что-то молниеносное, слишком быстрое, чтобы это расшифровать: чистый, нефильтрованный шок? Глубокая, всепоглощающая растерянность? Что-то ещё, более сложное и пугающее? Он резко, почти болезненно, отвел взгляд, уставившись в противоположный тёмный шкаф, его челюстные мышцы напряглись, заиграли под кожей. — Я не могу просто бросить, – прошептал Шим, но в его голосе уже не было прежней железной уверенности. Была только привычная, вымученная риторика. — Сроки. — Сроки подождут, – перебил его Хисын, и собственный голос теперь звучал с непривычной для него самого твёрдостью, почти командными интонациями. — Или мы их вместе передвинем. Я поговорю с миссис Рейес, если надо. Скажу, что это я всё завалил, всё просрочил, и тебе пришлось меня вытаскивать, поэтому отчёты задерживаются. Мне всё равно. Пусть меня ругает, – он говорил быстро, почти не думая, строя планы на ходу, и с удивлением осознавал, что это работает. Он может это сделать. Он может быть не просто наблюдателем, не просто объектом чьего-то внимания. Он может быть опорой. Стеной. Пристанью. — Завтра. С самого утра. Я придумаю, как свалить со всех уроков. Скажу, что заболел. Или что я помогаю Сименсу со срочной инвентаризацией рождественской литературы. Неважно. Мы пойдём в комнату совета, и я буду делать всё, что ты скажешь. Считать, писать, клеить конверты, звонить, ползать на коленях и вымаливать продление – что угодно. Но сегодня – ты идёшь домой. Прямо сейчас. Встаёшь и идёшь, – Хисын сделал паузу, глотая воздух, который казался густым от пыли и немого напряжения. И добавил, уже почти шёпотом, глядя не на Шима, а на свои собственные руки, лежащие так близко к его рукам. — Я не оставлю тебя одного с этим. Обещаю.       Он не видел выражения лица Джеюна в этот последний момент, а видел только, как те самые пальцы, сведённые в белые от напряжения кулаки, медленно-медленно, с видимым усилием, начали разжиматься. Как он глубоко, с дрожью, вдохнул, и на этот раз кадык скользнул в его горле плавно, без судороги. Как его плечи, до этого поднятые к ушам, опали, скинув с себя невидимый, но невероятно тяжёлый груз.       Прошло несколько секунд. Может, минута. Время в этом углу, казалось, застыло, ожидая вердикта. — Спасибо, – наконец произнёс Джеюн. Слово вышло хриплым, сдавленным, едва слышным, выцарапанным из самого горла. Но оно было произнесено. Это было признание. Капитуляция перед предложенной помощью. Принятие протянутой руки.       Он не ответил на «Джеюн». Не прокомментировал это. Не сделал ни малейшего движения, чтобы отодвинуться или, наоборот, сократить дистанцию. Просто принял это. Всё – и помощь, и это имя, и этот странный, неловкий, но невероятно прочный мост, который Хисын только что, с дрожащими руками, перекинул через пропасть, месяцами зиявшую между ними.       Он медленно, с тихим стоном, поднялся, опираясь ладонью о шкаф для устойчивости. Встал не так уверенно и плавно, как обычно. Его движения были скованными, как у человека после долгой болезни. Хисын тоже поднялся, чувствуя, как от долгого сидения онемели ноги, и кровь с покалыванием побежала по сосудам. — Иди, – ещё раз, уже мягче, сказал Хисын, тоже вставая. — Отдохни. Завтра разберёмся со всем этим бардаком. Вдвоём.       Джеюн кивнул. Один раз, коротко, почти невидимо. Он не сказал «до завтра». Не сказал «спасибо» ещё раз. Он просто посмотрел на Хисына – долгим, усталым, но уже не таким абсолютно потерянным взглядом. Взглядом, в котором, возможно, только-только начинала проклёвываться тень чего-то, что можно было бы принять за слабую, измученную надежду. Потом он развернулся и пошёл. Его шаги поначалу были такими же неуверенными, шаркающими, но по мере того как он удалялся по проходу между стеллажами, они начали выправляться, обретая снова привычную, хотя и отягощённую усталостью, чёткость. Вишнёвые конверсы скрылись за углом, и звук шагов растворился в библиотечной тишине.       Хисын остался стоять один в узком проходе между шкафами, всё ещё прислонившись спиной к холодному дереву. В ушах гудело, и эхом звучал его собственный голос, произносящий это имя – «Джеюн». Он чувствовал на плече тепло, оставшееся от чужого плеча, и лёгкое, влажное пятно от пота на ткани толстовки в том месте, где они соприкасались. И странное, новое, незнакомое чувство – не панику, не стыд, не головокружительное влечение. А что-то тяжёлое, взрослое, твёрдое и… Безоговорочно ответственное.       Он не просто хотел быть рядом. Он будет рядом. И завтра они вместе войдут в комнату школьного совета, и мир, возможно, снова перевернётся с ног на голову. Но сегодня, в этот самый миг, он знал, что сделал единственно правильную, единственно возможную вещь. Он дал пристань в безветрие тому, кто в ней отчаянно нуждался. И впервые за долгое время он не испугался ни последствий, ни того, что это может значить. Он просто сделал это. И этого было достаточно.