«Хвала Авелю»

На часах было уже девять часов вечера с четвертью. Сегодняшняя смена была очень напряжённой из-за большого наплыва клиентов. Гилкрист с трудом пытался вспомнить, в какой ещё день работа частным психологом доставляла ему столько нервов. Он и так задержался позже обычного из-за документации, и теперь очень торопился поскорее домой в уют своей гостиной, когда дверь приёмной резко открылась и в кабинет ввалился ещё один посетитель. Гилкрист хотел уже было прикрикнуть на ночного гостя что, мол, его рабочий день закончился, и даже открыл для этого рот, но так и замер, поражённый наружностью вошедшего. Посетителем был молодой парень. На вид можно было дать ему лет 20, но по его внешнему виду было сложно судить наверняка. Явно недешёвый костюм был в некоторых местах грубо порван, а кое-где и вовсе запятнан запёкшейся кровью. На лице посетителя читалась дикая смесь ужаса, отчаяния и усталости. — Помогите, — просто сказал молодой человек. Это вывело психолога из ступора. — Господи Боже, вы не ранены?! — Царапина, сущий пустяк, — пробормотал посетитель, скривившись от боли. Но опытный взгляд Гилкриста безошибочно определил, что боль это не физическая. — Что с вами случилось? Вы выглядите так, словно после нападения грабителей! Молодой человек ответил не сразу. — Доктор, мне нужна помощь... — проговорил он наконец. — Я не знаю, что мне делать... У меня нет сил... — Успокойтесь, молодой человек, — добродушно заверил его психолог, наливая стакан воды и поднося стакан воды ко рту пострадавшего. Парень выпил его залпом. — Здесь вы в безопасности, и я приложу все усилия, чтобы вам помочь. Скажите пожалуйста, как вас зовут? Парень посмотрел на психолога повнимательнее. Врач понял, что тот колеблется. Впрочем, простодушное лицо доктора будто развеяло сомнения посетителя. — Меня зовут Т-Томас... Томас Тозиер. Возможно, вы обо мне слышали. Гилкрист отрицательно покачал головой. Парень усмехнулся. — В таком случае вы не слишком интересуетесь юмористическими программами молодёжи. — И то верно, я уже в летах, — произнёс психолог, дотрагиваясь до седины своих волос. — Расскажите мне о себе. Из того, что вы сказали, смею предположить, что вы личность небезызвестная. — К сожалению, да, — признался молодой человек. — Хотя ещё совсем недавно я и представить не мог, что буду чувствовать боль от того, что имя Томми Тозиера у всех на устах. — Ну ладно, давайте по порядку, — начал свой рассказ юноша, немного успокоившись. — К тому, чтобы толкать юморески перед публикой, у меня задатки были всегда. На этой почве я и познакомился с одним своим другом, Эриком... и мы пошли по этой тропе вместе. Знаете, доктор, возможно вы меня осудите, но я всегда обнажал всё, что только можно было. Для меня откровенность важнее всего, и я шутил над всем, не гнушаясь даже того, о чём говорить не принято. Столь открытая манера юмора нравилась многим, но и отталкивала не меньше, на что мне было, в общем-то, наплевать. Мой приятель нередко сам на меня на это подталкивал... до тех пор, пока на одном выступлении я не разошёлся и обнажил один его секрет, который я случайно узнал и который он очень тщательно скрывал от остальных...

***

— Если я сейчас не выйду, — сказал Том, поправляя рукав пиджака, — то этот зал так и помрёт ебучим девственником. Подвал клуба «Laugh Track» был тесным и до омерзения душным местом, насквозь провонявшим пивом, проводкой и разогретой человеческой нервозностью. С потолка свисали старые лампы в металлических сетках, в коридоре толпились комики, каждый с лицом человека, который сейчас либо взорвёт зал, либо будет выдавлен из него равнодушием публики, как гной из раны. Эрик, сидевший на старом кожаном диване с блокнотом на коленях, даже не поднял головы. — Очень тонкое замечание, Том. Обязательно начни с него, если хочешь, чтобы нас освистали уже на первой минуте. — Нас? — театрально возмутился Том. — Ты наверное хотел сказать, меня? Или ты больше не прячешься за моим сиянием, как за государственным грантом? Эрик наконец посмотрел на него поверх очков и едва заметно усмехнулся. — Я не прячусь. Я просто жду, пока ты сам себя уничтожишь, чтобы потом красиво выйти и всё спасти. — Вот за это я тебя и люблю, — сказал Том, хлопнув его по плечу. — За веру, за поддержку, и за то, что ты никогда не сомневаешься в моём величии. — Я сомневаюсь в нём постоянно. Просто для меня это уже давно перестало быть новостью. Из зала донёсся смех — выступавший перед ними комик, судя по всему, всё-таки сумел зацепить публику. Том немедленно оживился, словно почуяв кровь. — Слышал? — прошептал он, подаваясь к двери. — Они уже разогреты. Сейчас выйдем и добьём. — Нет, я передумал, — неожиданно сказал Эрик. — В этот раз первым выхожу я. — А я думал, что в наших отношениях наконец-то наступила демократия. — У нас не отношения, а дуэт. И если я выхожу первым, значит, ты не успеешь сразу испортить атмосферу. — Не драматизируй. Я сегодня, между прочим, в редкой форме. Даже никого не обматерил в коридоре. — Это пока. На сцену их вызвали через минуту. Эрик вышел первым — как и всегда. Он держался спокойно, ровно, почти незаметно. В нём не было яркой клоунады Томаса, не было бешеной жестикуляции, не было желания понравиться любой ценой. Он просто становился перед микрофоном, опускал руку в карман брюк, чуть наклонял голову — и зал сам начинал к нему прислушиваться. — Добрый вечер, — сказал он. — Если у кого-то был тяжёлый день, не переживайте, потому что когда на сцену выйдет мой партнёр, то вы поймёте, что означает выражение «по уши в дерьме» и что у вас, поверьте, не всё ещё так плохо. Публика засмеялась. Том, стоявший за кулисами, закатил глаза и прошептал: — Сучонок. Но улыбнулся. Эрик продолжал — мягко, точно, с тем редким чувством ритма, которое не бросается в глаза, пока не понимаешь, что весь зал дышит в его темпе. Его шутки были не грязными, а цепкими. Он не лез за смехом силой — он вытаскивал его аккуратно, как фокусник вытягивает платок из рукава. А потом вышел Том — и весь тот порядок, что Эрик построил, взорвался у самого основания. Он словно ворвался к микрофону, будто ему только что сообщили, что человечество вот-вот спасут без него. С места в карьер, без приветствия, без разминки, с хищной улыбкой и тем опасным блеском в глазах, который публика либо сразу любит, либо сразу ненавидит. — Ну что, — бросил он залу, — как вам мой домашний интеллектуал? Уже все почувствовали себя такими же тупыми, как он, или ещё нет? Ответом был смех. — Я вообще не понимаю, почему мы работаем вместе! — громко продолжал Том с притворным возмущением и совершенно серьёзным лицом. — Сначала Эрик пишет свои заумные шутки, а мне потом приходится переводить их на язык живых людей, чтобы вы хотя бы их поняли, не то что улыбнулись! Они начали перебрасываться репликами — легко, отточено, как будто ссорились всю жизнь и давно научились делать из этого искусство. В этом и была их сила: Эрик строил каркас, Том ломал его на глазах у публики, а потом они вместе собирали всё заново так, чтобы зал уже не мог дышать от смеха. Они были слишком разными, чтобы не работать идеально. После выступления, уже далеко за полночь, они сидели на крыше парковки за клубом. Эрик пил дешёвый кофе из бумажного стакана, который уже успел остыть. — Сегодня ты, кстати, был сносен, — сказал он. — А ты, как всегда, чудовищно сухой в похвале. — Я экономлю восторг на случай, если ты однажды действительно станешь хорош. Том фыркнул. — Знаешь, за что я тебя терплю? — Предполагаю, за то, что я не даю тебе окончательно превратиться в скотину. — Нет, за то, что ты единственный, кто не пытается меня переделать. Эрик замолчал. Его лицо на секунду изменилось — едва заметно, но Том успел уловить это движение. — Что? — спросил он. — Ничего. — Нет, ты сейчас сделал лицо. — Какое ещё лицо? — Такое, словно кто-то умер. Эрик долго смотрел в темноту перед собой. Где-то внизу хлопнула дверь, пронеслась машина, и снова всё затихло. — Том, — сказал он наконец. — Ты умеешь держать язык за зубами? Том расхохотался. — Боже, нет, конечно. Ты кому этот вопрос вообще задаёшь? — Я серьёзно. Смех Тома погас так же быстро, как вспыхнул. — Ладно, — сказал он уже тише. — Что случилось? Эрик опустил взгляд в стакан. — Моё имя не Эрик Роуз. Том моргнул. — Чё? — Это не та фамилия, с которой я родился. — Так ты что, в розыске? — Господи, нет. Эрик устало потёр переносицу. — Мой отец был известным человеком. Очень известным. Финансы, инвестиции, фонды, интервью, благотворительные вечера, всё это дерьмо. Потом выяснилось, что половина его империи держалась на воздухе, долгах и фальшивой отчётности. Когда всё посыпалось, он не сел. Он просто застрелился. Том перестал шутить окончательно. — Сколько тебе тогда было? — Одиннадцать. Том медленно придвинулся к другу, внимательно слушая. Эрик продолжал, глядя куда-то мимо него: — Когда всё вскрылось, на нас полезло всё. Долги, журналисты, суды, письма, угрозы, родственники, которых до этого никто не видел. Мать увезла меня из города. Потом... её тоже не стало. Меня фактически спрятали под другим именем, чтобы я мог хоть как-то жить дальше и не ходить всю жизнь с клеймом сына человека, который похоронил сотни семей ради собственного величия. Том сидел неподвижно. — И ты никому об этом не говорил? — Никому. Кроме тебя. — Почему мне? Эрик слабо усмехнулся. — Потому что ты, при всей своей отвратительной натуре, не умеешь смотреть на людей как на родословные. Ты судишь по-настоящему — сразу по живому. Том хотел было сострить, но не смог. — Слушай... — сказал он наконец. — Мне жаль. — Не надо. Просто... — Эрик впервые посмотрел прямо на него. — Я просто хочу хоть кому то доверять, понимаешь? Для меня это не просто история. Это могильная ноша, которую я устал носить в одиночку. Ты обещаешь, что никому не скажешь? Том кивнул почти сразу, слишком быстро, как кивают люди, которые ещё не понимают веса обещания. — Конечно, — сказал он. — Ты что, совсем меня за мразь держишь? Эрик ничего не ответил. Только поднял остывший стаканчик и сделал маленький глоток, будто хотел смыть этим разговором что-то липкое и старое. Снизу снова донёсся гул клуба, и Том вдруг улыбнулся, уже почти вернувшись к своей обычной лёгкости. — Знаешь, а ведь это даже красиво, — сказал он. — Ты буквально человек, который переписал самого себя. Эрик криво усмехнулся. — Только не вздумай когда-нибудь это так и подать на сцене. — Ни за что, — ответил Том.

***

— И вы раскрыли его тайну при всех?! Том судорожно сглотнул. — Я не знаю, что на меня тогда нашло... Возможно, это и стало той отправной точкой, с которой начались все мои беды... Я импульсивен. Не сдержан на язык, понимаете? Именно это нас и сгубило. Он доверился мне, а я... Тогда он начал теснить меня на сцене, и я это чувствовал. Людям куда больше нравился его спокойный деликатный стиль юмора, чем мой напористый подход. Я перестал чувствовать себя на сцене как рыба в воде — скорее как жалкая пародия. Его жалкая пародия. Это называют завистью, верно? Я не знаю, что это было. — Но с тех пор он больше знать меня не хотел. Его карьера полностью сошла на нет после того случая, и в этом был виноват лишь я один. А потом он исчез, и я боюсь, что эта история закончилась для него гораздо хуже, чем для меня, хотя и у меня самого дела пошли вниз. Я начал надоедать публике, а за некоторые шутки мне грозились всыпать горячих. От моих коллег и поклонников так и сыпались советы вроде «ты перегибаешь» или «будь проще». Я пытался найти что-то новое, правда, но у меня ничего не получалось... — И вы начали выпивать, — сделал вывод Гилкрист, уже давно учуявший запах спиртного, исходивший от гостя. — Так очевидно? — грустно улыбнулся Том. — Да. Я начал пить. Как сапожник мать его. Перед выходом на сцену брал рюмку, чтобы сбросить волнение — а после нализывался, как свинья. До сих пор помню тот вечер, когда родители впервые увидели меня в таком состоянии. Я блевал на улице под нашим деревом. Мне было жутко стыдно, но я не мог остановиться. А потом из раза в раз после жесточайшего похмелья я обещал себе и своей семье, что брошу. И каждый раз перед выступлением меня тянуло к выпивке, а потом адреналин и вовсе глушил все мои мысли. Это стало для меня уже привычкой, от которой я никак не мог избавиться. Он замолчал. Гилкрист видел, что ему тяжело говорить, и дал ему ещё один стакан, на этот раз с успокоительным. Том выпил, после чего продолжил: — У меня... — он осёкся. — Мелкая... Сестра... Она очень любила меня. И каждый раз, когда я приползал домой после шоу... Она плакала. Тихо, жалобно так... И видя её слёзы, я каждый раз бил себя по лицу за то, что мучаю и её и себя... И после этого снова пил. И так снова и снова, пока наконец во мне что-то не щёлкнуло. Это случилось сегодня. У её лучшей подруги был день рождения, и моя сестра пошла к ней в гости на вечеринку. Уходя, она подошла ко мне, взяла меня за руки и, глядя мне в глаза, взяла с меня клятву, что больше я не возьму в рот ни капли. И я не взял, представляете? У меня было сегодня выступление, а я вышел на него трезвый, как стёклышко. Даже не притронулся к бутылке. Том мрачно усмехнулся. — Сегодня был мой самый омерзительный выход на сцену. Ещё никогда я не шутил так пошло и тупо. В зале то и дело раздавались свистки, но мне было плевать. Я был счастлив. Я сдержал слово. По лицу Тома покатились слёзы. Гилкрист напряжённо слушал его сбивчивую речь. — Но что случилось? — недоумевающе спросил он. — Случилось... вот что.

***

Дом, в котором праздновали день рождения подруги его сестры, стоял на тихой улице в хорошем районе — один из тех аккуратных двухэтажных домов, где даже вечерний свет в окнах кажется каким-то особенно тёплым и правильным. На подъездной дорожке уже стояло несколько машин, из приоткрытых окон доносились смех, музыка и звон посуды. Всё выглядело до тошноты нормально. Именно эта нормальность потом и врезалась Тому в память. Когда он вошёл, его очень встретили радушно. — Томми! — воскликнула хозяйка дома, полноватая женщина с сияющим лицом. Она тут же бросилась к нему обниматься. — Наконец-то! А мы уж думали, ты до нас не снизойдёшь! Том растянул на лице привычную, почти автоматическую улыбку. — Да как же я мог. У меня же здесь важнейшая миссия — забрать одну юную леди, пока она не решила остаться у вас навсегда. Из глубины гостиной донёсся детский смех в перемешку со взрослым. Несколько взрослых — родители именинницы и кто-то из их друзей — уже сидели за столом с бутылками вина и крепкого алкоголя, а дети кучковались чуть поодаль, в своей части дома, где было громче, ярче и свободнее. Сестра, заметив его, помахала ему рукой из дверного проёма. Том ответил ей лучезарной улыбкой и последовал за хозяйкой к столу. — Ну что, звезда, — сказал один из мужчин, подвигая ему стул, — раз ты к нам ненадолго, то вместо большой юмористической речи ты просто обязан порадовать нас хотя бы одним тостом за здоровье нашей именинницы. Том сразу же напрягся, с большим трудом скрыв это от остальных. — Никак не могу, я сегодня за рулём, — сказал он с лёгким смешком, стараясь, чтобы это прозвучало как можно непринуждённее. — Ой, да брось, — махнула рукой хозяйка. — Мы же не спаиваем тебя, не мальчишка поди. За ребёнка-то можно. — Один глоток, — поддержал её другой голос. — Чисто символически. Том посмотрел на сестру. Та уже стояла рядом, в пальто, с сумочкой через плечо, и смотрела на него открыто, спокойно, без малейшей тени тревоги. И тогда он успокоился. Если он сейчас начнёт упираться, все будут спрашивать почему, а ему очень не хотелось об этом рассказывать. Да и к тому же, хозяева могут подумать, что тот проявляет к их празднику неуважение, и могут обидеться. Неудобно как-то. Всего один глоток. — Ладно, — сказал он. — Только один. Ему плеснули совсем чуть-чуть. Прозрачный крепкий напиток в маленьком стакане. Он взял его, даже не почувствовав веса. Произнеся достаточно длинный и красочный тост, немало развеселивший собравшуюся здесь дружелюбную кампанию, Том выпил... и почти сразу ощутил знакомое тепло, разлившееся по его телу. Ничего страшного. Всё под контролем. Сказал он себе. И взял второй стакан сам. Ему уже не предлагали. Рука сама потянулась. Горло само приняло. Внутри будто щёлкнул открывшийся замок, и привычка, всё это время прятавшаяся за дверью, спокойно вернулась как к себе домой. Он шутил со взрослыми, то и дело поздравлял маленькую девочку с именинами, и всё было под контролем. Он был в этом абсолютно уверен, а потом следом пошли ещё и ещё одни рюмки. Никто не считал сколько — в общем веселье никто не обращал на это внимание. Сестра ничего не замечала. Том и правда умел хорошо держаться — это было его проклятым профессиональным навыком. Сколько раз он выходил на сцену уже поддатым, а зал видел только раскрепощённость, только огонь, только харизму. Алкоголь не делал его сразу рыхлым и бессвязным. Наоборот, первое время он будто собирал его воедино. Только потом уже приходил хаос. Когда они наконец вышли, воздух снаружи показался Тому слишком свежим. Он даже остановился на секунду у машины, будто соображая, где верх, а где низ. Но тут же стиснул зубы и улыбнулся сестре. — Всё нормально, — сказал он раньше, чем она успела что-то спросить. Она села рядом, пристегнулась и внимательно взглянула на него. — Ты пил? — Символически, — усмехнулся он. — Не начинай. Машина тронулась. Фары выхватывали знакомые дома, перекрёстки, редкие деревья у обочин. Радио тихо играло какую-то смутно знакомую музыку. Сестра что-то говорила о вечеринке, о подарках, о том, как она случайно уронила торт прямо на свою подругу. Том отвечал коротко, иногда в тему, иногда невпопад. Он уже начинал чувствовать, как пространство теряет чёткость. Не резко — мягко, как если бы его внутренний мир слегка размывало морской волной. Потом в какой-то момент он свернул. Он не понял когда это случилось — даже не сразу обратил на это внимание. Дорога показалась ему знакомой. Или почти знакомой. Или достаточно похожей на ту, что была нужна. Он ехал всё дальше и дальше, минуты тянулись одна за другой. Сестра первой почувствовала неладное. — Том?.. — М? — Мы разве не должны были уже проехать супермаркет? Он моргнул. Супермаркет. Да. Должны были. — Мне пришлось свернуть, — быстро солгал он. — Там... ремонт. Она замолчала. Фары мазнули по какому-то дорожному знаку, но буквы расплылись в белое пятно. Сестра повернулась к нему уже всем корпусом. — Том, ты в порядке? — Конечно. — Ты странный. — Я всегда странный. — Не настолько... — в её голосе впервые прорезалась тревога. — Том, пожалуйста, остановись. Он не остановился. Перед глазами уже двоилось. Он видел дорогу как будто через воду. Разметка плыла. Свет встречных фар растягивался в длинные, болезненные полосы. Где-то вдалеке что-то гудело — возможно, мотор, возможно, кровь в его собственных ушах. — Том! — теперь она уже почти кричала. — Ты что, пьян?! — Не ори, — прошипел он сквозь зубы, цепляясь за руль так сильно, что побелели пальцы. — Я... я довезу... Всё нормально... — Остановись! Пожалуйста! Он хотел ответить. Даже, кажется, повернул к ней голову на долю секунды, чтобы сказать, что всё под контролем. На одно короткое, почти болезненно ясное мгновение мир вдруг собрался в один единственный кадр: чёрная лесная дорога, изгибающаяся вперёд между голыми стволами, рыжая листва по обочинам, красноватый металлический отбойник слева — и впереди, в самом центре, ослепительное белое марево фар, выжигавшее собой всё остальное, будто за этим поворотом начиналось уже не шоссе, а какая-то чужая, неправильная реальность. Именно этот нелепо чёткий, мертвенно яркий образ врезался Тому в память сильнее всего — как последний осмысленный момент перед тем, как мир взорвался в его голове. И именно в этот момент он сделал что-то не то... и колёса сорвало с асфальта. Звук — мерзкий, рвущийся, будто металлом содрали камни. Машину резко повело вбок. Сестра закричала. Том дёрнул руль, слишком резко, слишком поздно. Перед лобовым стеклом вспыхнуло дерево. Удар. ... А потом ничего. ... Тьма растворялась медленно, будто нехотя. Первым вернулся запах. Бензин. Где-то горела проводка. Следом вернулась боль — тупая, тяжёлая, разлитая по всему его телу. Потом — звук. Где-то вдали надрывался сигнал машины, монотонный, как звонок будильника. Том открыл глаза. Весь мир в них был словно перекошен. Лобовое стекло треснуло густой паутиной. Перед ним находился руль, в который он вжался грудью. В висках ломило так, как никогда даже от самого жесточайшего похмелья. Что-то текло по щеке — кровь или пот, он не понял. Он повернул голову вправо. И увидел её. Сначала мозг не анализировал то, что видит — просто отмечал детали. Она лежит слишком неподвижно. Слишком неестественно. Голова повёрнута под каким-то невозможным углом. Окровавленные волосы прилипли к щеке. Глаза приоткрыты, но как-будто никуда не смотрят. С раскрытых губ стекает тоненькая полоска крови. Он просто смотрел. Молча. Не моргая. Спокойно, будто каждый день видел такое своими глазами. Глазами, в которых дрожавшие зрачки превратились в микроскопические точки. Уголок рта чуть дрогнул. Совсем чуть-чуть. Потом сильнее. Улыбка начала медленно, мучительно растягиваться в стороны — не живая, не радостная, не человеческая... дрожащая, скалящаяся... Он начал беззвучно смеяться. Потом захохотал уже в голос. Смех рвался из него судорогами, с хрипом, с захлёбом, с надломом в груди, как будто тело само не понимало, что делает. Он смеялся, уставившись на искорёженное маленькое тело, смеялся в разбитой машине, в крови, в бензиновом смраде, в ночной тьме — единственной, что пока прятала от мира эту безумную комедию с единственным зрителем.

***

— Боже... — бормотал Гилкрист в ужасе. — Боже мой... — Я не знаю, что мне теперь делать!.. Она до сих пор там!.. Что я теперь скажу родителям?!.. Я же мог сделать так, чтобы... Я мог вовремя завязать и ничего бы не случилось!.. А теперь... Он замолчал, больше не имея сил для слов. Психолог и сам был в неменьшем ужасе от того, что услышал. — Боже мой... Том, я искренне вам сочувствую... Я понимаю, как вы сейчас сломлены... Сломлены страхом безнадёжности. Куда не двинься — всюду боль, верно? Вот почему вы не знаете, что вам делать. Возможно, я прозвучу, как какой-то бездушный человек, но когда нужно делать операцию, врачу всегда приходится делать больно. Вам так страшно, что вы хотите убежать — но это не выход. То, что произошло, уже не изменить. Но вы не обязаны исчезать вместе с этим. Ваши родители в любом случае узнают — если не сегодня, так завтра. Да — это будет вд. Но если вы сейчас дадите себе сломаться окончательно, им придётся хоронить двоих детей. Уверен, вы не хотите им причинить такую боль. Гилкрист продолжал говорить, пытаясь хоть немного успокоить пострадавшего, но ничего не помогало. Тогда он и сам глубоко задумался. — Послушайте, — сказал он наконец, — Вы ведь не хотите, чтобы об этом в ближайшее время узнала полиция, я прав? Том посмотрел на психолога с таким ужасом, что тот замахал руками. — Я так и думал. А значит, действовать тут нужно быстро. Подождите минутку! Гилкрист достал из кармана висевшего на крючке пальто телефон и судорожно набрал какой-то номер. Пошли гудки. — Алло? Да... Да, я вас слышу, здравствуйте. Вы мисс Оливия Кушинг? Да, я звоню касательно вашего устройства... Да... Да, я читал вашу диссертацию. Очень интересная. Извините, что звоню вам так поздно... Нет... Ничего страшного, да... Ах, в любое время? Прекрасно! Слушайте, тут такое дело, у меня сейчас в приёмной молодой человек сидит... Да... Он попал в ужасную и безвыходную ситуацию, и как мне кажется, только вы с вашим изобретением сможете ему помочь... Да, я прекрасно осознаю всю ответственность... Ещё только в разработке? Боюсь, что здесь это необходимо... Так вы приедете? Какое счастье! Гилкрист продиктовал адрес и бросил трубку. — Придётся немного подождать. Через полчаса сюда приедет одна женщина... Она не психолог в обычном смысле этого слова... В общем, долго рассказывать. У неё есть то, что, как мне кажется, должно вам помочь. Её исследования публиковались в наших кругах совсем недавно, и они очень впечатляющи. В общем, посидите здесь, заодно вы немного успокоитесь. А я подожду её на входе, расскажу ей всю ситуацию, передам ключи от моего кабинета и пойду наконец-таки домой. Я конечно сильно подставляюсь, да и в принципе рискую, но учитывая то, что с вами случилось, думаю, что другого выбора у нас нет. Подождите здесь, пожалуйста. Том остался один. Он опустил голову на стол и, казалось, впал в забытье. Очнулся он лишь от резкого стука каблуков. В кабинет, занося с собой довольно увесистую небольшую сумочку, вошла Мара. — Томас Тозиер? Я уже всё знаю. Мне очень жаль вас, правда. Надеюсь, я смогу вам помочь. — Ага, — буркнул Том. — Предыдущий помощник уже сбежал. Мара улыбнулась. — Каждый трудится в меру своих возможностей. Но оставим его и займёмся вашей проблемой. Скажите — чего вы хотите сейчас больше всего? Том снова уронил голову на деревянную поверхность. — Я хочу, чтобы ничего этого никогда не случалось... Хочу, чтобы всё было, как прежде... Хочу, чтобы не было боли... — Я могу вам с этим помочь. Мара поставила сумку на кушетку и раскрыла её. Покопавшись там какое-то время, она вытащила оттуда VR-очки. — Это одна из новейших разработок в области медицины. И, возможно, ваш единственный шанс. — Что это? — с недоверием спросил Том. — И как эта хрень может мне помочь? — Очень просто, — улыбнулась Мара. — Оно влияет на ваше сознание напрямую, причём строго подчиняется только вашим же командам. Вы сможете сами отрегулировать то, что вы чувствуете, ваши воспоминания или даже изменить грани вашей личности. — Чушь, — фыркнул Том, чей скептицизм не оставлял его даже в такой ситуации. — Даже если бы это было так — почему вы предлагаете такую мощную штуку мне? Чего вы хотите взамен? Кто вы вообще? — Я — та, кто помогает потерянным людям вроде вас. И я хочу взамен лишь вашего участия в тестировании моего проекта, — скромно ответила Мара. — Видите ли, он ещё несовершенен, и такие, как вы, помогаете мне его развить до совершенства. Кроме того, я искренне хочу вам помочь. Неужели в это так сложно поверить? — Да разве у меня есть выбор? — хмуро пробормотал Том. — Терять мне больше нечего... Я готов на всё что угодно, чтобы сьебаться подальше от этого проклятого мира... Он принял VR очки из рук Мары. — Как они работают? — недоумевающе спросил он. — Разве они не должны к чему-то подключаться? — Базовое устройство находится в самих очках. Видите ли, моя разработка достаточно оптимизирована. — Да как-то чересчур, — буркнул Том, всё меньше веря в происходящее. Впрочем, для него всё и так казалось сегодня кошмарным сном. Если эта штука поможет ему всё забыть — будет как минимум неплохо, если нет — чёрт с ним. Как он сам и сказал, у него больше не было выбора. Когда тело парня обмякло и завалилось на стул, Мара щёлкнула пальцами. Тотчас же как по команде в кабинет вошло двое неприметных людей. — Вынесите его через чёрный ход, — скороговоркой приказала Мара. — Быстро. А спустя несколько часов Уилл довольно ухмыльнулся, глядя в экран, когда увидел в списке значившихся участников Удивительного Цифрового Цирка ещё одно новое имя: JAX