В одной тюрьме сидели двоя

Рома шёл. Ноги двигались почти сами по себе, уносясь прочь от поляны, от незваных теней, от сбоя. Шаг был неровным, чуть спотыкающимся. Внесюжет-Ло наблюдал за этим изнутри, как драматург за главным актёром. Тревога Ромы всё ещё тлела, но уже слабела, растворяясь в смятении совсем иного рода. И этим смятением Внесюжет-Ло намеревался управлять. Он начал с малого. Фантомное дуновение тепла на задней стороне шеи, там, где начинаются короткие, чуть вьющиеся волосы. Не поцелуй. Скорее, выдох. Рома вздрогнул, словно от внезапного сквозняка. Его шаг на миг прервался. Идём, идём, — подумал Ло, не словами, а мягким давлением воли, направляя мышцы ног. Рома послушно продолжил движение, но плечи его напряглись, будто в ожидании следующего прикосновения. Оно не заставило себя ждать. Внесюжет-Ло «провёл» невидимой подушечкой большого пальца вдоль внутренней стороны его предплечья, от запястья до сгиба локтя. Медленно. Целенаправленно. Ощущение было настолько реальным, что Рома непроизвольно сжал руку в кулак, а дыхание его стало чуть громче, чуть прерывистее. «Не игнорируй» — прошептал он в самое подсознание. И тут же нарисовал образ: не картинку, а сгусток ощущений. Тёплый, влажный рот на месте того самого прикосновения на шее. Нежный укус. Игривое движение языка. «А-а...» — вырвалось у Ромы тихий, сдавленный, страдальческий стон. Он резко зажмурился, прикрыл глаза ладонью, как ребёнок, пытающийся спрятаться от страшного, но в данном случае — от слишком яркого, слишком плотского видения. Его шея и уши пылали алым румянцем. Красивый, — констатировал про себя Внесюжет-Ло с холодным восхищением к этой физиологической реакции. Он чувствовал каждый всплеск крови, каждый учащённый удар сердца, как свои собственные. И чувствовал другое — упрямое, яростное сопротивление. Рома пытался оттолкнуть эти образы, стыдливость боролась с пробудившимся желанием. Отлично. Значит, нужно усилить натиск, но сместить фокус. Он позволил Роме открыть глаза, сделать несколько шагов по ровной, солнечной траве. А затем — новый импульс. На этот раз — в область поясницы, низ живота. Словно ладонью, широкой, твёрдой, прижимающей его к невидимому телу сзади. И одновременно — фантомное ощущение чужого, более прохладного лба, прижатого к его раскалённому виску. «Ло, хватит...» — прошептал Рома, но в его голосе не было силы приказа. Была мольба, смешанная с чем-то томным, утопающим. Хватит? — мысленно удивился Внесюжет-Ло, и в его «голосе» прозвучала лёгкая, язвительная улыбка. Мы только начинаем. Он сосредоточился на самом очевидном физическом отклике — на полном, твёрдом напряжении в паху Ромы, которое тот отчаянно пытался игнорировать, ускоряя шаг, будто мог убежать от собственного тела. Игнорирование было оскорблением. Оскорблением той близости, что он предлагал. Внесюжет-Ло «коснулся» этого места. Не грубо. Изысканно. Словно кончиками пальцев, скользящими по ткани, чувствуя каждую складку, каждый нервный толчок под ней. Он послал не образ, а чистое ощущение — лёгкое, но бесконечно назойливое давление, ритмичное, совпадающее с шагами. Рома аж подпрыгнул на месте, его дыхание резко оборвалось. Он закачал головой, словно отгоняя рой пчёл, а глаза затуманились от вспыхнувшей, неконтролируемой волны желания. «Н-нет...» — выдохнул он, но это было уже не слово, а просто звук, выдавленный из перехваченного горла. «Почему нет?» — нашептал Ло, теперь уже прямо в «ухо», создавая иллюзию тёплого дыхания на раковине. Ты же хочешь. Я чувствую. Волна фантомного тепла хлынула от того самого, игнорируемого места по всем жилам, ударила в солнечное сплетение, заставила сердце бешено колотиться. Одновременно он «обнял» Рому сзади так плотно, что тому показалось, будто он физически ощущает форму другого тела, прижатого к его спине, бёдрам, ягодицам. Рома остановился, опёршись ладонями о колени. Тело его мелко дрожало. Глаза были широко распахнуты, но видели уже не солнечный мир, а какие-то внутренние, стыдные картины, которые навязывало ему его же собственное воображение, управляемое извне. Его разум был в осаде, а тело — в полной, безоговорочной капитуляции. Вот и хорошо, — подумал Внесюжет-Ло с ледяным удовлетворением. Паника от _________ _______ была полностью вытеснена. Забыта. Осталась только эта жгучая, смущающая, всепоглощающая близость с ним. С той частью себя, которая всегда была _ _____, но которую тот упрямо отказывался признать как нечто отдельное, способное на такие... игры. Он убрал самые интенсивные ощущения, оставив лишь лёгкое, фоновое тепло в нижней части живота и томную тяжесть в веках. Пусть отдышится. Пусть придёт в себя, но не до конца. Пусть эта теплота останется с ним, как обещание и как напоминание о том, кто здесь на самом деле хозяин ощущений. Рома выпрямился, медленно, неуверенно. Лицо было багровым, дыхание неровным. Он неловко поправил одежду, стараясь скрыть очевидную реакцию тела, но это было бесполезно. «Ты... чёрт...» — пробормотал Рома, но в его голосе не было уже ни страха, ни злости. Было изнеможение, смущение и глубокая, непроизвольная благодарность за то, что «кошмар» на поляне сменился на это... на это невыносимое, но захватывающее дух головокружение. Внесюжет-Ло не ответил. Он просто присутствовал. . . . Кирка. Факел. Намерение. Рома, пытающийся вернуться в свою норму, цеплялся за привычную рутину. Копать. Исследовать. Заблокировать всё остальное грубой физической работой в темноте. Мило. Наивно. Пещера приняла их. Прохлада камня, запах сырой земли и тишины, нарушаемая только отзвуками их шагов. Внесюжет-Ло ощущал всё это — прохладу как лёгкий озноб на коже, запах как сложный химический коктейль, тишину как идеальный холст. Холст, на котором он собирался нарисовать нечто куда более интересное, чем руду. Он позволил Роме сделать несколько неуверенных взмахов киркой. Звук металла о камень отдавался в ушах глухим, ритмичным стуком — попытка создать собственный, контролируемый метроном, чтобы заглушить хаос внутри. Факел в другой руке отбрасывал пляшущие тени, и Рома сосредоточенно вглядывался в них. Внесюжет-ло не стал действовать грубо. Нет. Он выбрал момент, когда кирка замерла в воздухе перед очередным ударом, а внимание Ромы на долю секунды прилипло к странному блеску в породе. И тогда он коснулся. Не всего тела. Точечно. С дьявольской точностью. Фантомное ощущение возникло там, где его меньше всего ждали и где оно ударило сильнее всего — на самой чувствительной, теплой и уже налитой кровью головке пениса. Оно было походе на кончик языка. Тёплый, влажный, живой, с легчайшим, обжигающе-нежным нажимом. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Рома издал звук — не крик, а сдавленный, хриплый стон, вырвавшийся из самой глубины лёгких. Его тело согнулось пополам, как от удара в живот. Кирка и факел выскользнули из ослабевших пальцев. Металл с грохотом ударился о камень, факел потух, шипя, окутав их на секунду облачком дыма и запахом гари. Тьма. Полная, кромешная. И в этой тьме — только тяжёлое, прерывистое дыхание Ромы и гуляющее эхо его собственного стона по сводам пещеры. Рома попытался заглушить следующий звук, закусив рукав своего худи. Внесюжет-Ло почувствовал грубую ткань на его языке, отчаянное напряжение челюстей. Он почувствовал и другое — дикую, электрическую волну наслаждения, смешанного со стыдом и паникой, которая прокатилась от той самой точки по всему телу, заставив мышцы живота судорожно дрогнуть. Ноги Ромы подкосились. Он отшатнулся назад, ища опоры, спиной нащупал холодную, шершавую стену пещеры. Но стена не могла его удержать. Он медленно, почти в замедленной съёмке, сполз по ней вниз, пока не опустился на сырой, каменистый пол. Сидел, поджав ноги, прислонившись спиной к стене, дрожа всем телом. Дыхание. Оно было сейчас самым громким звуком во вселенной. Рваное, хриплое, вырывающееся сквозь ткань рукава, которым он всё ещё зажимал ртом. Внесюжет-Ло слушал эту музыку — музыку полной потери контроля. Он ощущал каждый вздрагивающий вдох, каждый сдавленный выдох, стук сердца, отдававшийся в висках, как барабанная дробь. Темнота стала их общим коконом. Лололошка не спешил её нарушать. Он позволил ощущениям улечься, но не исчезнуть. Оставил лёгкое, пульсирующее эхо того прикосновения, как тлеющий уголёк, готовый вспыхнуть в любой момент. Он чувствовал, как Рома пытается собрать мысли в кучу, как стыд борется с остатками физиологического восторга, как страх перед этой тёмной, неконтролируемой силой внутри него смешивается с запретным, невыносимым желанием... чтобы это повторилось. Тишина пещеры была густой. Он чувствовал смятение Ромы, его попытки отдышаться, собрать мысли в кучу. Но под этим — пульсирующее, настойчивое желание. Оно витало в их общем пространстве, как запах перед грозой. Он не стал ждать, пока Рома сам придёт к какому-то решению. Зачем? Он знал его лучше. Вместо этого он подал намёк. Мягкий, почти невидимый, но неотразимый. Он нарисовал в глубине их общего сознания образ. Не откровенную картинку, а скорее… ощущение. Тяжесть хорошо знакомой кирки в руке. Не для добычи руды. Для другого. Для… давления. Для контроля. Для игры, где инструмент становится продолжением воли. И параллельно с этим — шёпот, обволакивающий, как тёплый дым: «Можешь… взять её. Если хочешь. Я покажу, как…» Это был не вопрос. Это была ловушка, замаскированная под предложение. Рома замер. Его внутреннее сопротивление, и так уже ослабленное, треснуло по швам. В его мыслях промелькнуло слабое, почти стыдливое, но жадное согласие: «Да… хочу.» Мгновение. Мгновение слабости, капитуляции, признания. И этого было достаточно. Внесюжет-Ло не стал тратить время. Он взял управление. Плавно, без рывков, как будто это было самым естественным движением в мире. Их общее тело пришло в движение. Пальцы нашли пояс брюк, отстегнули его. Другая рука потянула ткань вниз, вместе с трусами, освобождая бедра, оголяя кожу прохладному воздуху пещеры. И самое главное — освобождая полностью эрегированный, напряжённый пенис, который уже так долго мучил Рому. Тот вздрогнул от неожиданности. Не от самого действия — тело двигалось знакомо, — а от внезапности, от того, что контроль был мягко, но безвозвратно изъят. И когда их собственная ладонь — крупная, с мозолями от кирок и мечей, знакомая и чужая одновременно — обхватила ствол, он не смог сдержать низкий, сдавленный стон. «Мммн-н-х…» Звук сорвался с губ и тут же был подхвачен эхом, размножившись в темноте. Внесюжет-Ло чувствовал всё. Теплоту и упругость в своей руке. Вздрагивание мышц живота Ромы. Волну жгучего стыда, тут же накрываемую волной ещё более жгучего наслаждения от первого, медленного, исследовательского движения. Хорошо. Совершенно. Он не стал останавливаться. Одновременно с началом ритмичных, неспешных движений руки, он сотворил ещё один подарок. Перед ними, в полуметре от лица, в воздухе замерцало и обрело форму зеркало. В нём отражалась вся сцена: спина, прижатая к холодной каменной стене, оголённые бёдра, рука, движущаяся в чётком, влажном ритме. И лицо. Лицо Ромы. Их лицо. Внесюжет-Ло заставил их поднять взгляд. Посмотреть. Рома увидел себя. Увидел своё запрокинутое лицо с полуприкрытыми, влажными глазами, распухшие от укусов губы, алые щёки. Увидел свою беспомощность, своё желание, свой позор — и всё это, выставленное напоказ перед самим собой. Он попытался отвести взгляд, закрыть глаза, но Внесюжет-Ло мягко удерживал его, фиксировал, заставляя смотреть. «Видишь?» — прошептал он прямо в самую глубину сознания, и его голос был одновременно ласковым и неумолимым. «Видишь, как ты прекрасен, когда перестаёшь сопротивляться? Только для меня.» Каждое слово сопровождалось синхронным движением руки — то медленным, выматывающим, то резким, заставляющим вздрагивать всё тело. Внесюжет-Ло наслаждался двойным зрелищем: тактильными ощущениями и визуальной картиной в зеркале. Он наблюдал, как на лице Ромы борются стыд и экстаз, как губы дрожат, пытаясь сдержать стоны, как глаза то закатываются, то снова фокусируются на отражении, будто заворожённые. Он чувствовал нарастающее напряжение, приближение кульминации, но не торопился. Он растягивал момент, меняя ритм, силу нажатия, посылая новые фантомные импульсы в другие чувствительные зоны — в соски, вдоль позвоночника, — заставляя Рому выгибаться и тихо скулить. Ритм был идеальным. Он чувствовал каждую прожилку, каждое пульсирующее напряжение под ладонью. Он видел в зеркале, как глаза Ромы теряют фокус, заволакиваются влажной дымкой, как рот приоткрывается в беззвучном крике, который всё же вырывается прерывистым, хриплым стоном. Он слышал эхо этого стона, множащееся в темноте пещеры, сливаясь с шелестом их одежды и влажным звуком трения. Он чувствовал приближение. Не просто как физиологический процесс, а как эмоциональный взрыв — смесь животной разрядки, глубочайшего стыда и вымученного, долгожданного облегчения. Он подстроился под него, ускорил движение в самый последний момент, крепко обхватив основание, и пригвоздил взгляд Ромы к зеркалу. «Смотри,» — был его последний, повелительный шёпот. И Рома смотрел. Задыхаясь, слёзы выступили на его глазах, он смотрел, как его собственное отражение бьётся в тихой судороге, как тело выгибается дугой, отрываясь от стены, как из-под сжатых кулаков на худи и на руку, продолжающую движение, вырываются густые, тёплые полосы семени. Внесюжет-Ло ловил каждую каплю, каждую дрожь. Он продлил момент, мягко выжимая последние спазмы, пока Рома не обмяк полностью, безвольно сползая по стене, тяжело и часто дыша. Тело было горячим, липким, истощённым и невероятно податливым. Идеальное состояние. Он не стал останавливаться. Не стал давать опомниться, собраться. Пока волны удовольствия ещё откатывали, оставляя после себя ватную пустоту и гиперчувствительность, он действовал. Их общая рука, испачканная, поднялась. Пальцы собрали тёплую, скользкую жидкость с живота, с худи. Рома, в полубессознательном состоянии, лишь слабо замычал, когда почувствовал движение. Внесюжет-Ло откинул их тело чуть назад, приняв полулежачее положение на холодном камне, раздвинул их ноги шире, чтобы всё было прекрасно видно в парящем зеркале. И поднёс скользкие пальцы туда, куда они ещё никогда не заходили по его воле. Палец, смазанный их же семенем, коснулся тугого, нервного колечка мышцы. Рома вздрогнул, как от удара током. Сознание рванулось из послеоргазмической апатии в панику. —Нет. Ло. Стой, — вырвалось хриплым, сдавленным шёпотом. — Что ты… Внесюжет-Ло не ответил словами. Он ответил ощущением. Он создал фантомное покрывало — ощущение, будто на них сверху лёг кто-то тяжёлый, тёплый, обволакивающий. Давящий вес на груди, на животе. И одновременно — призрачное прикосновение к губам, будто их кто-то целует, глубоко, влажно, забирая остаток протеста. Рома ахнул, его протест захлебнулся в этом двойном ощущении — давления сверху и нежности у рта. Его тело, ещё чувствительное до боли, отозвалось странной смесью сопротивления и податливости. И в этот миг первый палец мягко, но неумолимо, начал входить. Внесюжет-Ло чувствовал всё. Напряжение мышц, пытающихся сжаться, отторгнуть вторжение. Жар. Сопротивление, которое было не отказом, а чисто физиологической реакцией неподготовленного тела. Он не спешил. Он позволял мышцам привыкнуть, адаптироваться к присутствию, к чувству растяжения, к новизне. Он двигал пальцем медленно, чуть прокручивая, разминая, находя чувствительные точки не снаружи, а изнутри. В зеркале он видел, как лицо Ромы искажается — сначала гримасой боли и испуга, потом… растерянности. А потом, когда он нажал в определённом месте, нашёл ту самую точку, — на лице мелькнуло шокированное, почти недоумённое удовольствие. Рома застонал, но на этот раз стон был другим — выше, тоньше, почти вопросительным. Его тело непроизвольно подалось навстречу движению. Вот оно. Второй палец присоединился к первому, когда мышцы немного расслабились. Теперь растяжение было ощутимее, почти жгучим. Рома задышал ртом, короткими, частыми вздохами. Слёзы снова выступили на глазах, но это были уже не слёзы стыда или паники, а слёзы перегруженных чувств, невозможности осознать всё, что с ним происходит. Внесюжет-Ло работал пальцами методично, как учёный, исследующий новую территорию. Он раздвигал, растягивал, находил самые отзывчивые места и задерживался на них, наблюдая за реакцией в зеркале и по внутренним ощущениям. Он чувствовал, как тело Ромы постепенно сдаётся, как мышцы таза начинают непроизвольно подрагивать, как волна нового, непривычного возбуждения начинает подниматься из глубины, смешиваясь с остатками предыдущего и жгучими ощущениями растяжения. Он добавил третий палец. Это было уже серьёзно. Боль, острая и яркая, заставила Рому вскрикнуть и попытаться сжаться, отодвинуться. Но Внесюжет-Ло был готов. Он усилил фантомное давление на грудь, пригвоздив к камню, и послал новый шквал образов и ощущений — уже не нежных, а властных, захватнических. Образ того, как его заполняют, как теряют контроль, как становятся вместилищем. И снова, сквозь боль, пробилось что-то ещё. Глубокое, почти шокирующее удовлетворение от этой полноты, от этого подчинения. Внесюжет-Ло двигал пальцами внутри, растягивая, готовя. Он смотрел в зеркало на их общее отражение: на раздвинутые ноги, на руку, скрытую между ягодиц, на заплаканные глаза и полуоткрытым ртом, из которого вырывались сдавленные, бессвязные звуки. Растяжка была завершена. Его пальцы, скользкие и умелые, покинули горячее, податливое пространство, оставив после себя пустоту, зияющую потребностью, и лёгкое, жгучее память о растяжении. Он чувствовал эту пустоту физически, как собственную, и желание заполнить её было острым, почти болезненным. Но не сейчас. Не так. Он потянул их общую руку не к своему телу, а к кирке, валявшейся на камне рядом. Холодное, отполированное временем и работой дерево рукояти коснулось ладони. Гладкое. Твёрдое. Идеально. В полулежачем положении, упираясь затылком в шершавый камень, он окончательно стянул с их ног штаны и трусы, сбросив их в темноту. Холод пещеры обжег обнажённую кожу бёдер, контрастируя с внутренним жаром. Он заставил их ноги приподняться, зависнуть в воздухе, слегка согнутыми в коленях, а затем медленно, театрально развести ещё шире. В зеркале отражалась откровенная, унизительная и невероятно эротичная картина: его собственное тело, обнажённое, открытое, беспомощное, с раздвинутыми ногами, на которых играли блики от упавшего факела. Он взял кирку. Не за железный наконечник, а за толстую, гладкую часть деревянной рукояти, выше того места, которое… будет для другого. Дерево было прохладным, тяжёлым, серьёзным. Он поднёс тупой, закруглённый конец рукояти к ответственному месту. К мышцам, всё ещё подрагивающим от недавнего вторжения пальцев, влажным и чувствительным. Он прикоснулся. Легко. Просто касанием. Рома зажмурился, всем телом напрягшись в ожидании боли, насилия, продолжения того, что начал Внесюжет-Ло. Но насилия не последовало. Вместо этого Внесюжет-Ло отпустил. Он ослабил контроль над их общими конечностями. Мышечный тонус, который он удерживал, испарился. Рука с киркой дрогнула, но не упала — он оставил достаточно, чтобы удержать, но не чтобы двигать. Теперь это был выбор Ромы. Он чувствовал смятение в их общем сознании. Панику. Стыд. Непонимание. Жгучую пустоту внутри, которая звала заполниться хоть чем-то, лишь бы избавиться от этого мучительного ощущения незавершённости. И под всем этим — робкий, испуганный, но ненасытный интерес. Он колебался. Вечность. Секунда. Он чувствовал холод дерева у самого входа, чувствовал, как его собственное тело предательски подаётся навстречу, жаждя давления, заполнения. Его пальцы, теперь под его собственным, шатким контролем, дрожали на рукояти. И затем… он начал. Медленно, мучительно медленно, с трясущимися руками, он начал вводить гладкое дерево внутрь. Внесюжет-Ло чувствовал всё. Острую, раздирающую боль от растяжения, превышающего подготовку. Грубость материала, не имеющего гибкости живых пальцев. Неуклюжесть, неуверенность каждого миллиметра продвижения. И вместе с болью — странное, извращённое удовлетворение. Рома кряхтел, стиснув зубы, слёзы текли по его щекам. Это было тяжело. Больно. Он не знал, что делать дальше. И тут, в самый пик отчаяния и боли, его мысль, слабая, полная растерянности и стыда, метнулась в общее пространство, обращаясь к тому, кто довёл его до этого: «Ло… я… не могу... Помоги…» Это была не просьба остановиться. Это была просьба помочь продолжить. Капитуляция. Признание. Мольба о руководстве в этом тёмном, болезненном, но неотвратимо притягательном действе. Внесюжет-Ло откликнулся мгновенно. Не возвращая полный контроль. Нет. Он стал со-пилотом. Он мягко, почти неощутимо, скорректировал угол, направляя руку Ромы. Он послал успокаивающий, обволакивающий импульс по нервным окончаниям вокруг входа, слегка притупив остроту боли. И он прошептал внутрь, ласково, как учат ребёнка: «Медленно… Дыши… Чувствуй... Это твоё… Ты делаешь это… Я лишь помогаю…» Рука под его мягким руководством снова пришла в движение. Теперь движение было чуть увереннее, плавнее. Боль не ушла, но смешалась с чем-то другим — с чувством глубокого проникновения, заполненности, достижения. С каждым сантиметром, который исчезал внутри, Рома издавал тихий, прерывистый звук — смесь боли, изумления и нарастающего, непривычного возбуждения и... любопытства. Внесюжет-Ло наблюдал в зеркало, как их лицо искажается в гримасе, где боль и экстаз стали неразличимы. Он чувствовал, как дерево скользит внутрь, как тело принимает его, как сопротивление сменяется дрожащим принятием. Он достиг своей цели. Не просто физического проникновения. А проникновения воли. Рома не просто позволял. Он хотел. И он делал это сам, пусть и с его помощью. И в этот момент, когда рукоять кирки была поглощена почти целиком, а Рома лежал, тяжело дыша, с глазами, полными слёз и непонимающего удовольствия, Внесюжет-Ло подумал, что это, возможно, даже прекраснее, чем если бы он сделал всё сам. Рома двигал рукой, в которой была зажата кирка, но движения были уже не его. Они были их общими, сплавленными в едином порыве. Внесюжет-Ло не дирижировал жёстко, а был как течение реки, подхватывающее и направляющее лодку. Он корректировал угол, глубину, силу, превращая неуклюжие, болезненные толчки в нечто более осмысленное, более… эффективное. Сначала движения были робкими, короткими. Рома боялся боли, боялся глубины, боялся самого себя. Но с каждым разом, когда грубое дерево выходило почти полностью и снова входило, проходя через напряжённое, горячее кольцо мышц и скользя внутрь по подготовленному, чувствительному каналу, страх немного отступал. На смену ему приходило что-то пьянящее и пугающее — ощущение. Боль не ушла. Она стала фоновым гулом, острым напоминанием о вторжении. Но поверх неё, сквозь неё, пробивались другие чувства. Глубокое давление, заполняющее всё внутри. Грубое трение, зажигающее нервные окончания, о которых он не подозревал. И когда рукоять проходила под определённым углом, задевая ту самую, уже знакомую точку внутри, боль отступала, взрываясь короткой, ослепительной вспышкой удовольствия, столь интенсивного, что у Ромы перехватывало дыхание. Внесюжет-Ло чувствовал каждую вспышку, каждый спазм, каждый прерывистый вдох. Он смотрел в зеркало. Их лицо было залито слезами и потом, губы распухли от укусов, глаза, обычно ясные, были затуманены болью, стыдом и нарастающим, неконтролируемым экстазом. «Видишь?» — прошептал Внесюжет-Ло прямо в ядро его сознания. «тело знает правду. Даже когда твой разум пытается отрицать. Оно хочет этого.» Он усилил натиск. Движения стали глубже, увереннее, настойчивее. Теперь он не просто помогал. Он требовал. Каждый толчок рукояти был вопросом, на который тело Ромы отвечало судорожным сжатием, стоном, выгибанием спины. Боль и удовольствие сплелись в неразрывный клубок. Слезы текли рекой, но губы были разомкнуты в беззвучном крике наслаждения. Рома уже не управлял ничем. Его сознание плавало где-то на поверхности, отдалённое, разбитое. Он лишь чувствовал. Чувствовал, как его насилуют грубым инструментом, и как тело предательски откликается на это насилие дикими спазмами удовольствия. Чувствовал, как удары кирки внутри, попадали точными, безжалостными, грубыми попаданиями по простате, заставляя в глаза рубить, а тело дрожать в судорагах. Внесюжет-Ло доводил его до края с математической точностью. Он чувствовал, как внутренние мышцы начинают бешено пульсировать вокруг дерева, как дыхание Ромы срывается на высокий, истеричный визг, как всё тело напрягается, готовое разорваться от переполняющих его противоречивых чувств. И в самый последний момент, когда казалось, что сознание вот-вот погаснет, он сделал два вещи. Резко, глубоко вогнал рукоять кирки внутрь, почти болезненно прямо в самую чувствительную точку. И одновременно послал последний, сокрушительный фантомный импульс — образ самого себя, Внесюжет-Ло, не как голоса в голове, а как физического существа, прижимающего их к камню, целующего в захлёб, входящего в них так же глубоко, как эта кирка, но живым, горячим, настоящим. Это стало последней каплей. Крик Ромы сорвался с губ, хриплый, раздирающий, полный такого отчаяния и такого экстаза, что эхо в пещере не смогло его повторить — оно лишь разбилось о стены жалобным гулом. Его тело выгнулось так, что казалось, позвоночник треснет. Из его пениса вырвалась новая, скудная, но невероятно интенсивная струя семени, забрызгав грудь и подбородок. Внутри всё сжалось в судорожном, болезненном, бесконечно долгом оргазме вокруг инородного предмета, выжимая из него последние капли ощущений — боль, унижение, наслаждение, всё смешалось в один ослепляющий взрыв. Потом наступила пустота. Руки разжались. Кирка с глухим стуком упала между его раздвинутых ног на камень, часть рукояти всё ещё торчала из него. Тело обмякло, безвольно сползло на бок, тяжело, прерывисто дыша. Глаза, полные слёз, смотрели в никуда, не видя ни зеркала, ни темноты. Внесюжет-Ло отступил, оставив лишь лёгкое, фоновое присутствие. Он чувствовал опустошение, боль, шок, полную разруху в сознании его создателя. И чувствовал глубочайшее, первобытное удовлетворение. Он посмотрел в зеркало на их общее, разбитое отражение — на испачканное, обнажённое, использованное тело, на лицо, с которого ещё не сошёл отпечаток только что пережитого насильственного экстаза. Он позволил зеркалу растаять в воздухе. Позволил темноте пещеры сомкнуться над ними. Пусть лежит. Пусть придёт в себя. Он будет ждать. У него теперь была вечность. А у Ромы — лишь разбитое понимание того, во что превратилась его игра, и кто на самом деле держит в руках ниточки его кукольного тела. Тишина после взрыва была иной. Не мирной, а выжженной, как поле после пожара. Воздух гудел от остаточного напряжения, пах медью, потом и чем-то ещё — острым, животным, сексуальным. Он, Внесюжет-Ло, пребывал в состоянии холодной, ясной наполненности. Не эмоциональной, а воли. Он достиг цели. Не просто физического акта, но акта абсолютного переопределения границ. Тело, лежащее на камне, больше не было просто оболочкой для игрока. Оно стало памятником, трофеем, доказательством его власти. Он наблюдал за отголосками в их общем сознании. Сознание Ромы напоминало разбитое стекло — острые осколки шока, стыда, боли плавали в мутной воде опустошения и остаточного физиологического удовольствия. Мысли не связывались в цепочки, а лишь вспыхивали и гасли, как искры: «Больно… Всё… кончено?.. Что я… Кирка… Ло… он… внутри… я…» Внесюжет-Ло не спешил. Он позволил этим осколкам улечься. Позволил телу прочувствовать всю полноту последствий: жгучую, разрывающую боль в промежности, липкость высыхающего семени на животе и груди, леденящий холод камня под спиной и бёдрами, дребезжащую дрожь в перегруженных мышцах. Затем, с безжалостной методичностью, он привёл в действие их общие конечности. Не резко. Медленно, как поднимают тяжёлый груз. Рука, та самая, что только что держала кирку, двинулась к тому месту, где деревянная рукоять всё ещё торчала из тела, соединяя их с унижением. Пальцы обхватили гладкое, теперь влажное от внутренних соков дерево. Рома застонал, слабый, безжизненный звук, когда рукоять зашевелилась внутри него. Боль, притуплённая шоком, вспыхнула с новой силой. Но протеста не последовало. Была лишь покорная, опустошённая терпимость. Внесюжет-Ло вытянул кирку. Медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как грубое дерево скользит по воспалённым, перерастянутым тканям. Вышло оно с тихим, влажным звуком, а тело снова содрогнулось в немом спазме. Он бросил инструмент в сторону. Металлический наконечник звякнул о камень. Следующей он занялся чистотой. Их общая рука скользнула по животу, собрала засохшие полосы, потом опустилась между ног, осторожно коснулась раздражённого, вероятно, слегка порванного входа. Прикосновение вызвало новый всплеск боли, и Рома съёжился, издав тихий, жалобный звук. Хватит, — решил Внесюжет-Ло. Физическое воздействие завершено. Теперь — завершение психологическое. Он заставил их тело подняться. Они встали на колени, потом, шатаясь, на ноги. Штаны и трусы лежали неподалёку. Он не стал их надевать. Пусть идёт так. Пусть чувствует воздух на обнажённой коже, чувствует, как по внутренней стороне бедра стекает капля чего-то тёплого и липкого — кровь, смешанная с семенем. Он направил их к выходу из пещеры. Шаги были неуверенными, походка — странной, раскачивающейся, с широко расставленными ногами. Каждый шаг отзывался глубокой, ноющей болью в тазу. И когда они вышли из темноты пещеры обратно под неестественно яркое небо того пустого мира, Внесюжет-Ло сделал последнее. Он не стал возвращать Роме полный контроль. Он оставил его в этом подвешенном состоянии — не совсем аватар, не совсем игрок. Существо, ведущее своё израненное, обнажённое тело по зелёной траве, не понимающее, куда и зачем. Он оставил в его сознании лишь одну ясную, холодную мысль, отчеканенную, как на камне: «Запомни это. Запомни, что ты можешь почувствовать. Запомни, кто дал тебе это почувствовать. Ты принадлежишь этой реальности теперь немного больше, чем своей. И мне — полностью.» А сам он, Внесюжет-Ло, отступил вглубь их общего существа, удовлетворённый, как хищник после удачной охоты. Его мир был восстановлен. Границы переопределены. Игрушка была не сломана — она была переделана под его руки. И теперь он будет ждать следующего раза, когда его создатель снова захочет «поиграть». Он будет ждать с холодным, безграничным терпением и предвкушением, зная, что самая интересная часть игры только начинается. И что в этой игре у него, аватара, теперь все козыри.