Рыцари тоже умеют любить

Человеку нужен человек. Не всякий и не первый встречный — именно тот, кто способен быть услышанным и услышать в ответ. Можно быть одиночкой. Можно уметь проводить время с собой — разумно, бережно, даже с удовольствием. Минхо этому научился. За три года он привык к тишине, освоил её, сделал своей. Он говорил с людьми, бывал среди шума и лиц, но ни один разговор не задерживался внутри — не цеплял, не оставлял следа. Было ли дело во времени, в манере, в отсутствии желания — он не знал. Да и перестал искать ответ. Одиночество стало привычным, почти удобным. Безопасным. И всё же — человеку нужен человек. Джисон каким-то образом занял в нём место. Не громко, не резко — просто оказался там. Тот, рядом с кем хотелось говорить. Не заполнять паузу, а быть. Присутствовать. Минхо ловил себя на том, что ждёт этих разговоров. Что тишина без него снова становится просто тишиной, а не убежищем. Что мысли, прежде замкнутые, ищут выхода — и находят его не в словах, а в чьём-то внимательном взгляде, в коротких репликах, в самом факте чужого присутствия. Он не называл это потребностью. Не позволял себе таких слов. Но знал: если Джисон исчезнет — что-то в нём снова опустеет. И к этой пустоте он уже не будет готов. Что тянуть-то — так и случилось. Сперва было странно после отъезда Морланда. Пусто, чтоль, или может тихо. Понятия своему чувству Минхо дать не мог — он ощущал недостачу, но не знал, как это описать. Его собеседника, его друга — если так уж сказать — просто нет рядом. Некого, кто бы подразнил, повыводил из себя, послушал, похвалил, подержал, рассказал что-то интересное, заставил улыбаться. Но не только пустота его преследовала в течение первых двух недель. Ещё и тревога. Сильная. Каждый раз перед сном — одни и те же вопросы: «Он ведь не ранен? А он сыт? А ему не холодно? Он ещё жив?» Спать стало трудно. У Минхо и раньше были проблемы с надумыванием лишнего, а отъезд Джисона только усилил и показал истинный размер беды. Он не разделял удовольствие курения. Конечно, иногда, чтоб расслабиться немного, табак помогал. Но теперь это немного переросло — одна трубка с утра, две, а то и три ночью. До того состояния, пока голова не закружится и его просто выключает. В неком роде только благодаря табаку он и спит. Да и не только для сна он курил. С самого начала после возвращения с Гранд-тура рядом с ним был Морланд. Все полгода он был рядом — разделял жалобы на отца, помогал терпеть дворцовые дела… Но вот его нет больше рядом — и вдруг стало ужасно тяжело. После целого дня побегушек, выхода в свет, бесед, решений, ответственности — всё, чего ему хотелось вечером, — кому-то пожаловаться, как он к тому привык. Да вот кому не было. Усталость накрывала очень быстро, ему хотелось спать, но он не мог уснуть — мучался от своих же мыслей, нормально не отдыхая. А завтра новый день — такой же, как и предыдущий. И усталость ещё больше накрывает, и снова никакого нормального сна. По чуть-чуть и по чуть-чуть — и даже за всего две недели состояние здоровья ухудшилось. Миссис Харпер первая, кто очень сильно забеспокоилась. Сидела рядом вечерами в тишине, пока Минхо курил. Давала от врача травяные чаи и лекарства. Выпрашивала у него многое. А Минхо вдруг побоялся говорить. Что ему сказать? Что он места себе не находит, беспокоится до дрожи в душе, скучает, сваливается от усталости без поддержки, тоскует по смеху, по разговорам с рыцарем? Ему это звучит нелепо. Нелепо романтично. Как какая-то мадам, проводившая своего возлюбленного, и теперь тоскует без него. К тому, что это так, он тоже пришёл в одной из бессонных ночей. Он много думал над своими эмоциями — и, учитывая сколько любовных романов он прочёл, все свои переживания на данный момент авторы так же описывают девицам к своим возлюбленным. Это осознание слегка пугало Минхо. А может, и не слегка. Ведь две недели — это очень малый срок, а он серьёзно места себе не находит. Эти эмоции почти равносильны той силе, что была, когда он потерял мать. Но тогда он был ребёнком — ему было грустно, и он скучал по ней. В свои годы он не анализировал вовсе эмоции, что испытывал. Но он помнит, как сильны они были. И сейчас — очень близкое к той силе чувство. Джисон — не просто друг? Он хотел забыть про существование этой мысли. Перестать думать вовсе обо всём и просто заглушить мозг хоть на час. Два раза он был на аудиенции с капитаном после отъезда Джисона. Первый привёл его в ужас. Узнав план, который выдвинул Морланд там, хотелось просто кричать о его безумстве. Кинуться врагу в пасть — вот как он считал это. Он чуть не упал прямо перед отцом — вдруг побледнел и ослабел. Второй отчёт был таким же не менее тревожным. Слова командира о том, что наши войска прорвались на французов. Но ни вестей — то ли всё хорошо, то ли французы их прижимают. Отчёт оставил в подвешенном состоянии. В потоке жизни — до следующего прихода командира. Иногда ему удавалось избежать тревожных мыслей — когда он скрупулёзно вырисовывал детали на портрете Морланда. Морщинку, складочку, блик — всё должно было быть идеально. И в моменте сосредоточения он старался думать лишь о том, как сделать этот портрет живым, чтоб по приезде, увидев портрет, у Морланда перехватило дыхание. Да, именно этого он и хочет. Восторга в глазах прелестных. Улыбки. Вот эта мысль, в отличие от других, заставляет улыбаться.

***

Минхо наведался к доктору, как того и просил Джисон, 18 декабря. Забрал у того мазь, лавандовые масла с опиумом, травяной чай расслабляющий и пару бутыльков с лекарствами, намешанными от лекаря. Минхо, просто видя все эти бутыльки, мог только представить, насколько больна мать Джисона. 21 декабря Минхо готовился усердно с утра. Перевязь с лекарствами, немного еды, одежда обычно из лучших тканей сменена на хлопок и накрыта сверху плащом — чтоб, выезжая даже со двора, было не видно, во что он одет. Благо на улице зима и снег метёт — подозрений на его внешний вид нет. Делая всё втайне, вопросов «куда он» не получил. Не хотелось ещё думать, что за отговорку придумать. Да вот то, что его нет во дворце, точно всплывёт за его отсутствие — и все вопросы полетят на слуг и миссис Харпер. Но он немного пренебрежительно отнёсся к этому. Он переживал. Конечно, он переживал. Первая причина тому — Джисон просил не светиться, и он боялся, что всё равно его заметят как принца на окраинах. Вторая причина — матушка, которая, как сказал Джисон, так и презирает, что тот служит тому, кто отобрал у неё сына. А Минхо — сын того, кто отдал тот указ. Он наследник, не просто сын. Он переживал насчёт презрения миссис Морланд. Боялся: вдруг та его, несмотря на соглашение, даже на порог не пустит — а значит, он не сможет выполнить просьбу Джисона, подведёт его. Два часа скачки по холоду, снегу, метели до самых окраин Лондона — эти мысли преследовали его, конечно. Он заехал в пригород, полный грязи и слякоти из-за снега, смешавшегося с землёй; в воздухе — дым от шахт. Сперва он потерялся, ища нужный дом — ведь из таких здесь куча, как указал на то Джисон. Но завидев красный горшок на заборе — один лишь намёк от Джисона — он спешился у того дома. И всё же он отличался от других. Был более цел, залатан, крыша новая, если сравнивать с другими. Доски немного всё равно ветхие — но лучше, чем у других. Привязав коня к забору, забрав перевязь со всем, Минхо аккуратно открыл калитку, подошёл к двери и сперва постучал пару раз. Когда ответа не последовало, он замялся недолго — не уверен, правильно ли будет просто войти вот так сейчас или нет. Но долго он не стоял — дверь открылась не сразу — скрипнула, будто нехотя, и на пороге появилась женщина лет шестидесяти с лишним. Худая, сгорбленная, но спина всё ещё держалась прямо — как у человека, который всю жизнь привык не гнуться. Седые волосы стянуты в тугой узел, лицо изрезано морщинами, но глаза — тёмные, цепкие, живые — сразу нашли Минхо и впились в него, как иглы. Она не поклонилась. Не сделала реверанса. Просто стояла, опираясь на косяк, и смотрела. Минхо снова почувствовал себя не наследником, не принцем, а просто чужаком на чужом пороге. Плащ, который он накинул поверх простой одежды, уже промок от снега; капли стекали по воротнику и холодили шею. Перевязь с лекарствами оттягивала плечо. — Добрый день, мэм, — начал он тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал от холода и нервов. — Меня зовут… Минхо. Джисон просил передать вам это. Он чуть приподнял перевязь, показывая. Женщина не шелохнулась. Только взгляд скользнул по его лицу, задержался на глазах, потом опустился ниже — на руки, на плащ, на сапоги, заляпанные грязью и снегом. — Знаю, кто ты, — сказала она наконец. Голос низкий, хрипловатый, но без дрожи. — Сын короля. — Да, — Минхо сглотнул. Она молчала ещё несколько секунд — так долго, что он уже подумал: сейчас дверь закроется перед его носом. Но вместо этого она чуть отодвинулась. — Заходи. На пороге нечего мокнуть. Мороз на улице. Он шагнул внутрь, пригнувшись под низкой притолокой. Внутри пахло травами, дымом, мокрой шерстью и чем-то кислым — старым деревом, которое отсырело и не просыхает. Комната маленькая, низкий потолок, одна лампа на столе, огонь в очаге едва тлеет. На лавке у стены — аккуратно сложенное одеяло, рядом костыль. Она закрыла дверь, прошла к очагу, не глядя на него, подбросила пару поленьев. Пламя лизнуло дерево, осветив её профиль. — Садись, — кивнула на табурет у стола. — Только плащ сними, а то пол мне зальёшь. Минхо послушно стянул мокрый плащ, повесил на крюк у двери. Перевязь положил на стол — осторожно, будто это стекло. — Вот… мази, масла, чай. Доктор Гарольд передал. Сказал, что дозу увеличивать не надо, пока суставы не начнут меньше гореть. И… — он замялся, — он просил передать, что через три дня снова придёт сам. Перед Рождеством. Женщина подошла, открыла перевязь, перебрала склянки пальцами — медленно, внимательно. Потом подняла взгляд. — А сам-то чего пришёл? — спросила прямо миссис Морланд. — Мог бы слугу послать. Или письмо. Минхо опустил глаза на свои руки — всё ещё в пятнах краски, которую он не успел отмыть перед выездом. — Он просил, чтоб я сам. Чтоб поговорил с вами. Чтоб… посидел час-два. — Посидел. Как будто я кошка, которую гладить надо, чтоб не скучала, — она хмыкнула — коротко, без улыбки. Минхо невольно улыбнулся — уголком губ, виновато. — Он так и сказал. Почти слово в слово. Женщина посмотрела на него дольше, чем раньше. Потом отвернулась к очагу, поставила медный чайник. — Садись, говорю. Ноги-то промокли, небось. Он сел. Табурет скрипнул. Тишина повисла — не враждебная, но и не тёплая. Просто тяжёлая, как сырой воздух в комнате. Она насыпала травы в кружку, залила кипятком. Поставила перед ним. — Пей. А то простынешь — и будешь потом лежать, как я. Минхо взял кружку — тёплую, пахнущую мятой и чем-то горьким, — Спасибо. Она села напротив — медленно, придерживаясь за край стола. Нога в шерстяном чулке вытянулась вперёд, не сгибаясь. — Он тебе доверяет, — сказала вдруг. Не вопрос. Утверждение. Минхо кивнул. — Да. — А ты ему? Он поднял взгляд — быстро, почти испуганно. — Да. Она долго молчала. Потом тихо, почти шёпотом: — Он перед отъездом приходил. Сообщил, чтоб тебя ожидала. Что ты придёшь. — Я пришёл. — Я вижу, не слепа ещё, — она посмотрела в огонь, — Он всегда был такой. С детства. Если кто-то грустил — он рядом садился и молчал. Просто был. А потом начинал дурачиться, пока тот не улыбнётся. Когда младше был, до того как в ряды войск вступил, всю малышню в деревне развлекал. И нянчился, и веселил. К кому сейчас ни подойди — юноше в деревне — и спроси, кто тебя на плечах носил, все в один голос ответят одно. Минхо улыбнулся — слабо, но искренне. Джисон добрый. Очень добрый душой. И мысль о том, что он такой безумный офицер, идущий напролом, убивающий ради страны — вовсе не вяжется. Или может, вяжется — но очень тяжело. — Он у вас очень хороший, миссис Морланд. Вовсе не потерял добросердечность, данную всем с детства. Не изменился. — Изменился, — возразила она. — Стал тише. Тяжелее. Война любого сломает. Но вот эта часть… — она постучала пальцем по столу, — эта осталась. Он всё ещё садится рядом, может уже не молчит, но словами заставляет чувствовать. Минхо опустил взгляд в кружку. — Мне без него во дворце тяжелее стало. Он хороший… — засомневался он лишь на секунду, как правильно назвать и не солгать своим чувствам, да вот не солгать не получилось, — …друг. — Он такой, не поспоришь, — ответила она просто. Они посидели молча некоторое время, распивая чай. После некоторого времени миссис Морланд встала — медленно, опираясь на стол. — Пойдём на рынок. Он просил, чтоб я не сидела одна. А ты — чтоб я не сидела голодная. Минхо вскочил, помог ей надеть старый тёплый платок. — Я понесу корзину. — Конечно, понесёшь. Само собой разумеется, — ответила фамильярно, слегка усмехнувшись. — А торговаться буду я. Ты слишком мягкий. С тебя втридорога сдёрут. — Хорошо. Торгуйтесь сколько угодно, — Минхо улыбнулся ей шире, накидывая плащ на плечи. Они вышли на улицу. Снег всё ещё падал — мелкий, колючий. Женщина опёрлась на его руку — не сильно, но твёрдо. — Не бойся, — сказала она вдруг. — Он вернётся. — Откуда вы знаете? — Минхо посмотрел на неё — удивлённо. Она пожала плечами. — Потому что обещал. А он обещаний не нарушает, — голос уверен, как никогда. — Тогда я тоже подожду, — Минхо кивнул — медленно, будто пробуя эти слова на вкус. Она посмотрела на него сбоку — с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Конечно. Иного не остаётся. И они пошли по заснеженной улице — старуха и принц, который сегодня был просто человеком, идущим за чужой матерью на рынок.

***

После рынка и покупки продуктов, вернувшись в хижину, женщина наготовила им немного: кашу пшеничную, немного бульона с овощами да варёных яиц. Не густо и уж точно не королевский приём. Но было съедобно. Конечно, можно сказать, что-то такое он мало ел — во время путешествий он бывал в деревнях, посещал семьи и ел такое. Не сказать, что ему очень-очень вкусно, но и не сказать, что это вовсе есть нельзя и это отвратно. И, конечно, ради вежливости и из приличия он съел всю порцию, что насыпали. — Не стоит, — настаивала женщина, пока Минхо уже держал в руках мазь. — А я говорю — стоит. Меня Джисон просил. Я не могу не исполнить его поручение. И вам самим будет трудно дотянуться, — настаивал в ответ Минхо, уже ставя стульчик перед кроватью, садясь на него и похлопывая по коленям. — Где это видано, чтоб принц ноги женщине мазал да массировал-то, а? Это жутко неудобно. Уж поймите меня. — Видано там же, где и принц обедает в деревне. Не стоит вам надумывать. Закройте глаза просто и представьте, что я — это не я. Я хочу помочь вам, прошу, — дальше продолжал Минхо всё равно, сложив хлопковую ткань вдвое и положив на колени себе; и женщина сдалась, но сделала то, что предложил принц: закрыла глаза и подняла больную ногу на колени Минхо. Она тихо вздохнула, когда холодная мазь коснулась её ноги; лавандой запахло на весь дом. — Знаете, я так удивился, когда Джисон сказал, что уезжает. Король приказа не давал же. А после он мне рассказал, что не хочет, чтоб повторилось то, что было раньше. Ведь людей на фронте нам и сейчас не хватает. Потому он самостоятельно с моим отцом говорил и предложил свой отъезд, — начал говорить Минхо медленно, размазывая мазь по ноге, боясь даже чуть сильнее надавить, чем можно. — Самопожертвование — это в его духе. Счастье своё в сторону откинет, если есть обязанность другая. Иногда думаю, что через чур добрым он у меня вырос, — тише, раздумчиво ответила женщина. Уголки губ Минхо приподнялись; он кивнул. — Верно. Возможно, лишь слегка чересчур.