Весна в спальном районе

      — Ну и фраер! — голос с хрипотцой тихо хихикнул, искривив губы и поджав зубами тлеющую сигарету.              — Кто?              Дверь скрипнула, а над головами вошедших прозвенел звоночек: маленькие колокольчики, нынче оповещающие о зашедших в магазин посетителях, были редкостью.              — Молодой человек, здесь нельзя курить! — следом за женским голосом, требующим от незнакомцев правопорядка, зашуршала газета, а уже через секунду трое вошедших могли увидеть темную капну волос и пару глаз, выглядывающих из-под длинного столика с кассой.              — Эй, кинь, — огрызаюсь я, морща лоб, в ответ нарушителю.              Честно говоря, я бы сам не прочь покурить и с удушающим удовольствием заставить эту тетку за кассой напрячься или заныкаться в свой угол от страха. И, наверное, даже закурю. Только куплю свои любимые.              — Столичные, — подаю я голос ей и получаю короткий кивок в ответ.              Она встала, отвернулась, закопошившись в коробках. Ну что так долго?              — Братан, да его нагреть как нехер делать, — тихо шикает мне на ухо тот, которого только что со стыдом заставили выбросить сигарету.              — А ключи?              Я еще не подошел к кассе. Мы стояли между полок, почему-то разглядывая баночки с детским питанием. Но нас они совсем не интересовали.              — Я обо всем позаботился, — на лице моего друга разродилась довольная насмешка.              — Завтра поработаем, — киваю я, шлепнув товарища по плечу.              К тому моменту зашевелилась и тетка, подала голос, перед этим коротко прокашлявшись: «С вас 40 копеек, молодой человек».       Но следом открылась и дверь.              Время уже было позднее. И улочка была не самая благополучная. Но и мы здесь еще не бывали. Кто его знает, местный люд? Может, пришел кто синий за своей бутылкой водки? Или заскочил прохожий, обнаружив пустоту в портсигаре? Или прибежали студентики, торопящиеся в общагу после поздних пар?       Кто его знает?              Мы застыли, выглянули из-за прилавка, так и не успев подойти к кассе. Подумали, что за нами хвост. Или слежка. Вдруг мусора разнюхали? Или заказчик передумал? Иль грабитель?              Мин потянулся к карману. Я, сразу же это заприметив, только шикнул. Просто знал, что он хранит в этом кармане. К чему нам защита? Перед кем защищаться? Перед тем, кто только что зашел, наконец-то подлетев к кассе?              Плохо было понять, кто это. Особенно со спины. Но нужно было быть глупцами, чтобы не распознать конфетку. Красные кеды, тоненькие бледные ножки, шортики, яркая, исполненная в трех цветах олимпийка, разбросанные на плечах светлые волосы и потертый жизнью скейтборд в маленькой ручке — я обвел его взглядом, облизнув губы.              Май в этом году выдался теплым, ну я и не задался вопросом, почему в столь позднее время эти ножки ходят совсем без всего. Но посмотрел на них снова, будто изучая.              — Че ты? — прыснул со смеха Мин, видимо, не сильно разделяя мой взгляд, ведь прекрасно видел, куда я смотрю.              — Да че! А ты? Дай позырить, — ворчит другой, прихватывая друга за ворот косухи и толкая в магазинную полку.              — Эй! Молодые люди!              Ну вот. Театр окончен. Эти придурки все испортили: на них все обернулись. И тетка, теперь упершая руки в свои жирные бока, и малыш.       Или не совсем все.              У малыша было исключительно запоминающееся лицо: маленький подбородок, пухлые розовые губы, поблескивающие от блеклой помады на них, еще по-детски округлые щечки, россыпь веснушек, большие напуганные глаза. Он смотрел на меня, а я — на него.       Наверное, он вдруг захотел сбежать, коротко дернувшись от громкого звука, когда коробка с кашей плюхнулась на пол от возни моих друзей. Но не мог. Видимо, он пришел сюда вовсе не по своей прихоти, собираясь прикупить что-то на родительские деньги или чьи-нибудь еще. И теперь, посмотрев на меня, на моих друзей, еще раз убедился — гнилое тут местечко.              Я будто делал вид, что эти двое не со мной, но кассирша и мальчишка скорее бы поверили моим словам, что я работник театра или музея (от мысли о подобных работах меня самого ужасно тошнило, так что не спрашивайте, с чего вдруг я подумал именно об этом), нежели в это. Я будто пытался что-то кому-то доказать. Кому? Чем? И как? Да и для чего?       Я не знал. Но, смотря на этого ангелочка в яркой олимпийке, подумал о том, что, выйдя из этой лавчонки, я захочу вернуться сюда снова. Чтобы что-то купить? Наверное, нет. Чтобы увидеть его? Видимо, да.              Малыш поморщился и отвернулся. Видать, вспомнил слова своей добропорядочной мамочки — а у таких мальчиков всегда (так будто заложено судьбой) бывают добропорядочные мамочки, — когда она просила его не связываться с плохими парнями. А мы… А мы были именно такими. Что снаружи, что внутри, как дешевые конфеты, сделанные из безвкусной резины и поданные в совершенно непривлекательной обертке.              — Здравствуйте, — он тихо поздоровался с женщиной за кассой, наверное, даже улыбнулся ей, но этого я уже не видел.              Я, конечно, предпринял попытки сблизиться с ним, но он лишь покосил напуганный взгляд, осторожно отшатнулся. Молчаливо указал мне границу, больше не повернув на меня головы. А я встал, повиновавшись его желанию. С чего бы это?              — Можно хлеб?              — Черный?              Видимо, он заходил сюда не в первый раз. И я это понял: кассирша уже знала этого мальчугана, со стороны выглядя гадалкой, предсказывающей его выбор.              — 16 копеек.              И малыш знал цену, почти сразу же выложив из кармана монетки. Он не пересчитывал их, бросив на кассиршу полные надежды глаза. Такие, будто ему не хватало еще пару копеек, чтобы купить этот хлеб.       Но она поняла его. И поторопилась, вложив ему в руки пакет с хлебом.              — Спасибо.              Краюшек его яркой улыбки успел меня ослепить.       Я знал, что такое солнце. Но когда увидел вздернутый от радости край губ, когда увидел уголки белых зубов и ямочки на щечках, я понял: ничего я не знаю о солнце.              Он уже выскочил из магазинчика, а все еще смотрел на покачивающуюся дверь после него.              — Будете платить?              Голос кассирши, вернувший меня на землю, снова огрубел. Я хмыкнул, засунул руку в карман, вытащив деньги. Потом получил сдачу, забрал сигареты и, кивнув друзьям, вышел.              Оглянулся, шумно вздохнув. А того и след простыл.       Но я приеду сюда еще раз.       

***

      Утренний свет из моего окна казался мне подвальным: полоска его пробивалась меж тяжелых, пропитанных пылью штор, окрашивая маленький закуток неприбранной спальни в серые тона. Редкостью было, когда, открыв глаза, я видел солнечный блеск на кинутых на кучу вещей, сдернутых перед сном (и не только) в спешке, будто в борьбе, наручных часах. Но сегодня протертый металл их лишь казался унылым отображением неминуемо шедшего времени.              Поднимая руку, я рассматривал пальцы. Проверял, кажется, сплю я еще или нет, хотя до этого только что столкнул с края тумбы закричавший во все горло будильник. Задолбал, честное слово.       Я досчитал до указательного и отвлекся: услышал тихое мычание рядом.       А вы что думали, что я сплю в своей кровати один?              Мне нравились многие вещи.       Спать, к примеру. В бардаке — да. Я просто не убирался, некогда было. Квартира была для меня лишь пунктом временного пребывания, не более. Да и не содержал я здесь никого, кто убирался б и готовил для меня. Это роскошь в наши времена, понимаете.       А я обладал лишь ее частью. Вот она часть — лежала прямо сейчас в моей кровати.              Завернутый в одеяло омега потянулся, вытянув ногу и неосторожно показав оголившееся бедро. Мой взгляд сразу же бросился на него, как волк на бедную овечку.       Облизнув глазами круглую форму ягодицы, на которой после вчерашнего еще были заметны следы нашего секса (а я хорошенько так ему влепил, помнится), я потянулся к ней. Чтобы схватить пальцами за ободок красного следа, чтобы оттянуть ее и послушать очередное мычание от малыша рядом.              — Хён, — услышал я свое имя полусонным голосом.              Он не вызывал во мне восторга. Или тепла, как это обычно бывает, когда любишь. Да?       Ничего мне не щемило, ничего мне не казалось милым (или у меня просто-напросто отсутствовала эта функция). Только вот тесно было в семейниках с утра пораньше. Как и всегда. Особенно когда такая сладость лежала рядом.              Вот это мне нравилось тоже. Секс. Но я отказывал себе в этом. Сейчас отказывал.              Не потому, что не хотел испытать оргазм или что-то в роде того. Все дело было в этом парне рядом.       Джисон был довольно-таки прилипчивым малышом. Он знал каждого из нас. Знал, как на него смотрел Минхо, будто пожирал его, при этом прекрасно понимая, что ему едва ли что-то светило. Знал, как презирал это Мин, смотря на присутствие омеги с постоянно кислой рожей. Знал, как мне было плевать на него (а я просто не хотел цепляться за каждой юбкой: я занимался нашим общим делом, не забивая мозги чужими феромонами и мыслями о сексе). Но все равно выбирал меня. Будто бы ждал, что однажды я расколюсь, как грецкий орех под давлением. Но что-то хуёво работала его система ожиданий. Я не кололся, а он все также чего-то ждал. Любви — я уже давно догадался. Но где любовь, а где я?              Я любил наши вечера в постели. Любил, когда он готовил мне завтрак в надежде заполучить мое внимание. Любил. Но не его, а то, что он для меня делал.       И он знал, что я таков. Но все продолжал биться лбом о «бетон», то ли разбивая себя, то ли пачкая собой стену.              Я потянулся к прикроватной тумбе. На ней валялась раскуроченная пачка презервативов — надо же, я ими пользовался. Пользовался. Я не хотел даже представлять, с кем еще успевал спать Джисон помимо меня. И пусть он обижался за это на меня, но в моих глазах он был обычной шлюхой.       Но сейчас интересовала меня не она. Я дотянулся до портсигара, вытянул оттуда сигарету. Прокрутил в пальцах, разглядывая маленькие пропечатанные красным буквы: «СтоличныЕ». Потом сжал в ладони «Огонек», несколько раз нажав на рычажок, чтобы пламя вспыхнуло прямо над краем сигареты, фильтр которой я уже смял губами.       Затянулся, сделав глубокий вдох. Первый раз всегда обжигал горло: я сощурился, поморщил нос. Тихо кашлянул, а после перевел взгляд на сонное личико перед собой.              Мы никогда не говорили друг другу что-то в роде «доброго утра» или «с пробуждением». Джисон поступал по-своему. Он садился у меня в ногах, разглядывая живыми глазами то, как я курю. Потом ложился на мой живот, щекотливо касаясь пальцами края резинки белья. Он делал это медленно, так, будто у меня были проблемы с потенцией, будто я не мог завестись уже с одного маленького касания к собственному лобку или члену.       Но мурашки, заставившие меня поежиться в ответ, служили началом. Дальше его маленькие пальчики стягивали с меня семейники, оголяя и без того напряженный стояк. Он наклонялся ко мне, целуя тонкую кожу горячей плоти. Бросал на меня взгляд, проверяя, смотрю ли я на него. А я смотрел. Всегда смотрел, как он раскрывал рот, оттопыривая свои пухлые губки, как вел языком по взбухшей вене, получая отклик в короткой пульсации, как прятал на языке головку члена, заставляя меня тяжело вздохнуть. И только после я позволял себе поднять взгляд, разглядывая посеревший от старости потолок. Снова делал вдох, вздыхая.       Я не трогал его. Джисон все делал сам. Сам ускорялся, беря мой член глубже. Сам делал перерывы, сменяя собственный рот на руки. Сам продолжал, сглатывая приступы тошноты. Он все делал сам. Даже глотал, когда я кончу. И облизывал, прибирая за собой.       Потом тянулся к моей груди, но не целовал. И я не целовал его тоже.              Уныло мы лежали так еще несколько минут, пока ободок горения не подобрался к фильтру. Скинув бычок в стеклянную пепельницу, доставшуюся мне из одного из наших бывших дел в качестве трофея, я спихивал с себя омегу, чтобы сесть и взять в руки телефон — в это время мне всегда обычно звонил Минхо. И всегда — хотел спросить, как дела у нашей шлюшки, которая снова ночевала в моей кровати.              — Я приготовлю завтрак, — слышу я из-за спины.              Мычу ему в ответ. Да, валяй, малыш. Готовь. Ты единственный, кто хоть когда-то бывает на моей кухне.              Стоило ему сползти с кровати, натянуть на себя мою футболку, до этого валявшуюся на полу, и скрыться за поворотом в коридоре, как раздался звонок. Минхо. Ну я же говорил.              — Я все узнал.              А это могло означать только одно: сегодня будет дело.       

***

      Время уже перевалило за десять вечера.       Вечерний Ленинград лениво накрывался колпаком ночи, медленно бледнея у самого горизонта. Остывающий розовый блеск уходящего солнца еще стоял у кромки, напоминая о последних минутах дневного света. А на синеющем до черноты полотне неба уже блестели серебром маленькие точки — звездочки.       В такие моменты я всегда вспоминал свои юношеские годы. Вспоминал, с чего все начиналось. Я, Минхо, Сынмин и наша шарашкина конторка.              Расскажу как-нибудь потом. Не обидитесь?              — Э-эй! Чего нос повесил? — гогот со спины заставил меня обернуться.              Минхо. Кто бы еще? Его голос, посипывающий на верхних тонах рваного смеха, я не спутал бы ни с каким другим. Это было просто невозможно. И вы бы поняли это, услышав его хоть раз.              Я стряхнул с сигареты пепел, проведя взглядом за частичками, пляшущими под силой прохладного ветра, что утаскивал их своими порывами в неизвестную даль. Потом поднял взгляд, снова посмотрев на своего товарища. Но так ему и не ответил, коротко цыкнув себе под нос.       Он выглядел нервно. Тревожно трогал пальцами мобильник, часто включал кнопкой его маленький экранчик, то ли ожидая чьего-то сообщения или звонка, то ли отсчитывая время. Я бы тоже занервничал на его месте — Сынмин опаздывал. И зря.              — А как… Это… Хан?              Он никогда не называл его по имени. Делал вид, как ему было плевать. Но этим обманывал лишь себя.       Я кисло приподнял уголок губы в недовольном оскале. Значит все дело было в Джисоне, так?              Минхо вздохнул, с унынием в глазах кивнул головой и отвернулся. Он понял. Понял, что я ничего ему не скажу.       В такие моменты я всегда задавался вопросом. Интересно, смотря на меня, Хо представлял, как этот шлюховатый малыш стонал подо мной, кричал и просил еще больше? Или представлял, как он стоял передо мной на коленях и захлебывался в моей сперме?       Но я не спрашивал. Не дурак же я, чтобы издеваться над собственным товарищем, видя его горе.              — Будешь? — я предложил ему сигарету, а он согласился.              На том и порешали. А уже спустя пару минут вдалеке появился силуэт Мина. Вот и наш потеряшка.              — Э, ты че так долго? Вздрочнуть побыстрее не мог что ли? — Хо в своем репертуаре.              Сынмин только ядовито шикнул на него, бросил на меня взгляд, поежившись в своей легкой кожаной куртке.       «Все чисто». Хвоста не было.              — Ну и где? Машина?              Команда была в сборе. Я достал из кармана телефон — проверил время.              — Успеваем, не ссы, — ворчит негромко Минхо, доставая из кармана ключи, поблескивающие на блеклом свету от рядом стоящего фонаря, одиноко освещавшего пустую дорогу.              Он выбросил бычок в урну, перед этим потушив его об нее. А после, кивнув нам, последовал по дорожке.              Минхо был нашим наводчиком. Он занимался поиском заказчиков, тех, кого интересовали наши машины, тех, кто делал заказы. А мы, получив заказ, искали подходящую тачку, угоняли и доставляли ее в руки заказчику. Казалось бы, все просто, да?       По крайней мере проще, когда ты сам по профессии автомеханик. Проще, когда работаешь в автосервисе и понимаешь некоторые детали.              В таком бизнесе ведь нельзя крутиться просто так, иначе раздавят. И даже не подавятся.              Я заправлял всем этим делом, чинил машины, если приходилось, брал ответственность и… Много еще чего в таком роде. А Мин? А Мин умел критиковать. Он будто заранее знал, где мы, допустив ошибку, прокололись бы. Впрочем, на этом его полезные качества отнюдь не заканчивались. Так что…       Если говорить честно, Сынмин — сынок нашего крышевателя. Сынок мента.              Не ожидали? Мы тоже, когда спустя полгода работы он вдруг выложил нам эту информацию. Так, будто бы мы знали тогда, как ее переваривать. Но нам повезло: не все в ментовской конторке хотят только сажать за решетку преступников. Кому-то выгодно и получать с нашего навара процент.       Так мы и раскрутились.              Но нечего пиздеть бестолку. Ненавижу до жути впустую щелкать языком.       Так что лучше перейдем к делу.              Двор невысоких пятиэтажек встретил нас холодным ветром из-за сырой подворотни. Дома, будто покосившиеся в центр, нависали подобно тучам над маленьким островком детской площадки. Скудный рядок гаражей оттеснял и без того крошечный ободок зелени, тянущийся все от той же площадки, сейчас пустынной и мертвой. Все казалось здесь замершим, прекратившим существованием: не было даже света. Только у дальнего, почти углового подъезда едва заметно мерцал тусклый свет.       Не все дворы были такими. Но именно такие — нам на руку.              Сначала мы просто делали вид, будто срезали дорогу до собственного дома или решали сделать остановку, чтобы выкурить сигаретку-другую, но на самом деле следили за жизнью. Иногда дворы только делают вид, что «спят».       Но в этот раз все шло как по маслу. И Мина вечно это напрягало.              Он дергался, закуривая третью. Оглядывался, щурился, смотря за тем, как я, будто ни в чем небывало, подхожу к намеченной тачке, как толкаю в замок ключ, поворачивая его до характерного щелчка.       В такие моменты я никогда не испытывал тревоги. Почему? Потому что я доверял Минхо. Доверял его способностям делать слепки ключей.              Вот и сейчас: мое доверие подтвердилось, когда дверь с легкостью поддалась. Машина впустила меня вовнутрь. Обдала меня приятным ароматом кожаной обивки сидений, а спустя минуту неохотно завелась.       «Новая,» — подумал я, бросив взгляд на в темноте, будто под прикрытием, стоящий подъезд передо мной. В такие моменты меня всегда трогало ощущение, словно прямо сейчас скрипнет дверь, а на первую бетонную ступень разольется желтый свет из предбанника, озарив черный силуэт человека.       А вдруг бы это был хозяин пташки, которая уже, под натиском газа, дала вперед, когда все уселись в нее? А вдруг бы это был кто-то другой, тот, кто знал хозяина? Или кто-то, кто мог узнать его лицо? Нюансов было беспечно много, но, бросив монетку, мы снова хватали удачу за хвост, когда выезжали прочь незамеченными.              Вот и дело было почти в кармане.              — Нам нужно будет осесть, — буркает Мин с заднего сидения, когда машина встает на светофоре.              — Это с какого?! — Минхо недовольно выгибает бровь, копаясь в чужом бардачке. — О! Сигареты! Это я возьму себе…              — Слишком много шума.              Мы замолчали.       Так бывает, однако, в любом не очень честном бизнесе. Даже с крышевателем.              Думая над этим, я молчаливо смотрю на дорогу, отсчитывая последние секунды замерцавшего красного. Наверное, нам придется сменить место. Так уже было, это не в первый раз. И это меня совсем не беспокоило. Волноваться заставляло другое.              — Твоему отцу кто-то еще платит?              Мин серьезно на меня посмотрел, видать, думая, что мне сказать. Мы пересеклись взглядами на зеркальце заднего вида, но, видимо, безрезультатно.              — Я подыщу нам новое место. Пока без дел, Хо. Заляжем.              До поры до времени. Я верил ведь и Мину тоже.       Если он говорил переждать, то мы всегда пережидали. И сейчас переждем тоже.              Снова нажимая на газ, я думал уже не о том, что с нами будет завтра или через неделю. Я думал о машине, когда поворачивал на соседнюю улицу, что вела нас вдоль города, в его глубинку, только-только начинавшую развиваться глубинку. Думал о том, как мы оставим тачку в темном месте, как получим оставленные под камнем деньги, как снова зайдем в тот магазинчик и купим что-нибудь выпить. Тогда же спонтанно вспомнил и того малыша. Бледненького, со светлыми волосами, с россыпью крупных веснушек на розовых щечках под большими живыми глазами.       Встречу ли я его теперь? В одиннадцатом-то часу вечера? Едва ли.              И, не теша себя надеждой, я снова накренил руль, сбросив скорость. Тачка развернулась, покачнулась под неровным асфальтом, а после ринулась вперед в тот новый спальный район.                     — Может быть, в кабак?              Предложение развеселило нас всех, когда я, пряча в карман уже пересчитанные в конверте бабки, спросил, куда мы теперь.              — Мина, наверное, папочка дома ждет! — прыснул со смеха Минхо, расплываясь в стороны от ехидства.              — Да иди ты!              Сынмин только пихнул его в плечо, злясь на его сквернословие. А Минхо не упускал ни одного момента, чтобы подшутить над ним.              — Может ты лучше к своей шлюшке? — вспомнил Мин, чуть остыв.              А вот теперь начинались настоящие недовольства. Потому что самым недовольным теперь был Хо.       Скукурузив такое лицо, он сжал руки в кулаки. Зачесались, верно. Но руки не поднял. Только сплюнул от презрения в ноги Мина.              — Не называй его так.              Сынмин уже открыл было рот, чтобы высказать что-нибудь еще да покруче, пока я не осек их двоих одним жестом руки.              — Эй, смотрите. Че это?              Я коротко кивнул в сторону магазинчика, в котором эти двое чуть не разнесли полки с крупами на той неделе, и замолчал.              У самого входа даже издалека можно было заметить его. Тоненькие ножки, темная юбочка, маленькие плечики с худенькими ручками: я узнал его только по силуэту. И, верно, пропустил один удар сердца. Но мое восхищение длилось столько же, сколько глаза обводили контур его коленок и бедер, чуть выше скрывавшимися под юбкой. Пока я не увидел другого.       Он был выше малыша и заметно крупнее. Из-за спины я не видел его лица, но зато мог различить другое: эти двое о чем-то беседовали. О чем-то таком, неприятном, отчего личико малыша изнурительно морщилось, тревожно оглядываясь по сторонам.              А после я заметил кое-что еще. В руках малыша был портфель. Видимо, он откуда-то возвращался и, задержавшись, сильно нервничал, но уйти явно не мог. То ли потому, что этот бугай удерживал его при себе, то ли от того, что им двоим действительно было хорошо. И я бы отвернулся, посчитав, что все хорошее когда-нибудь заканчивается, пока не увидел, как чужак выхватил из ручонок малыша его портфель: тихий его шлепок огласил тишину двора, будто подчеркнул ее, поставив точку.       Но я был готов с ней поспорить.              — Эй, ты куда? — Сынмин явно не был доволен моим рыцарским порывом.              И правда, откуда во мне нашелся этот зачаток спасателя? Что на меня нашло?       Но я не обернулся, чтобы хмуро посмотреть на своих братков. Просто проигнорировал, уверенно направившись к этим двоим. И только когда я хотя бы немного приблизился, я понял, что не зря выдвинулся на помощь: разговор между ними был не самым добродушным.              — Но… Меня мама ждет, — малыш мял уже искусанные губы, боязливо смотря на раскиданные по асфальту нотные листы.              — Да и че с того? Малой, не придумывай. Уши уже вянут. Не прикидывайся. Дай мне…              Но я опередил, появившись за спиной незнакомца, оказавшегося мне по подбородок, столь неожиданно, что тот даже не успел меня заметить.              — Че он тебе дать должен, лох?              Мой голос звучал, наверное, для этих двоих как гром посреди ясного неба. Они напугались. И, бросив взгляд на малыша, я даже засомневался, кто из них сейчас испытал больший страх. Но не сомневался в том, что произвел впечатление на малолетнего дебила.              Не получив ответа, я толкнул его в плечо, шикнул, расправив собственную спину. Так я казался еще более крупным, чем чудилось со стороны. И, наверное, именно это наконец заставило дело сдвинуться с мертвой точки.              — Э-э! Ты кто такой?!              Старшеклассник вел себя так, будто бы это я нападал на них двоих, явно собираясь отбить у него добычу. А я ведь и правда уже собрался это сделать.              — Хуй с горы, — огрызнулся я.              Но на моем лице ничего не дрогнуло. Я даже бровью не повел. Этот малек, сейчас мешающийся под моими ногами, ничего для меня не представлял.              — Ну и вали тогда!              Занервничал, гадина. Голос, вон, повысил.              Я готов был войти в раж, выводя ублюдка на эмоции. И был бы котом, играющимся со своей жертвой, но… Но все было бы именно так, если бы я не услышал тихий всхлип.       И только краем глаз я заметил (ну не мог же я показать чужаку свою точку вдруг образовавшейся слабости, повернувшись к малышу), как омега жал к глазкам ладошки. А глазки-то на влажном месте, да, малыш?              Мне не нужно было пояснений. И стоять смотреть, как этот старшеклассник выворачивал из себя самого важного, мне больше не хотелось.       Разговор пошел быстрее. И без языков.              Я вытащил уже готовые к бою кулаки из карманов своей старой олимпийки. И заметил, как противник спасовал: он сделал неуверенный шаг назад, почувствовав, что дело запахло жареным.              — Эй! Ты че? Нарываешься?!              Его голос уже не звучал так уверенно. И это дало мне возможность сделать шаг, вытесняя собой чужака. Я будто метил территорию, показывая, что не поскуплюсь и подарю ему смачный фингал под глазом, если тот не сдастся.              Но он сделал главную ошибку в своей жизни. Видимо, чья-то недоступная задница, выглядящая для него сладким плодом, была ему важнее собственной жизни.       Сделав шаг ко мне, он встал в боевую стойку, попытавшись защитить свое лицо руками. Ключевое слово — «попытавшись». Лошок даже не знал, как защищать себя, но лез в драку к тому, чья шкура еще с детства познала вкус уличной жизни.              Эту ошибку я прощать ему не собирался. Великую услугу ему еще оказывать! Ага, щас. Губу раскатал, милок. Я на нее встал уже, не чуешь?       Подгадав момент, я нанес удар. Точечный, умеренный по силе, но чудесно доставленный в цель.              Ощутив, как под костяшками хрустнул нос, я отступил. Может, до него дошло сейчас, что пора уносить ноги?              — Аа-ауч! Ты! Ты что-о, что наделал?! — мучительный стон взревел перед дверьми магазинчика.              Оттуда даже высунулось уже знакомое мне лицо.              — Эй! Хулиганы! А ну прочь! Кыш!              А я что говорил? Этот сложился пополам, а тетка уже разоралась во всю ивановскую. И второе, между прочим, мне уже не было на руку.              — Я сейчас милицию вызову!              Вот и драка рассосалась. Обидчик сбежал, поджав хвост.       Теперь нас стояли трое. Я, уже остывший после этого представления, тетка, ошалело смотрящая на меня, и малыш, ревущий навзрыд. Точно.              Вот дураки, да? Подрались, а про неженку забыли.              Но спешить его убаюкивать я не стал. Кто я такой? Напугаю только беднягу, доведу до истерики. К чему ему это?       Сохраняя молчание, я оглянулся. Теперь заметил желтоватые листы на асфальте, разлинованные и… Ноты? Это были ноты. Малыш учился в музыкальной школе? Какой смышленый мальчик.       Я подумал об этом с мимолетной улыбкой на лице. Даже ощутил гордость за него. Но поделиться ею с ним не мог.              Подойдя к портфелю, я осторожно поднял его в руки. Стряхнул с него грязь, коротко убедившись, что он не пострадал. А пока собирал растерянные листы, слышал, как всхлипы медленно стихали — буря обходила стороной.              — З-за… З-за-ач-чем? — тихонький голосок был звоном утренней росы, маленькими каплями стекающей между крупных сочных листьев.              Он шмыгнул носом, наверное, смотря сейчас на мою спину растерянно и сурово. Ждал ответ — очевидно. Но я молчал, перебирая листки в руках и пытаясь разобраться в их последовательности.              Музыкальная грамота была для меня дремучим лесом. Моя мать никогда не занималась моим образованием. Да и мной в целом. Наверное, именно из-за того я теперь стал тем, кем есть сейчас. Но я не жаловался. Я любил свою жизнь. Любую из ее красок.              — Зачем вы… Вступились?              Я тихо хмыкнул, позволив себе еще одну слабость — короткую улыбку на уголках моих пухлых сухих губ. А после повернулся к малышу, все еще сохраняя молчание.              Он отшатнулся от меня, как от огня, когда я попробовал сблизиться с ним. Нахмурился, видимо, собираясь выглядеть так серьезно, чтобы я понял, с кем имею дело. Но разве это пухлое личико могло быть сейчас таким серьезным? Разве эти оттопыренные губки могли производить впечатление собранности и строгости? А красные, припухшие от слез глазки?       Смотря на него, я думал о том, как хотел бы прикоснуться пальцами к его щечке. Просто, знаете, так поверхностно, коротко, будто она из хрусталя. Хотел бы смахнуть слезинку, вдруг блеснувшую под лампами магазина.       Но не мог.              Я только протянул ему листы, аккуратно сложенные. И приподнял один уголок губ. Но мое лицо выдавало куда больше желаемого: глаза с теплом смотрели на него, заботливо, будто хотели оберегать его всю жизнь (но я и правда то испытывал тогда), не дрогнувшая мимика расслабляла, предлагая довериться мне, а хилая улыбка казалась во все лицо.              Он подал свою ручонку ко мне: она была такая тоненькая, хиленькая. Я задался вопросом: а на каком инструменте он играл этими своими пальчиками? Но все еще молчал.              — С-спасибо, — шмыгнув носом, малыш скромно улыбнулся мне в ответ.              И это оказалось началом. Началом, когда я поплыл: внутри меня вдруг что-то разверзлось, а по груди расплылся жар, растапливая лед, поросший на сердце.              — Как тебя зовут? — я тихо кашлянул.              Он округлил глаза, вдруг удивившись моей реплике. Видать, уже не ожидал от меня хоть чего-то. Вот и перепугался. Снова.              — Феликс, — румянец вдруг окрасил его щечки закатом, еще больше подчеркнув кукольную бледность.              Я улыбнулся снова. Коротко хмыкнул. Подумал, что почувствовал удовольствие, услышав его голос вновь.              — А… Вас?              — Тебя, — только поправил я его и протянул портфель. — Провожу до подъезда.              Это я сказал утвердительно. А он поджал губы, засмущавшись еще больше.              — Спасибо, — повторил малыш, потупив взгляд и спрятав свои ноты в портфель.              Я ему так и не представился. Зато проводил до первых ступенек его новенького подъезда.       Мы больше не обменивались репликами — они были ни к чему.       Но посмотрели друг на друга. Он — с надеждой. Словно спрашивал, встретимся ли мы вновь. А я — с уверенностью и теплотой. Встретимся, малыш.       Встретимся.              Короткая улыбка вызвала немой восторг в его глазках. Живость его глаз снова блеснула искорками в темноте, а после исчезла за закрывшейся дверью. Но я все еще стоял, доставая из кармана зажигалку и портсигар, пока память грело воспоминание его розовых губ.       И стоял бы так вечность, закурив. Если бы не тяжелая ладонь на своем плече — Минхо.              Мы обменялись короткими взглядами. Кивнули друг другу и молчаливо растянулись по дорожке в ряд, каждый мирясь с собственными мыслями.              Тем вечером долгими разговорами было решено многое. Ну, естественно, не обошла стороной и тема моего нерационального поступка.       Минхо не упускал возможности спустить шутку-вторую, постоянно косясь на меня так, будто я был уже по уши влюблен в этого мальца. А Мин, черт его дери, постоянно критиковал, мол, как я мог. Чуть не привлек к себе излишнее внимание, которое нам, к слову, и правда было ни к чему.       Но если бы они сами увидели его так близко, как видел я, то поняли бы, да? Я был в этом уверен: об этой ангельской красоте невозможно было перестать думать. И, разглядывая утихающую пенку в кружке пива, я все представлял его личико — цветочное поле, где цветочками были маленькие веснушки. Скромные, аккуратные, но такие манящие.              И, практически не слушая добрую часть их разговора, я задумчиво касался собственных губ (у меня это получалось совершенно ненамеренно, руки сами будто тянулись к губам — и не спроста) — все думал.       Я думал о том, как хотел вернуться к подъезду, номер которого уже въелся в мою память. Думал о том, как хотел сесть на железный заборчик у него, закурить будучи готовым просидеть там целую ночь. И все ради того, чтобы увидеть ангелочка снова. Необязательно было подходить ближе, необязательно с ним было разговаривать: я просто хотел поддерживать с ним этот немой зрительный контакт. Хотел проследить за его тоненькими ножками, хотел проводить с утра до школьных ворот, покачивая взглядом за сладким краем юбчонки. Хотел знать, что, ловя мои глаза на себе, он испытывал трепет: распирающую смесь страха и интереса. Наверняка малышу было интересно: я видел это в его глазах, когда, защитив его от обидчика, я протянул ему ноты.       Но подумал ли он тогда о том же, о чем размышлял я сейчас?       Наверное, достаточно было ощутить необъяснимую тягу: мне уже начинало казаться, что мы, жители разных миров, тянулись друг к другу, будто магниты. И чем теснее нас связывала судьба, тем сильнее хотелось стать единым целым. Без пошлостей, нет. Не подумайте. Меня, правда, пленили его худенькие плечики, тоненькая талия, скрывающаяся за мешковатой одеждой, маленькие ручки и ножки — не буду это отрицать. Но разве я хотел, будто варвар, сорвать с него одежду? Нет.       Я хотел наслаждаться им со стороны. Дышать с ним одним воздухом, с придыханием восторгаясь, как он шмыгает носиком, как морщит лобик и жмурит глазки. Я просто хотел наблюдать за ним, как за великолепием в музее искусств. И оберегать, уже вдали от него ощущая тревогу: а вдруг с ним что случилось уже сейчас? Но, вздыхая, я только представлял, как его ругала мама, как он ужинал, прибирался в своей наверняка небольшой комнатке, а потом садился на домашнюю работу, кропотливо постигая учебные вершины.              — Эй. Мне узнать про квартиру? — из мечт меня выгнал недовольный голос Сынмина.              Он смотрел на меня так, будто бы я собственным нежеланием выслушивать их замечания в сторону моей невнимательности предавал их двоих разом. Боже, ребят. Откройте глаза. У Минхо тоже, между прочим, пелена перед глазами. Он себя так смело вел сейчас только потому, что его «Ханни» не было рядом. А если бы был, то обомлел бы уже весь да побледнел от волнения.              — Естественно, — я коротко кашлянул, а после снова обмочил горло.              Горьковатый вкус темного скрашивался тихим шипением еще живых пузырьков в горле, оставляя на корне языка приятное послевкусие после глотка. Мысленно прикрыв свой едва открывшийся гештальт, я вернулся за этот столик к своим браткам.       И то верно — не гоже сдавать уже протоптанную тропинку и проверенных людей ради маленького лучика солнца. Но к нему я еще вернусь, просто немного позже.              — Я пробегусь по гаражам, — пожал плечами Хо, чуть сощурившись, когда я вернулся к разговору.              — Необязательно. С чего нам прекращать работу? Закроемся сразу, так прочухают. Лучше повременим, — коротко отмахнувшись рукой, я снова напомнил себе о вкусе пива.              — А если тот лошок объявится?              — Дак что ты, в первый раз, что ли? Что ты как девка в первый раз. Нечё ему на нас бочку катить. Тачка его? Его. И проблемы значатся тоже.              А то развели тут. Демагогию! Как браться за плевое дельце, так первые, а как впервые за серьезный заказ — так в кусты? Ну уж нет, братцы. Так дело не пойдет.              — Прекратите ссать, — уже с отъявленным раздражением шикаю я на этих двоих. — Все будет нормально. Просто заляжем на дно. Будем делать то же самое, что и делали. Чинить машины. Без заказов. А ты… Узнай про хату. Может пустует, так мы въедем. Без шума.              — И что теперь? — с осторожностью спрашивает Минхо, уже предугадывая мой тяжелый взгляд.              — Отдохнем пару деньков. А потом встретимся на нашем месте.              Я собрался на эти деньки съездить к своей тетке. Вспомнил про нее, к слову, только потому, что она по счастью живет в двух улицах от того злополучного двора, в который мне все чесалось вернуться.       И, думая об этом, я уже вспоминал, какие цветочки растут на их палисаднике, рассчитывая сообразить маленький букетик для малыша.

***

      — Ты… Вы…              Пугливый голосок тоненьким писком огласил тесный лестничный пролет.              Я поднял взгляд, как только услышал тихий и взволнованный «ох», до этого разглядывая еще сочные и свежие лепестки ромашек, которые я бережно собрал в небольшой букетик.       Романтик был из меня такой себе, честно говоря. Да и я едва-едва мог похвастаться своими умениями делать приятные сюрпризы: мой главный сюрприз всегда был у меня в штанах, прямо как туз в рукаве. Да и, раз на то пошло, я никогда так раньше не заморачивался. Наверное, мне это было просто ни к чему, когда все необходимое и так само шло мне в руки (ну и в штаны тоже).              Так вот. Едва оторвав взгляд от белых цветов в собственных руках, я увидел обомлевшего малыша. Еще бы, милый. Будь я на твоем месте, то тоже бы застыл, словно вкопанный, не зная, куда и податься.              И да, если вы еще не поняли, я сидел в лестничном пролете его подъезда, кукуя уже, наверное, с битый час в компании прохладных ступеней и тухлого теплого света ламп. Я не знал наверняка, на каком этаже нынче проживало солнышко, а потому выбрал себе второй «уровень», едва оторвавшись от подвала. И мне повезло, что до снисхождения до меня удачи на меня не наткнулись вредная бабка, знающая местные лица наизусть и осведомленная о всеобщих делах по минутам, или кто-то такой, кто только притворялся занятым (ведь на самом деле занятой человек даже не взглянул бы, пройдя мимо и послав все прочее на четыре добрые стороны).       Да неважно: всякий был бы недоволен встретиться с моей незнакомой рожей. Бандитской рожей, как говорили некоторые. Да и были ведь правы. Но я вел совсем не к этому.              Что я тут делал, спросили бы вы? Да знаете… Я еще сегодняшним утром приехал к своей тетке. Не сказал бы, что она была слишком рада меня видеть, но, благо, хоть прогонять не стала (хотя однажды она согрешила и этим, но кто я такой, чтобы судить ее за это). Поселила меня на диване перед телевизором: мед, а не жизнь. Даже накормила, хоть я и не просил. И, выступив для нее помощником в качестве сантехника, я освободился: ради этого момента я даже торопился. Сам не до конца понимал для чего. Ну… Чтобы пройтись по местным дворам, чтобы приглядеться, чтобы под тем же предлогом пройти мимо подъезда малыша и сделать вид, что с той же невероятной случайностью зашел вовнутрь. Да. И теперь по этому «невероятному» стечению обстоятельств я сидел на ступеньке, крутя в пальцах скудный букетик.              Я все думал о цветах: что бы подошло ангелочку? Яркие незабудки как комплимент его запоминающейся внешности? Или голубые колокольчики (я в душе не чаял их настоящее название и наслаждался своими неширокими знаниями)? А может быть одуванчики в знак его приятной и теплой натуре? Нет. Все было не то. Все было то ли вычурно кричащее, то ли безмолвно однообразное. Так и было который двор подряд, пока я не поймал взглядом ромашки.       Ромашка покорила меня своей скромностью. Такой же, какая была у малыша: он был невинен, прост и ласков. Эти маленькие цветочки с нежными лепестками и яркими сердцевинками я боялся разворошить собственными грубыми руками, что знали только железки да бездушные инструменты так же, как боялся разрушить эту хрупкую невинность в нем.              И сейчас … Я тоже боялся разворошить этот момент между нами. Боялся спугнуть лань, что смотрела на меня своими большими пугливыми глазами так, будто я был ее охотником и самым ужасным кошмаром в ее жизни.              Малыш все еще разглядывал меня, то ли боясь проронить лишнее слово, то ли помня мою страсть к молчанию. Но смог бы молчать и он так долго?       Помявшись на месте, он осторожно отступил в сторону и сделал шаг назад: явно засомневался в собственном первоначальном желании спуститься вниз. И шел он неспроста: в его ручонках я заметил небольшой мусорный пакет, при виде которого нахмурился, недовольно подумав о том, что такой красоте не гоже таскать всякую грязь в собственных руках.       И не только подумал.              Вздохнув, я оторвался от ступени. Протянул ему цветы, сделав этот маленький шаг первым. Это ведь я приперся на его территорию, это ведь я напомнил ему о себе, это ведь я сковырнул то, о чем он, может, забыл. Но я был рад, поняв, что не забыл, увидев на его личике скромную улыбку. Он будто даже постеснялся улыбаться цветам, разглядывая букет.              — Давай пакет, — коротко кивнул я на мусор в его руках.              Отсутствие приветствия и каких-либо признаков на него немного отпугнули малыша. Он приподнял бровки, почти сложив их домиком, когда испытывал меня несколько секунд вдумчивым взглядом. Но сдался, отдав свое скверное «приданое». Зато теперь в его ручонках красовался букет: вот так все и должно было быть. Теперь все было на своих местах.              — Спасибо… — прошептал он, когда я повернулся к нему спиной, чтобы спуститься вниз и понести пакет на мусорку (я и это уже успел выучить, пока прогуливался по округе).              Но замер, видимо, ожидая чего-то еще.              — Почему… Вы…              — Ты, — поправил я его, чуть повернув голову и скользнув взглядом по его личику.              — Почему ты делаешь это?              Я посмотрел на губы, которые малыш сейчас нервно прикусывал время от времени. А после коротко усмехнулся. И правда… Почему?              — Я Хёнджин.              Конечно же, я не дал ему ответа. Зато дал то, что он жаждал от меня тем судьбоносным вечером.              Малыш сначала не понял, с чего вдруг я прыгнул с одного на другое, смело переведя тему, но углубляться не стал: только улыбнулся, услышав мое имя.       А я заметил, с каким облегчением он выдохнул после озвученного. Что, милый, это было настолько важно для тебя, да? Настолько, что теперь ты будешь улыбаться мне чуть чаще и чуть теплее былого? Хотя я был счастлив от любой твоей улыбки. Даже от любого взгляда. И знал бы ты как.              — И… Ой… И что дальше?              А вот теперь улыбнулся и я.       Потому что не ошибался: симпатия была взаимна. И пускай он опасался меня, пускай не подпускал к себе. Пускай. И если в других это было для меня лишь знаком «стоп», то в нем — нет.              — Сходим погулять?              Я снова глянул на него: проверил, представив, как округлил глазки малыш, как удивился, встретившись лицом к лицу с моим предложением. Но вместо удивления и непонимания на лице этого милейшего создания я столкнулся с кое-чем другим. Его личико просияло, будто солнышко, выбравшееся из-за горизонта и залившее всю землю людскую ярким светом. Так ангелок был готов? Он ждал? И все равно покраснел, позволив розовому румянцу окрасить его щечки. Да вы поглядели бы на него. Он — настоящее чудо.              Не дожидаясь ответа, я сделал еще несколько шагов вниз, миновав лестницу. Замер перед перилами, прислушался.       Я ждал. Ждал его решения, давая ему кое-что понять: маленький ответ на столь незначительный вопрос мог стоить нам двоим многого. И нет. Едва ли я прекратил бы наслаждаться им со стороны и желать того ещё больше изо дня в день. Но мне важно было получить его осторожное «да» настолько, насколько зелёному растению был важен солнечный свет. И, будучи комнатным растением, я тянулся к его теплу и преданно ждал согласия.              — Гулять, — шепчет он мне вслед, наверное, испытывая вдруг снизошедший на него холод.              Сомневаясь, он неуверенно подошел к краю верхней ступени, поглядев на мою спину, что уже миновала один лестничный пролет.       Что он чувствовал в тот момент? Уходящие возможности? Неприятную пустоту внутри себя? Или дикую жажду ухватиться за меня, как за спасительный круг? Но в чем он тонул? В тоске и одиночестве?              И малыш, еще немного поколебавшись, одарил меня счастьем, озвучив за моей спиной лестничную площадку топотом маленьких ножек: он заторопился, побежав вниз. Испугался, что я уйду?       Малыш…              А я, улыбнувшись, остановился. Невзначай. Я не хотел напугать его, не хотел, чтобы он вдруг передумал: только жаждал показать ему, как я рад. Но повернуться к нему не успел: маленькое тельце вдруг упало на меня.       Он столкнулся со мной, но я даже не шелохнулся, вдруг ощутив его крохотные размеры, до этого мне только казавшиеся маленькими. В этот же момент внутри меня что-то защемило: сердце сжалось, когда желудок обдало жаром. Я захотел завести руки за спину, чтобы поймать его, чтобы прижать к своей спине, чтобы не дать ему сделать и шага назад, но сдержался.              — Ой… Прости, — в ответ на услышанный щебет я уже знал, что увижу.              И увидел я залитое краской личико малыша.              — Прости… Я… Не смотрел, куда… Лечу.              Разглядывая его, я видел потупленный куда-то вниз взгляд, стыдливо разглядывающий потрескавшиеся ступени под нашими ногами, я видел яркое от смущения лицо и пугливые черты лица. Мне даже казалось, что я слышал, как билось его встрепенувшееся сердце.       Но разве мог я держать на него обиду? За эту невинность, за эту детскую глупость. Напротив, я хотел испытать вновь его размеры, но уже не спиной, а руками.              — Не извиняйся, цветочек.              Мне почему-то так захотелось так его назвать, что я не удержался: слово само сорвалось у меня с губ, разлетевшись после гулким эхом по уже первому этажу.              Он застыл и, кажется, начал краснеть еще больше, хотя, как казалось, куда уж было пуще. Но, видимо, было куда…              А я не считал, что за подобный комплимент мне нужно было извиняться. Ибо что неприятного в этом? Малыш и правда был цветком, начиная с его сладковатого аромата диких полевых цветов и заканчивая им самим — цветущей красотой, волшебно нетронутой и такой притягательной.              — Мама… Говорила, чтобы я… Не связывался с такими, как…              — Как я?              Я был не удивлен. Будь я отцом, я бы тоже не подпустил своего ребенка к собственной копии.              — Ты… — он сомневался, все еще не зная, какую сторону ему принять.              Но все его нутро тянулось ко мне: по-другому и быть не могло. Видя, как он размышлял, нервничая, я уже знал ответ. Но не торопил его с ним, давая ему подумать.              — Ты хороший, — промямлил Феликс, наконец подняв свои глазки и осторожно поглядев на меня.              Он будто проверял, стою ли я все еще, жду ли я его еще. Проверял, готов ли я к тому, к чему стал готов он.       А я готов, малыш. Уж не знаю, к чему, но готов. Ко всему готов, милый.              — Хороший… — коротко шикнул, я косо улыбнулся. — Я так не думаю.              Я не врал ему. И не собирался вешать лапшу ему на уши.       Но, продолжив спускаться по лестнице до двери, я слышал, что Феликс теперь держался рядом: он хотел бросить вызов моим же словам, упрямо убеждая меня в обратном.       Хороший ли я? Может быть, я и мог быть хорошим. Но только для тебя, милый, раз на то пошло.              Выйдя на улицу, я выдвинулся в сторону мусорных баков, иногда оглядываясь из-за плеча: проверял близость цветочка.       А он сохранял дистанцию. И я понимал его недоверие ко мне. Он, право, хотел мне доверять, но… Доверяй, но проверяй, верно? Или он боялся, что его кто мог увидеть здесь со мной? А я был уродливым пятном рядом с этой безупречной красотой — потому и не настаивал на близости, не собираясь подвергать Феликса опасности.              Но только мы миновали его двор, как он оказался возле моего плеча: маленький, хрупкий и невинный.              — Где ты их нарвал?              — Не нравятся? — ну не буду же я рассказывать все свои секреты.              — Н-нравятся, — отзывается он, разглядывая ромашки и с нежностью поглаживая их тоненькие белые лепестки. — Они красивые.              — Они напомнили мне тебя, — признался я честно.              Или даже приукрасил, с интересом разглядывая реакцию малыша. А тот, снова багровея, сердито глянул на меня. Ох, малыш. Ну конечно. Каков я негодяй! Заставляю тебя краснеть и смущаться ежеминутно и без перерывов.              — Прямо меня? — пробурчал он, с опаской реагируя на мои комплименты.              Не перегибал ли я?       Думая об этом, я замолчал: только покачал головой, оставив его вопрос без ответа. Я не захотел переполнять нашу вылазку лишними словами. А малыш, замолчав, продолжил разглядывать подаренные ему цветочки, явно переваривая все сказанное мной.              Неужто никто раньше не ухаживал за ним? Неужто никто не дарил ему внимания? Неужто никто до меня не называл его цветочком?       Для меня это было загадкой. И, ломая себе голову, я молчал, больше не нарушая нашей идиллии: мы так и шли по улице, постепенно привыкая друг к другу.              Но до поры до времени.       Пока я не поднял незамысловатый вопрос:              — Любишь шоколад?              Я хотел подарить ему весь мир. И мог это сделать. Но жаждал знать перед этим, какой именно мир любил малыш.              — Люблю, — я поймал его взгляд на себе и улыбнулся ему, будто пытался сказать: «Не бойся меня, я тебя не съем.»              Но малыш был неприступной крепостью, которую я хотел взять никак не силой. А дипломатией и харизмой. Я хотел добиваться ее и был готов потратить на это все: нервы, время и деньги.              — Конфеты… Я люблю конфеты.              — Конфеты, — заулыбался я, будто бы нашел ключик к одному из замочков.              — Чего ты? — захлопал он глазками, все еще сияя своим румянцем на щечках. — Такой радостный…              — Подумал просто, — отмахнулся я, засунув руку в карман и вытащив оттуда портсигар.              Закурил, перед этим щелкнув зажигалкой у края сигареты.              — Где ты учишься?              Этот вопрос удивил не только его. Я сам не был к нему готов, вынашивая его в своем уму. Но почему-то не нашел лучшего момента для него.              — В школе, — неуверенно протянул блондин, — в восьмом классе.              — Здесь еще и школу построили? Молодцы, — пробурчал я, хмыкнув себе под нос.              — И музыкальную школу тоже, — заулыбался малыш, позволив себе то ли похвастаться передо мной, то ли почувствовать себя чуть счастливее, когда речь зашла о столь отвлеченных от комплиментов вещах.              — Играешь на…              — Фортепиано, — голосок малыша прозвучал смело и горделиво. — Я только учусь, но… Но мне так нравится играть.              — И знаешь песенки уже какие?              — Ну… Немного, — скромность все равно взяла вверх над ним.              Я улыбался, смотря за тем, как цветочек, кусая губу, думал о кое-чем еще.              — Может быть… Ты придешь на… Концерт? В нашей школе.              — И ты будешь там играть?              Меня не интересовали ни музыка, ни школа, ни другие ее ученики. Меня интересовал он.              — Буду, — Феликс сдерживал улыбку, снова спрятав взгляд от меня.              — Я приду.              Осчастливив малыша, я повернул обратно, вдруг вспомнив о темнеющем горизонте, вдруг вспомнив о позднем времени, что теперь гнало нас назад, в тот двор, заполненный машинами, гаражами и зеленью, вдруг вспомнив о том, как важно цветочку вернуться домой. И нет, я мог его защитить. Мог его спасти. Но хотел, чтобы ему рядом со мной не приходилось о чем-либо думать. Зачем ему это, если рядом есть я?       Мы так и шли: он улыбался, уже испытывая легкий тремор от приятного волнения в предвкушении только предстоящего концерта, а я улыбался, чувствуя себя таким счастливым, каким не бывал уже лет пять точно.              И распрощались. У подъезда.       Я провожал его мягкой улыбкой на своем лице, а он — маленькими радостными искорками в своих живых глазах. Уткнувшись еще раз в букет лицом, он помахал мне ладошкой, а после чего, юркнув за дверь, скрылся внутри. А я все еще сидел на маленьком железном заборчике, стряхивая с сигареты тлеющий пепел, и представлял, с каким счастьем в груди мы встретимся вновь.       И даже раньше, чем я мог мечтать.       

***

      Одинокий вечер слыл однообразием: скучная песня, льющаяся изо рта какой-то девицы в пестром ярком платье в крупный горошек, что еще недавно успел потерять былую славу у модников и модниц, шумный зал, полный выпивох и тех, кто совсем не торопился возвращаться домой после рабочего дня, тесно рассевшихся за столики, духота, по которой лениво растекался желтоватый свет ламп, и уже до костей знакомый аромат местного пива.              Минхо только-только оставил двери этого кабака за спиной. Зажал губами сигарету, которую все не торопился зажигать. И, спрятав руки в оттопыренных карманах собственной куртки, раздражённо цыкнул.       Он нервничал — этого нельзя было не заметить. Ходил кругами, даже выругался, чуть ли не пнув по соседству стоящий мусорный бачок, но и то только от того, что сделал ему одолжение.              Снова подошел к таксофону, нервно дернув дверцу на себя. Найдя тонкий жетон в кармане, он завис: звонить или не звонить?              Джисон намеренно игнорировал его. Не брал трубки, изо всех сил отталкивая от себя насильно подкатывающего ухажёра. И хоть Сон не был парнем, кого можно было назвать «правильным», не был тем, кто был бы известен своей идеальностью, это отнюдь не мешало ему быть желанным только одним.       Стоило ли говорить, как боготворил его Минхо? Как он смотрел на него, пересекаясь взглядами даже на секунду? А как жрал въедчиво глазами меня, явно ненавидя наши «отношения». Но я даже таковыми их не считал: мы только спали. Спали, пока Джисон надеялся на большее, бегая за мной словно мышка за крупным куском ароматного сыра.              Автомат щелкнул: жетон достиг цели, дав возможность сделать звонок. Но Минхо колебался.       Боялся ли он сделать этот шаг? Наверное, да. Боялся встретиться с отказом? Стоило полагать, да. Боялся понадеяться и, так ничего и не достигнув, остаться ни с чем? Определенно да.              Минхо набрал номер, пребывая в коматозном состоянии: пальцы знали эту комбинацию наизусть и могли совершенно безошибочно нащупать ее без участия глаз. Прислонил трубку к уху и тяжело вздохнул, будто бы звонил в небесную бухгалтерию, дабы узнать, сколько ему ж еще осталось жить. Но, слушая холодный тон гудков, он мечтал о смерти.       Они тянулись долго, служа ему персональным адом. Тянулись так же, как и все предыдущие разы, означая только одно: забыть значило не необходимостью, а указом.              С тяжелым вздохом он потянулся повесить трубку, но замер, услышав шум по ту сторону звонка.       Джисон взял трубку?       Прижавшись к ней, как к своей последней надежде, он вслушивался в едва различимые звуки.              — Алло? Кто это?              А Джисон наверняка знал, кто ему названивал уже в десятый раз. Больше просто было некому. И сейчас сдался, подняв белый флаг. Или же давал надежду, скрипя зубами?              — Я ложу трубку, — молчание раздражало Сона.              — Джисон! — вдруг выпалил Минхо, за мгновение осознав, на каком крае он сейчас стоял.              И закапывать себя еще больше он не хотел.              — Джисон… Э-э… Сон… Привет.              Минхо мог храбриться перед своими и с полной уверенностью называть этого паренька Ханом. Но вот наедине с ним…              — Привет, Минхо. Ты… Что-то хотел?              Джисон не мог объяснить, почему его выбор пал на меня, а не на Мина, например. Или на кого-нибудь еще. Да и как вообще Сон появился в нашей компании? Хороший вопрос.       Сейчас я вам его и поясню.