Между смехом и тьмой

Командная комната жила своим обычным фоном — кто-то шуршал, кто-то дышал, кто-то существовал. Ники сидел на подлокотнике дивана, болтая ногами, ел конфету и улыбался. — Ты вообще когда-нибудь задумывался, — сказал он вдруг, обращаясь вроде бы к воздуху, — зачем людей вообще продолжают рожать? Тишина. Слишком резкая для случайного вопроса. — О, нет, — устало протянул Аарон. — Только не это. Ники повернулся к нему. Всё та же улыбка. Солнечная. Почти детская. — Нет-нет, я серьёзно. Не «смысл жизни» из философии, а вот честно. Типа: мы решили, а дальше — разбирайся сам. Страдай, адаптируйся, не ной. Нил медленно отложил телефон: — Ты сейчас звучишь… злобно. — Я звучу реалистично, — спокойно поправил Ники. — Если бы люди сначала смотрели на мир, а потом решали, стоит ли в него тащить кого-то ещё, нас было бы сильно меньше. Кевин нахмурился: — Это уже переходит границу. Ники наклонился вперёд: — А какая граница? Та, где мы делаем вид, что жизнь — это обязательный подарок? Что за неё надо быть благодарным, даже если она тебе жмёт, режет и ломает кости? Он замолчал. Потом добавил мягче, почти буднично: — Я не говорю, что хочу исчезнуть. Я говорю, что иногда странно — почему я вообще должен хотеть оставаться. В комнате стало тяжело дышать. — Это звучит как… — Нил замялся. — Как мысль, которую все боятся сказать вслух? — Ники улыбнулся шире. — Да. Именно. Эндрю смотрел на него внимательно. Не моргая. — Ты рационализируешь пустоту. — Я даю ей имя, — ответил Ники. — Потому что когда ты притворяешься, что таких мыслей не существует, они гниют внутри. А когда ты их проговариваешь — они просто… мысли. Аарон резко встал: — Это ненормально. Ники поднял на него взгляд. Без злости. Без защиты. — Это честно. Он спрыгнул с подлокотника, прошёлся по комнате, всё ещё улыбаясь — так, будто говорил о погоде. — Знаете, что самое смешное? Я люблю жить. Правда люблю. Просто я не считаю, что обязан делать вид, будто она всегда того стоит. Молчание. И впервые никто не знал, как спорить с солнечным ребёнком, который не кричал, не плакал и не просил помощи — он просто сказал то, что многие боятся даже подумать.