Кровавый шёлк Корё

***

X. Танец на Осколках Зеркал

***

      В древнем Корё, среди туманных хребтов и молчаливых храмов, седые мудрецы часто шептали своим ученикам горькую истину: сердце истинного воина, потерявшего свою любовь, не просто разбивается — оно перерождается. Оно закаляется в горниле невыносимого горя, становясь крепче самого чистого алмаза, но приобретая при этом смертоносный холод вечного льда. Это сердце больше не знает сомнений, оно не трепещет перед лицом врага и не согревается лучами весеннего солнца. Оно превращается в монолит, способный выдержать любой удар, но за эту неуязвимость платится страшная цена — способность чувствовать что-либо, кроме пульсирующей пустоты. Итачи Учиха, чье имя некогда было синонимом неземной грации, утонченного гения и надежды целого клана, теперь носил на своих плечах тяжелую, расшитую золотом мантию тирана. Она казалась непосильно тяжелой, словно была соткана не из шелка, а из грехов и проклятий тех, кого он растоптал на своем пути к власти. Его облик, когда-то излучавший спокойную мудрость, теперь внушал первобытный ужас. Каждое его движение было исполнено холодной, расчетливой угрозы, а в его глазах, лишенных привычного блеска, отражалась лишь бесконечная, выжженная пустыня боли. Его душа перестала быть источником света. Она превратилась в искаженное зеркало, выкованное из обсидиана и слез. В этом зеркале каждый, кто осмеливался взглянуть на него, видел лишь собственные страхи, свою слабость и отражение той неистовой ярости, которую Итачи обрушивал на мир. Эта ярость была его единственным топливом, его единственным оправданием для того, чтобы продолжать дышать в доме, ставшем для него склепом. Он окружил себя льдом, надеясь, что этот панцирь защитит его от воспоминаний о розовых волосах и нежном смехе, который теперь звучал лишь в кошмарах. Но даже самая совершенная броня имеет изъяны. Древние законы природы неумолимы: под самым толстым слоем льда всегда теплится едва заметная жизнь, и даже сквозь алмазную твердь рано или поздно пробиваются микроскопические трещины. Под нагромождением лжи, которую возвели Фугаку и Орочимару, под слоями фальшивых клятв и притворного подчинения, продолжал жить шепот. Это был едва слышный голос правды — тонкий, как нить паутины, но прочный, как сталь. Он вибрировал в самом воздухе Кэгёна, бился в висках Итачи во время бессонных ночей и ждал своего часа. Ведь правда — это единственная сила, способная разрушить даже те оковы, которые человек сам выковал для своей души, и превратить ледяной трон тирана в пыль.       Кэгён задыхался. Не от тумана или летнего зноя, а от страха, который стал новым воздухом поместья Учиха. После недели кровавых чисток и показательного брака наследника, никто не смел открыто возражать Итачи. Он правил, не поднимая голоса, но его молчание и пустые глаза были страшнее любого крика. Каждое утро над главным двором возвышались столбы дыма от поминальных костров, на которых сжигали свитки с именами тех, кто посмел усомниться в его решениях или просто вызвал его гнев. Итачи не щадил никого. На самом же деле он методично выкорчевывал любых сторонников Орочимару среди местных феодалов и вассалов клана, а также тех, кто открыто радовался «осквернению» его клана. Его сила, активированная почти постоянно, проникала в самую суть их душ, вытаскивая на поверхность скрытые предательства и грязные мысли. Он использовал свои Гендзюцу, чтобы сломить волю самых упрямых старейшин, заставляя их бредить на публичных собраниях, выставляя их на посмешище.       Фугаку наблюдал за этим с почтительной дистанции, ощущая странную смесь гордости и ужаса. Его сын стал именно тем, кем он хотел его видеть: безжалостным лидером, способным удержать клан на пике власти. Но в то же время Фугаку чувствовал, что Итачи ускользает от него. В каждом взгляде сына, в каждом его слове сквозила чуждость, отчуждение, которое не поддавалось контролю. В «Цветущем павильоне» царила гробовая тишина. Ён-Хва превратилась в призрак. Она тихо передвигалась по комнатам, словно тень, выполняя все ритуалы и обязанности наложницы. Итачи приходил к ней каждую ночь. Он брал её, прикасаясь к её душе. Главная наложница дарила ему свою нежность и теплые ночи.       Орочимару всё еще оставался в Кэгёне, под предлогом «оказания помощи» в поисках и «укрепления связей». Он постоянно мелькал на официальных приемах, его скользкий взгляд изучал Итачи, пытаясь понять, что за зверя он выпустил на свободу. На очередном банкете, устроенном в честь успешного подавления мятежа в северо-восточных землях, Орочимару подошел к Итачи с кубком саке.       — Мой юный господин, — прошипел он, его губы растянулись в хищной улыбке. — Вы превзошли все ожидания. Ваш клан сейчас непоколебим. Но... скажите, не терзает ли Вас прошлое? Шепот реки?       Итачи медленно повернулся к нему. В его глазах отразились пламя свечей, но они казались ледяными.       — Прошлое — это пепел. А будущее — это те, кто выживет, Орочимару-доно. Вы принесли мне хорошие вести о смерти моей жены. У меня нет причин сомневаться в Вашей честности.       Он сделал глоток саке, и его взгляд скользнул по Орочимару. В этот момент змеиный Саннин почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. Итачи был опасен не только своей силой, но и своей непредсказуемостью. Он был лишен человечности, и это делало его идеальным оружием. Но Орочимару был слишком хитр, чтобы не заметить тонкие, почти невидимые нити лжи, которые плел сам Итачи. Пока Глава Клана отстраивал свою империю страха, его единственный настоящий друг, Шисуи, вел свою собственную, тайную игру. Шисуи был одним из немногих, кто не верил в официальную версию смерти Сакуры. Он знал Итачи слишком хорошо, чтобы принять его бесстрастное согласие с трагедией. Однако Шисуи был ранен. Рана, полученная от Кисаме, всё еще давала о себе знать. Ему приходилось действовать осторожно, чтобы не выдать себя и не привлечь внимания сотен глаз Орочимару, которые, казалось, видели сквозь стены. Итачи замечал эти исчезновения. Шисуи, его самый верный лейтенант, всё чаще «уходил в разведку», «патрулировал границы», «выполнял секретные миссии». Возвращался он уставшим, порой с новыми ссадинами, но всегда с непоколебимым выражением лица. Однажды, во время совещания, Итачи пристально посмотрел на Шисуи.       — Шисуи, — произнес он, и в его голосе прозвучала нотка, от которой у других генералов холодело в груди. — Ты часто бываешь на границах. Что ты там видишь?       — Ничего необычного, Итачи-сама, — ответил Шисуи, не моргнув глазом. — Орочимару хорошо почистил свои хвосты. Никаких следов.       — Ты лжешь, — тихо сказал Итачи. — Твоя чакра едва заметно дрожит. Мой Шаринган не обмануть.       Шисуи сохранял спокойствие.       — Я всего лишь устал, господин. Я не спал двое суток, ища для Вас врагов клана.       Итачи отпустил его, но семя подозрения было посеяно. Он знал, что Шисуи был верен ему до глубины души, но его верность могла быть иного рода. Верность правде. Верность памяти о Сакуре.       Ночи Итачи были бессонными. Он не спал в постели, предпочитая сидеть у окна, глядя на темные силуэты деревьев, где, по его расчетам, могла бы находиться эта проклятая Бездна Шепотов. Его разум, всегда острый как бритва, теперь работал на износ, выстраивая многоходовые комбинации против Фугаку, Орочимару и собственного сердца. Он ощущал себя загнанным зверем. Сакура, покинув его, не спасла, а лишь толкнула его в бездну, где он был вынужден стать чудовищем, чтобы выжить. Он сгорел, превратившись в пепел ненависти, и теперь этот пепел оседал на каждом, кто осмеливался приблизиться.              Его отношение к Саске стало холоднее, чем когда-либо. Итачи практически не разговаривал с братом, отсылая его на изнурительные тренировки, которые граничили с пытками. Он хотел, чтобы Саске возненавидел его. Он хотел, чтобы Саске стал сильным, настолько сильным, чтобы однажды уничтожить того монстра, в которого превратился Итачи. И чтобы Саске никогда не повторил его ошибок. Однажды поздно ночью, когда поместье уже спало, Итачи, не в силах больше находиться в проклятом павильоне, решил провести ревизию личных вещей Шисуи. Это было грязным делом, предательством доверия, но Итачи, потерявший Сакуру, больше не верил в моральные принципы. Он хотел знать. Он должен был знать.       Покои его Друга были аскетичны, как и сам воин. Среди аккуратно сложенного обмундирования, свитков и скромных личных вещей, Учиха обнаружил потайной ящик под полом. Он неспешно открыл его. Внутри лежали карты, маршруты, пометки о заброшенных деревнях и монастырях. А на самом верху, среди этих бумаг, лежала тонкая, потемневшая от грязи и воды серебряная цепочка. Та самая, что он подарил Сакуре в день их свадьбы. Та самая, с маленькой нефритовой бусиной, которую он нашел в её вещах после «побега». Её бросили. Она лежала здесь, в ящике Шисуи. Она не была в Бездне Шепотов. Итачи сжал цепочку в кулаке. Металл врезался в его кожу. В этот момент, среди льда и пепла, в его сердце вспыхнула одна, единственная искра. Искра ярости. Ярости, направленной не на Сакуру, а на всех, кто лгал ему. На Орочимару. На Фугаку. И на себя самого, за то, что поверил. Он знал. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела. Она была жива. И Шисуи, его брат по оружию, всё это время знал об этом и скрывал от него правду. В глазах Итачи вспыхнул алый огонь Шарингана, а затем он перешел в Мангекьё. Отныне он не был просто тираном. Он был мстителем, одержимым одной целью: найти её и заставить всех заплатить за эту ложь. Кэгён еще не видел настоящей бури.       «Жива...»       Это слово прогремело в его голове подобно раскату грома, разрушая ледяную тишину его души. Весь тот аккуратно выстроенный мир жестокости, вся та ложь, которую он заставлял себя пить по каплям каждое утро, всё это рухнуло в одно мгновение. Если Сакура жива, значит, Орочимару не просто враг — он архитектор его личного ада. Значит, Фугаку и Микото, возможно, знали больше, чем говорили. А Шисуи... его единственный брат, его опора, всё это время носил у сердца доказательство того, что Итачи умирает зазря. Ярость, холодная и дистиллированная, начала подниматься из самых низов его существа. Это не была та хаотичная злоба, с которой он карал мятежников. Это была ярость хищника, который наконец-то учуял след своей добычи и своих предателей. Итачи медленно выпрямился. Его силуэт в пустых покоях Шисуи казался неестественно длинным и изломанным. Он не стал убирать цепочку на место. Он обмотал её вокруг запястья, скрыв под широким рукавом юката. Каждый шаг, который он теперь сделает по коридорам Кэгёна, будет шагом по тонкому льду, под которым бурлит океан мести. Он больше не был тираном, исполняющим волю клана. Он стал человеком, у которого украли смерть и подсунули фальшивую жизнь.       Взгляд Итачи скользнул к окну. Там, в ночной мгле, где-то за пределами поместья, Шисуи хранил свою тайну. Итачи чувствовал, как в его зрачках начинает вращаться Мангекьё. Он найдет их. Он вырвет правду из горла Шисуи, он сотрет в порошок Орочимару, и он вернет то, что принадлежит ему по праву крови и боли. Даже если для этого ему придется сжечь Кэгён до самого основания. Игра изменилась. Теперь он знал, что шепот правды был не галлюцинацией. Сакура не была призраком — она была реальностью, которую у него отняли. И Итачи Учиха был готов стать истинным дьяволом, чтобы вернуть свою погибель домой.

***

      Итачи вышел из покоев Шисуи, когда луна уже начала клониться к закату, окрашивая стены коридоров в призрачный, мертвенно-бледный цвет. Серебряная цепочка, обмотанная вокруг его запястья, жгла кожу, словно раскаленная проволока, напоминая о каждом вдохе лжи, который он сделал за последние недели. Но его лицо оставалось непроницаемым. Он запер свою ярость в самый глубокий подвал сознания, набросив на неё вуаль ледяного спокойствия. Чтобы переиграть таких мастеров обмана, как Орочимару и собственный отец, он должен был стать величайшим актером в истории Кэгёна. По пути к «Цветущему павильону» Итачи столкнулся с Микото. Она стояла на открытой галерее, глядя на ночной пруд, и её хрупкий силуэт казался почти прозрачным в лунном свете. Услышав его шаги, она вздрогнула и медленно обернулась.       — Ты поздно сегодня, сын, — тихо произнесла она. Её голос дрожал, и в нем слышалась невысказанная мольба. Она видела, каким монстром он стал, и эта вина медленно разъедала её изнутри.       Итачи остановился в двух шагах, не приближаясь.       — Дел в гарнизоне становится всё больше, мама. Порядок требует жертв, в том числе и сна.       Микото подошла ближе, её рука робко потянулась к его плечу, но замерла в воздухе, не смея коснуться черной ткани юката.       — Итачи... Ён-Хва плачет по ночам. Ты стал слишком суров. Пожалуйста, вспомни, что она лишь женщина, которая хочет быть любимой. Не превращай её жизнь в пепел только потому, что твоя душа выгорела.       Итачи посмотрел на мать. На мгновение в его глазах промелькнула странная, пугающая мягкость.       — Ты права, мама, — его голос стал бархатным, вкрадчивым. — Я был слишком поглощен своей болью. Пожалуй, пришло время уделить внимание той, кто делит со мной ложе.       Когда Итачи вошел в спальню, Ён-Хва не спала. Она сидела у окна, кутаясь в тонкую накидку, и её плечи мелко дрожали от ночной прохлады или от вечного страха, который стал её тенью. При его появлении она инстинктивно сжалась, ожидая холодных приказов или ледяного молчания. Но Итачи не прошел мимо. Он подошел к ней и, к её полному оцепенению, опустился на колени рядом.       — Ты замерзла, — произнес он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала теплота.       Ён-Хва подняла на него глаза, полные недоверия.       — Господин?..       Итачи протянул руку и медленно, почти благоговейно, коснулся её щеки. Его пальцы, еще недавно сжимавшие цепочку Сакуры, теперь нежно гладили бледную кожу наложницы. Он придвинулся ближе, сокращая расстояние, и Ён-Хва почувствовала его дыхание — оно больше не обжигало льдом.       — Прости меня, — прошептал он, убирая прядь волос с её лба. — Я был ослеплен гневом. Ты не заслуживаешь того холода, который я принес в этот дом.       Он наклонился и прикоснулся губами к её виску, а затем — к губам. Это был долгий, томительный поцелуй, наполненный притворной нежностью. Ён-Хва задохнулась от неожиданности, её сердце пустилось вскачь. Она не видела, что глаза Итачи оставались широко открытыми и абсолютно холодными. Он изучал её реакцию, её пульс, её дрожь. Он обнял её, притягивая к себе, и Ён-Хва, разрыдавшись от облегчения, уткнулась ему в плечо.       — Я так боялась Вас, Итачи-сама... я думала, Вы никогда не посмотрите на меня так...       — Тсс... — он гладил её по спине, глядя поверх её головы в темноту сада.       — Всё изменится, Ён-Хва. Теперь всё будет иначе.

***

      Утром Кэгён полнился слухами. Наложница сияла, Микото улыбалась, а Фугаку довольно кивал, видя, как сын «остепенился». Его бросила и предала его единственная любовь. Он не стал допрашивать Шисуи. Это было бы слишком просто и выдало бы его осведомленность. Вместо этого Итачи приказал своим самым преданным теням из АНБУ — тем немногим, кто подчинялся лично ему, а не Совету — установить круглосуточное наблюдение за каждым шагом Шисуи. Сам же Итачи начал «игру в слежку». Он использовал свои вороньи клоны и сложные системы зеркал в Гендзюцу, чтобы следить за передвижениями друга, не покидая поместья. Он видел, как Шисуи тайно встречается с Ино на окраине города. Он видел, как они обмениваются какими-то свертками и как Шисуи с опаской оглядывается по сторонам. Итачи сидел в своем кабинете, окруженный свитками, с идеально спокойным лицом, пока его разум анализировал каждый шаг предателя.       «Ты думаешь, что спасаешь её, Шисуи? Ты думаешь, что защищаешь её от меня? Ты не понимаешь... ты украл у меня не просто женщину. Ты украл у меня истину. И когда я найду ваше убежище, я не знаю, кто из вас пострадает больше — те, кто лгал мне из страха, или та, что бросила меня гнить в этом ледяном аду».       Итачи медленно сжал кулак, в котором всё еще была скрыта цепочка. План созрел. Он позволит Шисуи привести его прямо к ней. И тогда маска тирана станет его истинным лицом, но на этот раз — для тех, кто действительно заслужил его кару.

***

      Гроза собиралась над болотами весь вечер, тяжелая, удушливая, как предсмертный хрип. Воздух в заброшенной хижине был настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Внутри пахло сухими травами, догорающим углем и тем редким, хрупким теплом человеческой близости, которое в этом проклятом мире приравнивалось к преступлению. Сакура не спала. Она сидела на своей подстилке, прислонившись спиной к шершавой, пахнущей плесенью стене. Рана на плече больше не горела огнем, она превратилась в тупое, ноющее напоминание о том, что она всё еще жива. В полумраке она видела за перегородкой из камыша тени Шисуи и Ино. Они только что уснули. После бурной ночи, в которой было больше отчаяния, чем нежности, они лежали, сплетясь руками, словно пытались удержать друг друга в этой реальности. Тихий, мерный звук их дыхания должен был успокаивать, но Сакуру он лишь ранил. Каждый вздох за перегородкой напоминал ей о том, что её собственная жизнь — это выжженное поле, где больше никогда не взойдет солнце. Она посмотрела на свои руки. Они были бледными, почти прозрачными в свете угасающего очага. Она больше не была той девочкой-лекарем. В её взгляде поселился холод, который она раньше видела только у Итачи.       «Он сейчас с ней», — пронеслась в голове ядовитая мысль. «В золотом павильоне. На шелковых простынях. Он целует её так, как целовал меня, чтобы забыться. Или, может быть, он уже полюбил её?»       В этот момент тишину разорвал не гром. Это был звук, от которого у любого шиноби кровь застывала в жилах — звук рвущейся чакры. Дверь хижины не открылась — она просто перестала существовать, разлетевшись в щепки под ударом невидимой силы. Холодный ветер и первые капли дождя ворвались внутрь, мгновенно задув остатки очага. Сакура вскочила, её рука инстинктивно потянулась к ножу под подушкой, но она замерла, парализованная ужасом. В дверном проеме, на фоне вспышки молнии, стоял силуэт. Длинный черный плащ развевался на ветру, а в темноте горели два алых, пульсирующих провала. Мангекьё Шаринган.       — Шисуи... — голос Итачи был едва слышным, но он пробирал до костей, как погребальный звон.       Шисуи и Ино вскочили за перегородкой. Шисуи, полуодетый, мгновенно перекатился, выхватывая танто, но он не успел даже подняться на ноги. Пространство в хижине исказилось.       — Не двигайся, брат, — Итачи сделал шаг внутрь. Пол под его сапогами жалобно застонал. — Или я убью её раньше, чем ты моргнешь.       Его взгляд переместился на Ино, которая, прикрываясь обрывком одеяла, смотрела на него расширенными от ужаса глазами. Но затем его взор медленно, невыносимо медленно повернулся к Сакуре. Она стояла неподвижно. Её сердце колотилось так сильно, что ей казалось, будто оно сейчас разорвет грудную клетку. Она видела его. Спустя вечность боли и кошмаров, он стоял перед ней. Но это был не её Итачи. На его лице не было ни капли сострадания. Он выглядел как карающий бог, сошедший со страниц древних свитков. Его кожа казалась белой, как мрамор, а губы были сжаты в тонкую, жестокую линию.       — Значит, это правда, — произнес он, и в его голосе прорезалась такая ядовитая горечь, что Сакура невольно отшатнулась. — Ты здесь. Гниешь в этой яме, пока я превращаю клан в руины, чтобы смыть твой позор.       — Итачи... — выдохнула Сакура, и его имя обожгло ей горло.       — Молчать! — рявкнул он, и чакра в комнате стала настолько тяжелой, что Ино вскрикнула, прижимаясь к Шисуи. — Ты позволила им верить в твою смерть. Ты позволила мне касаться другой, пока ты... — он перевел взгляд на Шисуи, и в его глазах вспыхнуло безумие. — Ты доверила свою жизнь ему? Ты доверила секреты клана тому, кто спит с твоей подругой, пока ты наблюдаешь из угла?       Шисуи встал перед Ино, закрывая её собой. Его лицо было бледным, но решительным.       — Итачи, остановись. Она спасалась. Она не могла вернуться. Орочимару убил бы её прямо на пороге поместья!       — И ты решил, что имеешь право решать за меня?! — Итачи внезапно оказался прямо перед Шисуи. Движение было настолько быстрым, что никто не заметил его. Он схватил Шисуи за горло и прижал к стене, приподнимая над полом. — Ты лгал мне в лицо. Ты смотрел, как я принимаю наложниц, как я схожу с ума от тишины в своих покоях. Ты принес мне её цепочку, Шисуи. Ты принес её как трофей своего предательства.       — Итачи, отпусти его! — Сакура бросилась вперед, вцепляясь в руку Итачи, но он даже не шелохнулся. Его рука была как стальной рельс.       Он повернул к ней голову. Расстояние между их лицами было всего в несколько дюймов. Сакура увидела в его глазах не только ярость, но и бездонную, черную дыру страдания, которую он скрывал за маской тирана.       — Ты думала, я не найду тебя? — прошептал он, и его дыхание коснулось её губ. — Ты думала, что можешь просто уйти и стать призраком? Нет, Сакура. Ты — моя. Живая или мертвая, оскверненная или чистая. Ты принадлежишь мне. И если ты выбрала этот гнилой дом вместо моего плеча... я сожгу этот дом вместе с тобой.       Он разжал руку, и Шисуи рухнул на пол, хватая ртом воздух. Итачи медленно обвел взглядом хижину, Ино, жмущуюся к стене, и Шисуи, который пытался подняться.       — Уходите, — бросил он Шисуи и Ино. — Убирайтесь, пока я не передумал.       — Мы не оставим её! — крикнула Ино, но Шисуи перехватил её руку, качая головой. Он видел Мангекьё Итачи. Он знал, что сейчас Итачи не контролирует себя. Оставаться — значило умереть всем троим.       Когда Шисуи и Ино скрылись, в хижине остались только они двое. Гром наконец-то ударил прямо над головой, сотрясая стены. Итачи подошел к Сакуре. Он не ударил её, не коснулся грубо. Он просто взял её за лицо обеими руками, заставляя смотреть на свои алые глаза.       — Теперь мы одни, — произнес он, и в его голосе проскользнула пугающая нежность. — Ты вернешься в поместье. Но не как госпожа. Ты будешь моей тайной. Моим личным проклятием. Ты будешь смотреть, как я сплю с Ён-Хва, ты будешь слушать, как клан называет тебя предательницей. Это будет твоя плата за ложь.       Он наклонился и прижался своим лбом к её лбу.       — Я ненавижу тебя за то, что ты жива. И я люблю тебя так сильно, что готов убить каждого, кто узнает об этом.       За окном начался ливень, смывая следы крови и надежды. Ночь тирана только начиналась. Девушка не без помощи своего тайного гостя мгновенно потеряла сознание и упёрлась в когда-то такое знакомое тело.

***

      Кэгён встретил Итачи гробовым молчанием. Он пронес бесчувственную Сакуру через тайный ход, скрытый под корнями старой сосны, прямо в подземелья своего крыла. Он не бросил её в камеру — он уложил её на мягкие футоны в потайной комнате, защищенной печатями, которые не пропустили бы даже взгляд Бьякугана. Но ярость не утихла. Она требовала крови того, кто предал его доверие.       Шисуи ждал его на тренировочном полигоне «Воющего ущелья» — там, где они мальчишками давали клятву защищать Кэгён и друг друга. Он стоял под проливным дождем, не обнажая меча. Итачи появился из вихря вороньих перьев. Его Шаринган горел во тьме, как два угля. Без единого слова он бросился в атаку. Это не был тренировочный бой. Клинок Итачи звенел, высекая искры из танто Шисуи, а удары были направлены на поражение.       — Ты думал, что ты мудрее меня?! — Итачи нанес серию сокрушительных ударов, заставляя Шисуи отступать к обрыву. — Ты смотрел, как я гнию заживо, зная, что она дышит?!       Шисуи только защищался. Он принял удар ногой в грудь, отлетел к скале, но тут же встал, сплевывая кровь.       — Я смотрел, как ты становишься тем, кем должен был стать! — выкрикнул Шисуи. — Если бы ты узнал раньше, ты бы бросил всё! Ты бы пошел против Орочимару в открытую и погиб бы, Итачи! И она бы погибла вместе с тобой!       Итачи замахнулся для решающего удара, но Шисуи не поднял меч. Он раскрыл руки, подставляясь под лезвие. Клинок Итачи замер в сантиметре от горла друга.       — Убей меня, если это утолит твою боль, — тихо сказал Шисуи. Его голос больше не дрожал. — Но знай: я делал это не для себя. Ино вытащила её из ада. Я лишь пытался сохранить то, что осталось от её души. Ты видел её глаза, Итачи? Она не хотела возвращаться. Она боялась, что её позор уничтожит тебя. Мы оба пытались тебя спасти — она своим уходом, я своим молчанием.       Итачи задрожал. Его рука, державшая меч, опустилась. Весь ледяной фасад тирана, который он так старательно возводил, начал трескаться.       — Она... она ненавидит меня? — прошептал он, и в этом вопросе было столько детской уязвимости, что Шисуи подошел и положил руку ему на плечо.       — Она любит тебя. Но она сломлена. И то, что ты сделал сегодня — то, как ты вырвал её из того убежища — только подтвердило её страхи. Ты стал для неё тем самым законом клана, от которого она бежала.       Дождь начал стихать. Два сильнейших воина Учиха стояли друг напротив друга, опустошенные и израненные — не столько сталью, сколько правдой.       — Орочимару знает? — спросил Итачи, убирая меч в ножны.       — Он подозревает, что я что-то скрываю, но он не нашел их. Если он узнает, что она в поместье...       — Он не узнает, — отрезал Итачи. — Она под моей защитой.       Шисуи кивнул, понимая тяжесть сделки.       — Я буду твоими глазами и ушами снаружи. Я позабочусь об Ино — она тоже в опасности. Но пообещай мне одно, Итачи...       Итачи обернулся, его взгляд снова стал жестким.       — Что?       — Не превращай её плен в кошмар. Если ты запер её, чтобы спасти — спасай любовью, а не цепями. Иначе ты действительно потеряешь её, даже если она будет в соседней комнате.       Итачи ничего не ответил. Он растворился в ночи, направляясь обратно к той, которую он вернул из мертвых, но так и не смог простить.

***

      Тьма в подземельях Кэгёна была иной, чем в лесной хижине. Она не пахла дождем или прелой листвой; она пахла холодным камнем, старым железом и безнадежностью. Когда Сакура открыла глаза, её первым ощущением была дезориентация. Под ней не было жесткой соломы — она лежала на шелковых футонах, но воздух вокруг был спертым, лишенным движения. Она приподнялась, чувствуя свинцовую тяжесть в затылке — следствие удара Итачи. Комната была роскошной, но это была роскошь склепа. Ни окон, ни дверей в привычном понимании, лишь гладкие стены, исписанные защитными фуиндзюцу, которые мерцали едва заметным багровым светом.       — Итачи... — прошептала она, и её голос эхом отразился от стен.       Внезапно одна из стен дрогнула. Поверхность камня стала прозрачной, словно водная гладь, превращаясь в огромное окно, выходящее в... «Цветущий павильон». Сакура замерла, прижав ладонь к холодному стеклу этой магической преграды. То, что она увидела, ударило её сильнее любого куная. В павильоне было светло и душно от ароматов. Итачи сидел на возвышении, облаченный в парадное черное кимоно с гербом веера. У его ног, облаченная в прозрачный алый шелк, сидела Ён-Хва. Она выглядела иначе, чем в то утро — в её движениях появилась уверенность, а на губах играла торжествующая улыбка.       — Ты сегодня удивительно щедр на внимание, Мой Господин, — промурлыкала она, поднося к его губам чашу с вином.       Итачи принял кубок, его пальцы на мгновение переплелись с её пальцами. Сакура видела его лицо — оно было спокойным, почти безмятежным. В нем не осталось и следа той ярости, которую он выплеснул в хижине.       — Клан требует жизни, Ён-Хва, — голос Итачи, усиленный печатями, раздался прямо в голове Сакуры. — Прошлое мертво. Оно сгнило в реке, и я больше не намерен оглядываться на тени. Мой отец прав: величие Учиха стоит выше личных слабостей.       Сакура видела, как Итачи притянул наложницу к себе. Это не было грубо. Напротив, в его движениях сквозила ленивая, властная нежность, которая убивала Сакуру медленнее и вернее, чем яд. Он коснулся губами шеи Ён-Хва, и та издала тихий, довольный вздох.       — Вы наконец-то забыли ту... простолюдинку? — прошептала Ён-Хва, распуская завязки его пояса.       Итачи на мгновение замер. Он посмотрел прямо перед собой — точно туда, где за невидимой стеной сидела Сакура. Его взгляд был пустым, как у статуи.       — Харуно Сакура была ошибкой моей юности, — произнес он четко, разделяя каждое слово. — Красивой игрушкой, которая сломалась при первом же испытании. Ты же — законная мать моих будущих детей. Ты — будущее этого клана.       Она была вынуждена смотреть. Это была идеальная пытка, придуманная человеком, который знал каждое её слабое место. Итачи повалил Ён-Хва на подушки, и свет свечей подчеркивал его атлетичное тело, которое теперь принадлежало другой. Он не скрывал своей страсти, он демонстрировал её, словно выжигая в памяти Сакуры каждую деталь своей измены. Для Сакуры это стало окончательным крушением. Она видела не тирана, который спасает её, а мужчину, который окончательно выбрал сторону. Он выбрал Фугаку, он выбрал Орочимару, он выбрал величие крови вместо любви к той, кого заклеймили позором.       Когда в павильоне погасли свечи, оставив лишь приглушенные звуки и тяжелое дыхание, прозрачная стена в темнице Сакуры снова стала глухим камнем. В комнату вошел Итачи. Он выглядел безупречно, его одежда была в порядке, словно он только что вышел с совета старейшин, а не из постели наложницы. Он не подошел к ней. Он остался стоять у входа, окутанный тенями.       — Зачем?.. — голос Сакуры сорвался на хрип. — Зачем ты притащил меня сюда? Убей меня, если я тебе мешаю.       — Мертвые не приносят пользы, — бросил он. — Ты будешь сидеть здесь. Ты будешь видеть, как я строю этот мир без тебя. Ты хотела спасти меня ценой своего исчезновения? Что ж, считай, что тебе это удалось. Для всего мира ты мертва. Для меня ты — лишь напоминание о том, как опасно доверять чувствам.       Он развернулся, чтобы уйти.       — Итачи! — она бросилась к нему, но наткнулась на невидимый барьер чакры. — Ты ведь любил меня!       Итачи остановился, не оборачиваясь.       — Любовь — это сказка для тех, у кого нет ответственности за тысячи жизней. Я — Учиха. Я — щит этого клана. А ты... ты просто тень, Сакура. Привыкай к темноте.       Он вышел, и тяжелая дверь захлопнулась с лязгом, который окончательно похоронил надежду в сердце девушки. Итачи шел по коридору, и его лицо оставалось неподвижной маской, но под его рукавом серебряная цепочка Сакуры так сильно впилась в запястье, что кровь пропитала ткань.