Кровавый шёлк Корё

***

XI. Золоченая ложь и эхо правды

***

      Утро в главном обеденном зале поместья Учиха было залито ослепительным, почти искусственным светом. После затяжных дождей, которые, казалось, пытались смыть саму память о былом покое, небо наконец очистилось, превратившись в бездонный купол из холодного голубого шелка. Сад камней, видимый сквозь распахнутые фусума, сверкал под лучами солнца, как россыпь необработанных бриллиантов; каждая капля росы на идеально подстриженном мху сияла, словно маленькая звезда. В воздухе витал густой, умиротворяющий аромат: терпкая нота свежезаваренного зеленого чая мешалась с аппетитным запахом жареной на углях рыбы и сладостью парового риса. Это было странное, почти забытое ощущение — тишина в доме больше не звенела от напряжения, она наполнилась чем-то, что со стороны выглядело как абсолютное семейное счастье. На низком лакированном столе дымились глубокие чаши с ароматным супом из мидий, заправленным тонкими нитями имбиря. Рядом теснились тарелки с белоснежным рисом, глянцевые от маринада овощи и золотистые рулеты омлета. Фугаку восседал во главе стола, величественный и спокойный. Его суровое лицо, изборожденное морщинами вечной ответственности, заметно разгладилось. Он неспешно смаковал завтрак, чувствуя себя победителем: клан был един, наследник подчинился, а позорные слухи начали затихать.       — Вы слышали последние новости из столицы? — Фугаку усмехнулся, отправляя в рот кусочек омлета и обводя присутствующих взглядом, в котором читалось редкое расположение духа. — Наместник Хьюга так расстроился из-за резкого скачка цен на северный шелк, что в порыве гнева случайно запер своего главного казначея в дальнем винном погребе. Бедолага просидел там три дня в компании лучших урожаев страны.       Микото тихо рассмеялась, прикрыв рот изящной ладонью, расшитой узорами журавлей. В её глазах, обычно полных скрытой тревоги за сына, наконец-то отразилось искреннее веселье.       — О боги, три дня? — подхватила она, качая головой. — Бедный старик. Представляю, в каком состоянии его нашли слуги.       — В самом воодушевленном, уверяю тебя, — продолжил Фугаку, забавляясь собственной историей. — Теперь этот казначей на всех углах утверждает, что на вторую ночь к нему явился дух великого предка клана Хьюга. И этот призрак, якобы охваченный состраданием к народу, велел ему немедленно снизить налоги и отменить пошлины на ткани.       — Какое удобное привидение, — иронично заметила Микото, разливая чай. — Надеюсь, дух предка не посоветовал ему заодно раздать всё коллекционное вино беднякам столицы? Иначе у Хьюга начнется национальный траур по своим запасам, а не по налогам.       Ён-Хва, сидевшая по правую руку от Итачи, буквально сияла, впитывая эту атмосферу легкости. Она выглядела как распустившийся экзотический цветок в своем нежно-розовом ханбоке, чьи шелковые складки мягко шуршали при каждом её движении. Страх, который сковывал её в первые дни, казалось, отступил, сменившись гордостью за свое новое положение.       — О, госпожа Микото, — звонко отозвалась Ён-Хва, её глаза блестели от азарта беседы. — У нас в северных землях на этот счет есть старая поговорка. Говорят, если казначей после долгого одиночества начинает видеть духов предков, значит, в погребе просто закончилась приличная закуска и остались только видения крепостью в сорок градусов! На пустой желудок даже старый хрен может показаться божеством, спустившимся с небес.       За столом раздался дружный, искренний смех. Даже Фугаку позволил себе короткий, одобряющий хохот, оценив остроумие невестки. Итачи, который до этого момента молча наблюдал за семейной идиллией, медленно повернул голову к Ён-Хва. На его лице, обычно напоминавшем застывшую маску из холодного камня, на мгновение появилась мягкая, почти неуловимая улыбка. На глазах у родителей он медленно протянул руку и накрыл ладонь Ён-Хва своей. Его пальцы были длинными и сильными, и Ён-Хва ощутила тепло, от которого у неё перехватило дыхание.       — Тебе идет этот цвет, — произнес он тихим, бархатным голосом, в котором слышалось нечто похожее на нежность. — Он напоминает о весне, которая наконец-то пришла в этот дом. Слишком долго здесь царила зима.       Ён-Хва густо покраснела, не в силах выдержать его прямого взгляда. Она робко прижалась своей ладонью к его руке, чувствуя себя самой счастливой женщиной в Кэгёне. Микото, увидев этот жест, обменялась с мужем торжествующим, многозначительным взглядом. Она видела, как её сын — её гордый, сломленный мальчик — наконец-то делает шаги навстречу новой жизни. Она верила, что время лечит, и что эта тихая радость за завтраком — начало их общего исцеления. Фугаку же видел в этом лишь одно: порядок восстановлен, власть укреплена, а личные слабости окончательно принесены в жертву величию клана Учиха.

***

      После завтрака Итачи, Шисуи и юный Саске отправились в леса на утреннюю охоту. Солнце уже поднялось выше, но под густыми сводами вековых сосен всё еще сохранялась утренняя прохлада, пахнущая смолой, диким папоротником и влажным мхом. Лошади мерно ступали по мягкой хвое, их копыта тонули в ковре из опавших иголок, скрадывая звуки шагов и создавая иллюзию полной тишины. Саске, воодушевленный редким и таким долгожданным вниманием старшего брата, скакал чуть впереди. Его маленький лук был наготове, а глаза азартно блестели — он отчаянно пытался выследить оленя, чтобы доказать Итачи свою полезность и силу. Он то и дело оглядывался, проверяя, смотрит ли на него брат, и, видя кивок Итачи, с новой силой пришпоривал коня, углубляясь в чащу. Когда мальчик отъехал достаточно далеко, скрывшись за густой стеной орешника, и лишь звонкое ржание его лошади доносилось издалека, атмосфера в группе мгновенно изменилась. Праздничный флер мирного завтрака осыпался, как сухая штукатурка. Шисуи придержал поводья и поравнялся с Итачи. Его лицо, еще десять минут назад сиявшее открытой улыбкой, мгновенно утратило всякое беззаботное выражение. Уголки губ опустились, а в глазах застыла тяжелая, свинцовая серьезность. Он больше не был верным лейтенантом, сопровождающим своего господина; он был воином, принесшим весть, способную разрушить хрупкий мир Кэгёна.       — Довольно спектаклей, Итачи, — голос Шисуи прозвучал низко и глухо, едва перекрывая шелест крон. — Саске нас не слышит, а мои тени проверили периметр — шпионов Орочимару поблизости нет. Хватит играть роль счастливого мужа и образцового сына. Мы оба знаем, что за стенами твоего павильона сейчас заперта истина, которую ты пытаешься задушить своим молчанием.       Шисуи пристально посмотрел на профиль Итачи, который оставался неподвижным, словно высеченным из холодного базальта. Итачи даже не моргнул, его взгляд был устремлен куда-то сквозь деревья, в пустоту.       — Ты думал, что если перенесешь её в подземелья и накроешь паранджой из печатей, то она перестанет существовать? — Шисуи подался вперед, в его голосе прорезалась яростная нота. — Я видел, что произошло в той хижине. Я видел, как ты смотрел на неё. Ты можешь обмануть Фугаку-сама, можешь заставить Ён-Хва верить в твою нежность, но ты не сможешь вечно скрывать правду от самого себя. Она не просто выжила. Она прошла через ад, сохранив верность человеку, который сейчас прилюдно отрекается от её имени.       Итачи продолжал молчать, но его пальцы, сжимавшие поводья, побелели от напряжения. Лес вокруг них словно замер, ожидая ответа тирана, чье сердце превратилось в ледяную крепость. Шисуи набрал в груди воздуха, готовясь нанести решающий удар — рассказать то, что Ино доверила ему под покровом ночи в той самой хижине, где Сакура Харуно перестала быть жертвой и стала мстителем.       — Итачи, мы должны поговорить, — Шисуи приглушил голос, проверяя периметр на наличие шпионов. — Ино рассказала мне всё. Сакура не просто бежала. Она убила Кисаме твоей золотой шпилькой. Она защищала свою честь до последнего вздоха, пока не бросилась в ту реку. Она не осквернена, Итачи. Она чище любого в этом клане.       Глава Клана даже не повернул головы. Он продолжал смотреть вперед, натягивая поводья.       — Какое это имеет значение, Шисуи? Жива она или мертва, чиста или нет — она выбрала предательство. Она ушла, оставив меня разгребать пепел. Мой долг — перед теми, кто сидит за моим столом.       — Прекрати эту комедию! — Шисуи резко преградил ему путь своей лошадью. — Я знаю, что это я нашел её и передал тебе вчера ночью. Я видел твой взгляд, когда ты забирал её из хижины. Не лги мне, что тебе всё равно. Ты запер её под землей, как преступницу, в то время как она — жертва интриг твоего же отца и Орочимару! Опомнись, Итачи. Ты теряешь себя в этой игре в тирана.       Итачи посмотрел на друга тяжелым, выматывающим взглядом.       — Я делаю то, что необходимо для выживания. Сакура — это слабость, которую я больше не могу себе позволить.       — Слабость? — Саске, который незаметно вернулся, услышав громкие голоса, стоял в нескольких шагах. Его глаза были полны слез и детской ярости. — Ты называешь Сакуру-чан слабостью? Она всегда была единственной, кто заботился о нас по-настоящему!       Мальчик спрыгнул с коня и подбежал к брату, хватая его за стремя.       — Нии-сан, если она жива... если она где-то здесь... как ты можешь так говорить? Она не предавала нас! Она была напугана! Если ты её не защитишь, то я... я сам найду способ ей помочь! Она не заслужила одиночества!       Итачи сверху вниз посмотрел на брата. Его лицо на мгновение дрогнуло — тень прежнего, любящего Итачи промелькнула в черных глазах. Но он быстро взял себя в руки.       — Охота окончена, — холодно бросил он. — Возвращаемся. И Саске... никогда больше не упоминай её имя. Это приказ твоего главы.       Он пришпорил коня, оставив Шисуи и Саске позади. Шисуи тяжело вздохнул, положив руку на плечо дрожащего мальчика. Он понимал: Итачи зашел слишком далеко в своей лжи. Он выстроил стену не только вокруг Сакуры, но и вокруг собственного сердца, и теперь никто — ни лучший друг, ни родной брат — не могли до него достучаться. Итачи скакал вперед, а в его ушах всё еще звучал голос Шисуи: «Она не осквернена». Это знание пульсировало в нем, как открытая рана, но он не делал выводов. Он не позволял себе чувствовать. Пока Сакура была в его власти, в его подземелье, он мог контролировать хотя бы её жизнь, даже если его собственная превратилась в безупречно исполненный фарс.

***

      Гостевой павильон, отведенный для Орочимару, за короткий срок перестал напоминать изысканную обитель Кэгёна. Стены здесь всё так же были затянуты дорогим шелком, но аромат сандала и хризантем вытеснил едкий, липкий запах лекарственных настоек и холодного металла. Орочимару любил полумрак; он сидел в тени, окутанный дымом курильницы, которая выпускала тонкие струйки сизого дыма, похожие на извивающихся гадюк. Когда Фугаку переступил порог, он невольно поморщился. Глава клана Учиха привык к дисциплине и ясности, а здесь всё казалось зыбким, скользким, словно дно болота.       — Вы пригласили меня обсудить поставки оружия для гарнизона, Орочимару-доно? — Фугаку опустился на татами, сохраняя безупречную осанку. Его рука привычно легла на рукоять меча.       Орочимару издал тихий, лающий смешок, который больше походил на шипение. Он медленно разлил чай — густой, почти черный настой — в две чаши.       — Оружие — это лишь инструменты, Фугаку-сама. Куда интереснее люди, которые его держат, — Орочимару поднял чашу, изучая свое отражение в темной жидкости. — Я хотел поздравить вас. Ваш сын... Итачи-кун. Он превзошел все мои ожидания. Его вчерашняя охота, его обращение с новой наложницей... это высший пилотаж. Клан в восторге. Даже самые старые скептики в Совете теперь говорят о нем как о «Великом ледяном фениксе».       Фугаку едва заметно кивнул, принимая похвалу.       — Мой сын знает свой долг. Он понял, что личные привязанности — это якорь, который тянет клан на дно.       — Якорь... — Орочимару смаковал это слово, перекатывая его на языке. — Да, возможно. Но знаете, что меня беспокоит в этой картине, Фугаку-сама? Она слишком... идеальна. Безупречна. Как картина мастера, где не к чему придраться. А я за свою долгую жизнь усвоил одно: когда на лице воина застывает такая идеальная маска, это значит, что под ней идет процесс разложения. Или... созревания чего-то очень опасного.       Фугаку нахмурился, его взгляд стал жестче.       — К чему вы клоните? Итачи полностью контролирует ситуацию.       — О, я не сомневаюсь в его контроле, — Орочимару подался вперед, его змеиные глаза в полумраке вспыхнули желтым огнем. — Но скажите мне, вы не находите странным, что Шисуи, его правая рука, стал так часто посещать те самые места у реки, где «погибла» Харуно Сакура? И почему ваш сын, проявляя такую страсть к Ён-Хва на глазах у всех, оставляет её одну в павильоне на долгие часы, уходя «проверять охранные печати» в самые заброшенные секции поместья?       Слова Орочимару упали в сознание Фугаку, как камни в глубокий колодец. Он вспомнил сегодняшний завтрак. Итачи улыбался, он касался руки Ён-Хва... но Фугаку, будучи мастером Шарингана, теперь, сквозь призму слов змея, начал понимать то, что упустил. Итачи не смотрел на неё. Его взгляд всегда был направлен либо на тарелку, либо в пустоту. Это была игра. Идеальная, механическая постановка.       — Итачи восстанавливает систему безопасности Кэгёна после предательства шпионов, — холодно ответил Фугаку, хотя внутри него уже зашевелился холодный червь подозрения.       — Конечно, конечно, — Орочимару откинулся назад, его улыбка стала шире. — Но будьте бдительны, мой старый друг. Сердце Учиха — это опасная территория. В нем может прятаться любовь, которая сильнее смерти, и ненависть, которая сильнее долга. Если Итачи-кун что-то скрывает в недрах этого дворца... это «что-то» может в итоге сжечь весь Кэгён дотла.       Фугаку покинул павильон Орочимару в смешанных чувствах. Он шел по широким галереям своего поместья, и теперь каждый шорох, каждый взгляд слуг казался ему подозрительным. Вспомнил странную отстраненность Итачи.       «Неужели они осмелились?.. — пронеслась мысль. — Неужели мой сын водит меня за нос, пока я праздную его "исцеление"?»       Фугаку остановился у поворота к закрытому крылу, где располагались древние хранилища и подземелья. Там, в тени колонн, он увидел мелькнувшую фигуру Шисуи. Тот двигался быстро и бесшумно, направляясь именно туда, куда Итачи уходил «проверять печати». Глава клана сжал кулаки. Сомнение превратилось в уверенность. Орочимару был ядовит, но он был прав — в доме Учиха зрел заговор, и его возглавлял тот, кому Фугаку доверял больше всего.

***

      Тьма в подземелье была живой. Она шептала Сакуре о том, что надежды нет, что она — лишь тень в его империи страха. Но внутри неё, среди руин её прежней жизни, зажглось нечто новое. Это не была покорность. Это была решимость хищницы, которой нечего терять. Она больше не хотела быть жертвой обстоятельств или чужих интриг. Если её жизнь должна закончиться здесь, в этом склепе, она уйдет, заставив его посмотреть правде в глаза. Когда тяжелая дверь, исписанная багровыми фуиндзюцу, скрежетнула и отворилась, Сакура даже не вздрогнула. Итачи вошел бесшумно, его силуэт в полумраке казался монолитом из черного камня. Он не снял свой парадный плащ, и от него всё еще пахло благовониями из павильона, где он только что принимал поздравления по случаю скорой свадьбы.       — Твое время здесь вышло, — его голос был ровным, безжизненным, как звук осыпающегося песка. — Держать тебя здесь бесконечно — риск, который я больше не намерен нести. У тебя есть два пути, Сакура. Первый: я отправлю тебя на дальние острова Тумана под чужим именем, где ты проживешь остаток дней в безвестности. Второй: ты исчезнешь навсегда сегодня ночью. Мой клинок милосерднее, чем изгнание. Выбирай.       Сакура медленно поднялась с футона. Её волосы, когда-то аккуратно уложенные, теперь тяжелыми прядями падали на плечи. В её глазах, лишенных блеска из-за долгого пребывания во тьме, внезапно вспыхнул такой яркий огонь, что Итачи на мгновение замер.       — Ты пришел сюда решать мою судьбу, Итачи? — она сделала шаг навстречу, игнорируя холод, исходящий от него. — Ты, который поверил лжи Орочимару и гордыне своего отца? Ты думаешь, я предала тебя? Ты думаешь, я бросила тебя ради спасения своей шкуры?       — Факты говорят сами за себя, — отрезал он, отводя взгляд. — Ты исчезла. Ты оставила цепочку в грязи. Ты была с Шисуи и со своей служанкой.       — Я убила Кисаме! — выкрикнула она, и её голос эхом ударил по стенам. — Я убила его твоей шпилькой, потому что он хотел осквернить то, что принадлежало только тебе! Я прыгнула в бездну, потому что смерть была лучше, чем жизнь без тебя или под властью змея! А ты... ты просто заменил меня другой. Ты даже не искал правду, Итачи. Ты просто спрятался за своей маской тирана, потому что так проще.       Итачи резко сократил расстояние между ними, его рука перехватила её горло, но не сжала.       — Довольно. Твои слова не имеют веса. Ты — прошлое, которое я выжег.       — Тогда почему ты всё еще здесь? — Сакура посмотрела ему прямо в глаза, туда, где за алым маревом Шарингана пряталась его израненная душа. — Почему ты не убил меня в ту же секунду, как нашел? Потому что ты знаешь. Ты чувствуешь, что я говорю правду.       Её руки медленно поднялись к завязкам её простого одеяния. Итачи хотел остановить её, хотел оттолкнуть, но его тело словно перестало ему подчиняться. Ткань соскользнула с её плеч, обнажая бледную, фарфоровую кожу, на которой всё еще виднелись следы её мучений и шрам на плече — знак её борьбы.       — Смотри на меня, Итачи Учиха, — прошептала она, подходя вплотную, так что их дыхание смешалось. — Смотри на ту, кого ты называешь предательницей.       Мир вокруг них внезапно дрогнул. Итачи не выдержал. Его контроль рухнул, как карточный домик под порывом бури. Пространство исказилось — техника перемещения сработала мгновенно. Они оказались в его личных покоях, в той самой комнате, где когда-то они были счастливы. Но сейчас здесь не было места нежности. Итачи толкнул её на кровать, нависая сверху тяжелым, властным присутствием. Его движения были резкими, лишенными привычной грации — это была чистая, необузданная мужская агрессия. Он прижал её руки к подушке, а его свободная рука выхватила из-за пояса нож — тот самый изящный клинок с черной рукоятью, который он подарил ей когда-то для защиты. Холодное лезвие коснулось нежной кожи её шеи, прямо над пульсирующей жилкой.       — Ты хочешь доказать свою верность телом? — прорычал он, и в его глазах вращался безумный узор Мангекьё. — После всего? После того, как я почти надел кольцо на палец другой? Ты думаешь, это что-то изменит?       Сакура не отвела взгляда. Она выгнулась навстречу лезвию, чувствуя его леденящую остроту.       — Убей меня, если сможешь смотреть мне в глаза, когда моя кровь будет на твоих руках. Но пока я дышу — ты будешь помнить, кто твоя единственная жена.       Эта фраза стала детонатором. Итачи издал звук, похожий на рычание раненого зверя. Нож со звоном отлетел в угол комнаты, вонзившись в деревянную стену. В следующую секунду его губы накрыли её губы в сокрушительном, жадном поцелуе, в котором не было просьбы — только требование. Это был вкус крови, соли и многомесячного голода. Он срывал с себя одежду, не заботясь о шелке, который трещал под его пальцами. Его руки, привыкшие к рукояти меча, теперь с неистовой силой исследовали её изгибы, оставляя красные следы на бледной коже. Сакура отвечала ему с той же яростью, её ногти впивались в его широкие плечи, вырывая стоны, которые он никогда не позволил бы себе в здравом уме.       Когда он вошел в неё — резко, без подготовки, сокрушая последние барьеры её сопротивления и собственного самообладания, — пространство вокруг них словно перестало существовать. Сакура вскрикнула, запрокинув голову, и этот звук, полный первобытной смеси боли и долгожданного, изнуряющего наслаждения, утонул в глубоком, гортанном рыке Итачи. Он заполнял её собой до самого предела, вторгаясь не только в её тело, но и в саму душу, которую так долго пытался вычеркнуть из памяти. Это не было актом нежности, к которому они привыкли когда-то в прошлой жизни. Это была яростная, отчаянная битва двух израненных существ, пытающихся слиться в единое целое среди пепла и лжи. Каждое движение Итачи было наполнено тяжелой, первобытной мощью, от которой содрогались сами стены комнаты. Он брал её с такой неистовой жадностью, словно каждым толчком пытался выжечь свое клеймо глубоко внутри неё, заставить её клетки помнить только его ритм, его запах, его власть. Он хотел, чтобы она забыла всё: холод подземелья, реку Бездны, предательство Кисаме и ту фальшивую маску, которую он носил перед всем миром. Сакура обхватила его бедрами, вплетая пальцы в его длинные черные волосы, которые разметались по подушке темным шелком. Она притягивала его еще ближе, еще неистовее, стремясь раствориться в этом знакомом и одновременно пугающем запахе грозы, стали и мускуса. В этом бешеном ритме больше не было тирана и пленницы, господина и наложницы; осталась лишь голая, кровоточащая правда плоти, которую было невозможно скрыть никакими печатями или гендзюцу. Итачи впивался зубами в её бледное плечо, оставляя багровые отметины, заглушая свои собственные стоны, которые рвались наружу вопреки всей его многолетней выдержке. Он чувствовал, как её тело содрогается под ним, как она выгибается навстречу каждому его движению, требуя большего, требуя всей его ярости и всей его любви. Она шептала его имя — снова и снова, — и этот шепот стал для него единственной молитвой, способной усмирить демонов внутри него. Пот застилал им глаза, смешиваясь со слезами, которые Сакура больше не пыталась сдерживать. Воздух в покоях казался раскаленным, густым и липким, пропитанным ароматом их тел и животной страстью. Простыни под ними сбились в рваные узлы, подушки полетели на пол, но они этого не замечали. Это было безумие, опасный танец на самом краю пропасти, где каждое соприкосновение кожи, каждый удар сердец друг об друга ощущались как разряд молнии, прошивающий нервы насквозь. Итачи не сдерживал себя. Он впивался пальцами в её бедра, оставляя темные следы, его дыхание было рваным и обжигающим. Он смотрел ей прямо в глаза — в эти изумрудные омуты, полные боли и преданности, — и видел в них свое собственное спасение и свою погибель. Когда пик накрыл их — ослепляющий, лишающий рассудка, похожий на взрыв сверхновой, — Итачи содрогнулся всем своим мощным телом. Он прижал Сакуру к себе с такой нечеловеческой силой, будто она была единственным плотом в бушующем океане, будто он смертельно боялся, что она рассыплется пеплом или исчезнет призраком, если он ослабит хватку хоть на мгновение.       В наступившей после бури тишине слышно было только их тяжелое, надрывное дыхание, которое постепенно сливалось в один ритм. Итачи лежал, тяжело навалившись на неё, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, где пульс всё еще бился в бешеном темпе. Его волосы закрывали их обоих от мира, создавая хрупкий кокон из тьмы и тепла. В этот момент, лежа среди обломков своего железного контроля и разрушенных клятв, он осознал сокрушительную истину: Шисуи не лгал. Она не предавала. Она была его Сакурой — израненной, но несломленной. И теперь, снова почувствовав вкус её жизни, её тепло и её отчаянную любовь, он знал: он никогда, ни при каких обстоятельствах не позволит ей уйти снова. Даже если ради того, чтобы удержать её рядом в этом аду, ему придется вырезать половину Кэгёна, пойти против воли отца и сжечь дотла саму суть клана Учиха. Она была его единственным домом, и ради этого дома он был готов стать истинным дьяволом.

***

      Загородное поместье Шисуи — старый дом с протекающей крышей, спрятанный в глубине бамбуковой рощи на границе земель Учиха — никогда не видело такой жизни. Раньше это было место, куда Шисуи приходил, чтобы смыть кровь после миссий и побыть в тишине. Теперь же этот дом пах свежим хлебом, сушеной лавандой и надеждой. Утро началось не с зова труб или шепота слуг, а с мягкого золотистого света, пробивающегося сквозь дырявые ставни, и пения лесных птиц. Ино проснулась первой. Она лежала на простом футоне, укрытая тяжелым шерстяным одеялом, и смотрела на спящего рядом Шисуи. В этом утреннем свете он не выглядел как «Шисуи Телесного Мерцания», грозный шиноби и правая рука тирана. Его лицо было расслабленным, глубокая складка между бровями разгладилась, а рука, даже во сне, собственнически покоилась на её талии. Ино осторожно протянула руку и коснулась его кудрявых волос. Они были вместе уже несколько недель. С того самого момента, как Шисуи вытащил её и Сакуру из лап Кисаме, их связь росла в тени общего горя и опасности. Сначала это была лишь благодарность и страх, но потом, в долгие ночи обсуждений планов побега и лечения ран Сакуры, между ними вспыхнуло нечто иное. Шисуи нашел в Ино ту искру жизни, которую он давно потерял в интригах Кэгёна, а Ино увидела в нем человека, чья душа была намного больше, чем его клан. Всё началось той ночью, когда они только привезли Сакуру в это убежище. Ино плакала, обрабатывая раны подруги, а Шисуи сидел на пороге, глядя на луну и сжимая рукоять меча.       — Ты ненавидишь нас, верно? — спросила она тогда, вытирая слезы. — Мой клан, моих друзей... Мы принесли вам только беды.       Шисуи обернулся, и его взгляд был полон такой пронзительной печали, что Ино замерла. — Я ненавижу мир, который заставляет таких, как ты, плакать, Ино. Мой клан... он болен. И я боюсь, что Итачи — последний, кто пытается его спасти, сгорая сам.       В ту ночь он впервые взял её за руку. Это было простое прикосновение, но в нем было больше правды, чем во всех клятвах Кэгёна. Они стали друг для друга спасательным кругом. Ино учила его видеть красоту в полевых цветах, которые она умудрялась находить даже в этом лесу, а Шисуи учил её не бояться тишины. Их первая близость случилась за неделю до того, как Итачи нашел их. Это было не как у Итачи с Сакурой — не битва и не крик. Это было тихое признание в любви, похожее на шелест бамбука под дождем. Они занимались любовью под звуки леса, осознавая, что завтрашний день может не наступить, и это делало каждое мгновение драгоценным. Шисуи медленно открыл глаза и улыбнулся, почувствовав прикосновение Ино. Он перехватил её руку и прижал ладонь к своим губам.       — Доброе утро, — прошептал он, и в его голосе не было и тени того напряжения, с которым он вчера противостоял Итачи. — Тебе опять снились поля дома?       — Нет, — Ино придвинулась ближе, вдыхая его запах — запах кедра и нагретой солнцем кожи. — Мне снилось, что мы здесь навсегда. Что нет никакой свадьбы в Кэгёне, нет Орочимару. Только этот дом и ты.       Шисуи на мгновение помрачнел, вспомнив вчерашнюю ночь, Итачи, забравшего Сакуру, и ту ярость, что горела в глазах друга. Но он быстро отогнал эти мысли. Здесь и сейчас он хотел быть просто мужчиной, который любит эту женщину.       — Мы выберемся, Ино, — он обнял её, прижимая к своей груди так, что она слышала мерный стук его сердца. — Итачи нашел её. Это значит, что игра перешла в финальную стадию. Как только он решит вопрос с Орочимару, я заберу тебя, и мы уедем так далеко, что даже Шаринган нас не найдет.       — Ты веришь ему? — Ино подняла на него глаза, полные тревоги. — Он стал... страшным, Шисуи. Я видела его глаза вчера. Он убьет её или спасет?       Шисуи долго молчал, перебирая пальцами её золотистые волосы. — Он спасет её, Ино. Даже если для этого ему придется уничтожить самого себя. Но сейчас... — он хитро улыбнулся, переворачивая её на спину и нависая сверху. — Сейчас у нас есть еще час, прежде чем мне придется вернуться в ад Кэгёна и надеть маску верного слуги.       Ино рассмеялась — искренне и чисто, и этот смех заполнил старый дом, на мгновение прогнав тени войны и предательства. В этом заброшенном поместье, среди бамбука и забытых звезд, они были по-настоящему счастливы, не зная, что в Кэгёне уже плетется петля, готовая затянуться на шеях всех, кто осмелился любить.